Шипы для семерых

«В твоём доме больше нет мест, где ты один. Даже твоя боль — теперь их развлечение».

Сынмин проснулся от того, что не мог повернуться на спину. Низ живота ещё ныл от вчерашнего, но настоящая боль гнездилась ниже — там, где широкая ладонь Чанбина опустилась вчера с унизительным шлепком. Он сел на диване, морщась. Джинсы, в которых он вчера рухнул не раздеваясь, больно врезались в отёкшую кожу. Сынмин осторожно провёл ладонью по ягодице и зашипел — даже лёгкое прикосновение отзывалось жжением. — Идиот, — прошептал он себе. — Просто идиот. Не надо было дерзить. Он кое-как стянул джинсы, оставшись в одних трусах, и подошёл к маленькому осколку зеркала, висящему на стене. Повернулся боком, задрал край белья. На правой ягодице алел чёткий отпечаток — вся ладонь Чанбина, пальцы растопырены, следы наливались фиолетовым по краям. Не синяк, нет — просто сильное раздражение, которое обещало превратиться в болезненный ушиб к вечеру. — Хорошо хоть не ремнём, — горько усмехнулся Сынмин. И тут же себя одёрнул: — Что я говорю? Какое «хорошо»? Он проковылял на кухню, где в аптечке нашёл тюбик с ихтиоловой мазью и алоэ — от отёков. Кожа на ягодицах была горячей, припухшей. Каждое движение при ходьбе напоминало о вчерашнем унижении. Сынмин выдавил немного геля на пальцы и, стоя в коридоре, начал осторожно втирать мазь. Процесс был мучительным — холодное алоэ на горячую кожу вызвало дрожь, смешанную с облегчением. — Дурак, — повторял он, массируя покрасневшую плоть. — Дурак, дурак, дурак. Нельзя провоцировать альф. Особенно таких. Он не заметил, как его рука задержалась на месте шлепка дольше, чем нужно. В этом прикосновении не было ничего эротичного — только усталость и боль. Но где-то глубоко, на самом дне сознания, шевельнулась мыслишка: а если бы не больно? если бы просто... Сынмин тут же её подавил, зашипел и вытер руки о старую футболку. Он пошёл в ванную, чтобы смыть остатки геля, и там его настиг ужас. Камера. Маленькая, чёрная, блестящая линза выглядывала из вентиляционной решётки, как глаз дьявола. Сынмин заметил её не сразу — только когда наклонился над раковиной и на мокром кафеле увидел чужое отражение. Он медленно поднял голову. Зрачок объектива смотрел прямо на него. Прямо на его голые ноги. На трусы, натянутые на воспалённой ягодице. На то, как он только что втирал мазь в чужой отпечаток. Сынмин замер. Сердце сначала ухнуло в пятки, потом взбесилось, застучало рёбра. В ушах зашумела кровь. — Нет… — выдохнул он. — Нет. Нет. Нет. Он сорвал решётку с такой силой, что треснул пластик. Камера была крошечной — размером со спичку — приклеенная на промышленный клей. Рядом, прилепленная к стене, блестела тонкая плёнка — контактный микрофон. И ещё один, поменьше, на углу полки с шампунями. Они видели. Всё. Как я спал. Как ходил в туалет. Как мылся. Как плакал ночью. Как трогал себя, пытаясь заснуть. Как сейчас мазал мазью свой зад. Сынмина вырвало желчью в унитаз. Он стоял на коленях, дрожа, и тихо скулил, как раненый зверёк. Потом его прорвало — он начал крушить всё вокруг. Сорвал зеркало, разбил стакан с зубными щётками, вырвал душ из шланга. — Зачем?! — кричал он в стены. — Что я вам сделал?! Никто не ответил. Только тихо жужжала вырванная камера, мигая красным светодиодом — запись продолжалась. Даже отсоединённая от решётки, она всё ещё работала от встроенной батареи. Сынмин раздавил её каблуком. Потом нашёл молоток в ящике с инструментами и принялся методично сдирать всё, что могло быть подозрительным. Розетки — долой. Плинтусы — на слом. Люстра — треснула, посыпавшись стеклом. В плафоне он обнаружил второй микрофон, примотанный синей изолентой. — Сволочи, — всхлипывал он, разрывая провода. — Сволочи, сволочи, сволочи. Когда он добрался до подсобки магазина, сил почти не осталось. Но даже в цветочном холодильнике, у трубы с водой, он нашёл ещё один жучок. И тогда его пробил настоящий озноб. Он выбежал на улицу в чём был — босиком, в растянутой футболке и трусах, не замечая холода. Улица была почти пуста. Только чёрный «Хёндэ» напротив — тот же, что вчера. — Вы смотрите?! — заорал Сынмин, размахивая руками. — Смотрите, да?! Нравится? Что вы там увидели? Мальчика, который мажет зад после вашего удара?! Машина не шелохнулась. Тонированные стёкла таили насмешку. Кто-то из прохожих засеменил прочь, делая вид, что не заметил безумца. Сынмин стоял посреди тротуара, дрожа от холода и унижения, пока не заметил, что на втором этаже напротив, в окне, кто-то стоит. Силуэт. Альфа — слышно по широким плечам. Силуэт поднял руку и помахал. Медленно, издевательски. Сынмин вбежал обратно. Он запер дверь, задвинул засов и спустился в подвал под лестницей, где не было окон. Там было темно, сыро и пахло цементом. Сынмин сел в угол, обхватил колени и замер, стараясь дышать как можно тише. Но телефон, который он оставил наверху, всё равно был слышен. Он звонил и звонил. Сынмин не отвечал. Тогда пришли сообщения — одно за другим: 12:03 — «Мы видели, как ты мазал попку. Красиво двигал пальцами. Просто красиво. Чанбин доволен своей работой» 12:05 — «Ты разбил камеру. Жалко. Но у нас есть ещё. И фото с неё уже сохранены. Хочешь посмотреть, как ты плакал на коленях? Очень пафосно» 12:07 — «Выбросил наши подарки? Зря. Мы пришлём новые. Сейчас» Сынмин не пошевелился. Он сидел в темноте, пока не услышал, как над головой, в магазине, что-то упало. Курьер. Курьер просто бросил коробку в дверь, потому что дверь не открыли. Коробка упала на пол, и из неё высыпались новые подарки. Сынмин слышал звон металла — кажется, наручники. И мягкий шорох — наверное, ошейник. Он просидел в подвале до вечера. Когда стемнело, он наконец поднялся. Ноги затекли, спина болела. Он прошёл в магазин, зажёг свет, и увидел на полу вторую коробку — чёрную, перевязанную красной лентой. Внутри, поверх новых наручников и ошейника, лежала записка, написанная от руки каллиграфическим почерком: «Ты не спрячешься. Даже в подвале мы тебя видим — там тоже есть камера. Ты просидел шесть часов, сжимая колени. Очень трогательно. Завтра мы зайдём. Решим, как с тобой дальше. Ложись спать, цветочек. Завтра будет долгий день. P.S. Не забудь мазь — к утру синяк станет жёлтым. Мы любим жёлтый» Сынмин медленно опустился на пол, посреди коробок и осколков зеркала. Взял в руки ошейник — гладкую чёрную кожу, серебряную пряжку в форме волчьего клыка. Он не плакал больше. Слёзы кончились. Он просто сидел, держа ошейник в руках, и смотрел на потолок, где в углу, за куском пластика, мигала красная точка ещё одной камеры. — Вы выиграли, — прошептал он одними губами. — Но я не скажу вам спасибо. Никогда. Красная точка мигнула дважды. Как будто в ответ.