Шипы для семерых

«Самое страшное — не боль. Самое страшное — когда твоё тело говорит «да», а разум кричит «нет». И ты не знаешь, кому из них верить».

Он проснулся от ощущения наполненности. Сначала сознание было мутным, как кисель. Сынмин попытался пошевелиться и понял, что не может. Руки — заведены за спину, запястья стянуты чем-то мягким, но неумолимым. Знакомым. Наручники. Чёрные. С меховой оторочкой. Те самые. Глаза закрывала плотная ткань — повязка, завязанная туго, на затылке узел. Под бёдрами — подушка, приподнимающая таз так, что… так, что… Он почувствовал это всем телом. Кто-то был внутри него. Медленно, очень медленно чужое тело двигалось — выходило почти полностью, оставляя лишь самую головку, и так же неторопливо, со свирепой нежностью погружалось обратно. Сынмин всхлипнул. Во рту пересохло. Он попытался сжать мышцы, вытолкнуть, но его ноги были раздвинуты и прижаты к матрасу — чьи-то сильные ладони держали их за внутреннюю сторону бёдер. — Тш-ш-ш, — прошептал голос прямо над ухом. Низкий, рычащий, незнакомый? Или знакомый? Сынмин не мог разобрать из-за паники. — Не дёргайся. Всё идёт как надо. Как надо. Кому надо? Не ему. — Уберите… уберите руки, — выдавил Сынмин, и голос сорвался на писк. — Пожалуйста… Ему никто не ответил. Только движение внутри ускорилось — самую малость, но Сынмин почувствовал каждый миллиметр. И понял, что его тело… откликается. Это было самым унизительным. Влажность, появившаяся там, внизу, смазка, которую его собственные железы омеги вырабатывали в ответ на вторжение. Он не хотел этого. Он молил мозг не реагировать, но тело подчинялось более древним инстинктам. — Нет, — замотал головой Сынмин. — Я не хочу. Я не… — Твоя киска думает иначе, — усмехнулся другой голос, с другой стороны. Сынмин почувствовал, как чьи-то пальцы гладят его по спине, спускаются ниже, к ягодицам, туда, где ещё не прошёл синяк от шлепка. — Ты течёшь, цветочек. Течёт так сладко, что я чувствую запах за версту. Их много. Много рук. Сынмин насчитал по прикосновениям: одна рука на шее — большая, тёплая, слегка сжимает, не давая повернуть голову. Две на бёдрах. Одна гладит живот. Кто-то сзади — тот, кто двигался внутри — держит его за талию. Ещё чья-то рука сжимает его пальцы, переплетает с ними. Всего он насчитал пять пар рук? Шесть? Семь? Вся стая. Сынмин забился, но его тут же прижали к матрасу. Лицо уткнулось в подушку, пахнущую лавандой — его собственную подушку, с его кровати. Значит, он не в особняке. Он дома. Они пришли к нему. Ночью. Вломились. Усыпили? Связали. И сейчас… — Не надо, — прошептал он в подушку. — Не надо, я прошу… Медленное движение прекратилось. На секунду Сынмин подумал, что его услышали. Потом толчок — сильный, глубокий, до основания — выбил из него крик. — Ты просишь? — Голос из темноты, тот самый, с родинкой, Хёнджин. — Мы исполняем просьбы. Ты просил не надо? Значит, будем делать. Они продолжили. Быстрее. Глубже. Сынмин потерял счёт времени. Где-то на середине он почувствовал, как его тело само начинает подстраиваться под ритм. Как мышцы расслабляются. Как стон, вырвавшийся из горла, звучит скорее как… удовольствие. — Слышишь? — прошептал третий голос, прямо у уха. Кажется, Бан Чан. — Ему нравится. Омеге нравится. Он просто упрямится. — Нет… нет, — Сынмин мотнул головой, но движение внутри достигло пика. Кто-то кончил — горячая, пульсирующая волна разлилась внутри него, и Сынмин почувствовал, как собственное тело содрогается в ответ, выдавая предательский, непроизвольный спазм. Он закричал. Не от боли. От стыда. Всё стихло. Руки убрались. Наручники расстегнули, и запястья, затёкшие, упали на постель. Повязку сдёрнули, и Сынмин зажмурился от яркого света — утро давно наступило, солнце било прямо в окно. Он лежал голый, в собственной кровати, с чужим семенем, вытекающим из него на простыни. Рядом никого не было. Только слегка примят край матраса и запах — семь альф, мускус, табак, пот, металл, озон, виски, скошенная трава — всё смешалось в один тошнотворно-сладкий коктейль. На тумбочке лежала записка, накарябанная торопливым почерком: «Увидимся вечером. Приведи себя в порядок. И не вздумай смывать. Мы знаем, оставлять или нет. Это было только начало, цветочек. Только начало» Сынмин медленно сел. Тело ныло. Низ живота тянуло. Он посмотрел на свои руки — на запястьях красные полосы от наручников. Провёл ладонью по животу — там, внутри, что-то тёплое растекалось. И он заплакал. Тихо, беззвучно, закрыв лицо подушкой, в которую только что утыкался, пока его насиловали. Но ведь он кончил. Его тело кончило. Оно хотело этого. Значит ли это, что он… сам? Нет. Нет. Он забил кулаком в матрас. — Я ненавижу вас, — прошептал он в пустоту. — Я ненавижу вас всех. Ненавижу. Но где-то внутри, в самом тёмном углу сознания, голос, похожий на шёпот Хёнджина, спросил: «А если бы не было больно? Если бы они были ласковыми? Ты бы тоже ненавидел?» Сынмин зажал уши руками и завыл. Вечером они придут снова. Он знал. И он не знал, хватит ли у него сил сопротивляться во второй раз.