Инверсия

Окно в гостиной было открыто, и от этого занавески в цветочек дышали, как человеческие лёгкие. Вдох - выдох. Вдох - выдох. Гермиона стояла на пороге собственного дома с волшебной палочкой в руке, и чувствовала себя убийцей, который пришёл слишком рано, когда жертвы ещё пьют вечерний чай. В доме пахло лимонной полиролью и старыми книгами — запах, который всегда казался ей запахом безопасности. Теперь он душил её. Мать и отец сидели на диване. Они ещё были собой. Это длилось последние секунды. — Мам, пап, — сказала она, и её голос прозвучал слишком громко, как лопнувшая струна. — Это... это очень важно. Она не была уверена, дрожит ли её рука. Ей казалось, что палочка в руке вибрирует, как оголённый провод под напряжением. Она знала заклинание «Обливиэйт» с третьего курса, но одно дело — стереть пять минут из памяти Долохова, и совсем другое — вырезать из жизни двух людей годы, словно опухоль. «Только бы не больно. Пожалуйста, пусть им не будет больно», — подумала она. Родители смотрели на неё с доверчивым беспокойством. У отца, Уэнделла Грейнджера, были песочные часы в руке — старая привычка крутить что-то в пальцах, когда он нервничал. Песок пересыпался с тихим шуршанием, и этот звук ввинчивался Гермионе прямо в мозг. Она начала. Слова заклинания были не просто звуками — они были вязкими, как кровь, они вытекали из неё, неся с собой ложь во спасение. Она не просто стирала память. Она была скульптором, который лепит из плоти и разума новых людей. Она заложила в них простое желание — переехать в Австралию. Такое же глубокое и иррациональное, как жажда в пустыне. Она вытравила имя «Гермиона», оставив вместо него пустоту, похожую на дырку в десне от вырванного зуба. Это было хуже, чем убить. Убийство — это конец, грязный и быстрый. А то, что она делала сейчас, было стерильным, как операционная, и таким же страшным. Сначала подёрнулись, словно молочной пеленой, глаза матери. Она перестала быть Моникой Грейнджер. Она стала Моникой Уилкинс, которая ненавидит английскую погоду. В её голове, созданная из ничего, расцвела ложная жизнь: увлечение садоводством, любовь к пляжам и странная, почти болезненная мечта увидеть Сидней. Рот её приоткрылся, и с губ сорвался вздох — не боли, нет, скорее лёгкого недоумения, как будто она никак не могла вспомнить назойливый мотив. С отцом было сложнее. Он нахмурился. Между бровей залегла та самая складка, которая появлялась, когда он не мог починить какую-нибудь деталь в машине. Он смотрел на Гермиону, и в его глазах плескалось узнавание. Он цеплялся за неё. — Ты... — прошептал он хрипло. В этом «ты» была вся его жизнь. — Кажется... я... Гермиона резко взмахнула палочкой, чувствуя, как по щекам текут горячие, как воск, слёзы. Она довершила начатое. Она прижгла этот обрывок памяти калёным железом магии. Глаза Уэнделла Грейнджера опустели. Он захлопал ресницами, глядя на незнакомую девушку с растрёпанными волосами, стоящую посреди его гостиной. — Мисс? — спросил он, и его голос был вежливым и абсолютно чужим. — Мы с женой... простите, мы ожидаем гостя? Мы, знаете ли, собираемся в путешествие. Вся эта суета, чемоданы, билеты... Мать кивнула, растирая виски. У неё начиналась мигрень — фантомная боль на месте вырванных воспоминаний. Она улыбнулась дежурной улыбкой стоматолога, которая всегда успокаивала тревожных пациентов. — Всё в порядке, дорогой. Молодая леди, вероятно, ошиблась адресом. Мы живём очень уединённо. И да, милый, пора вызывать такси. В Сиднее, говорят, сейчас чудесная погода. Гермиона стояла и смотрела, как они суетятся. Магия уже тянула их прочь из Англии, как невидимый крюк. Они не видели её. Они видели сквозь неё. Она вышла, аккуратно прикрыв за собой стеклянную дверь. Стекло тихо звякнуло, и этот звук эхом разнёсся по опустевшей вселенной. Она знала, что если победит Волан-де-Морт, она вернётся и всё исправит. Снимет чары, вернёт имена, достанет из австралийского небытия своих родителей. Но прямо сейчас, стоя на крыльце дома, который больше не был её домом, Гермиона Грейнджер впервые в жизни поняла, что некоторые заклинания не снимаются до конца. Что в глубине мозга её родителей навсегда останется маленький рубец. И когда они вернутся, они будут смотреть на неё с той самой тенью недоумения, гадая, почему в их снах иногда появляется кудрявая девочка, пахнущая старыми книгами и лимонной полиролью. Песок в часах Уэнделла — уже —Уилкинса застыл. Время в этом доме умерло. Гермиона шагнула в темноту, оставив позади два тела с фальшивыми душами, которые собирали чемоданы в страну вечного солнца, где нет места Снейпам, Волан-де-Мортам и дочерям-предательницам. И в этот самый момент, когда она шагала в темноту, то не могла и представить, что эта тьма с ней теперь навсегда и будет разрастаться, словно плесень, с каждым прожитым днем.