Инверсия

Лондон, Август 2007, 4:47 утра

Гермиона Грейнджер проснулась от собственного крика.

Это случалось так часто, что она перестала обращаться к колдомедикам и просто научилась накладывать Силенцио на подушку перед сном. Но сегодня она забыла. Или подсознательно хотела, чтобы кто-то услышал. Чтобы кто-то пришёл. Чтобы кто-то сказал: «Это был просто сон».

Никто не пришёл. Рон спал, повернувшись к ней спиной. Его дыхание было ровным и глубоким — дыхание человека, который не воюет во сне.

Она села в постели, обхватила колени руками и уставилась в темноту. Ей снилась Выручай-комната. Адское пламя. Гойл, падающий в огонь. И Драко Малфой — не спасающий его. Не потому что не мог, а потому что… что? Она так и не узнала.

За окном моросил дождь. Где-то далеко, другой человек проснулся в ту же минуту

***

Париж, Август, 2007 год 4:47 утра по лондонскому времени

Драко Малфой проснулся без крика.

Он давно разучился кричать во сне. Но горло саднило, а простыня была мокрой от пота — значит, он всё-таки кричал. Просто беззвучно.

Ему снилась Астрономическая башня. Дамблдор, летящий вниз. Беллатриса, смеющаяся в темноте. И Гермиона Грейнджер — почему-то она — стоящая в углу и смотрящая на него. Не с ненавистью. С чем-то другим. С тем, что он тогда не мог понять, а теперь не хотел.

Он встал, подошёл к окну и посмотрел на просыпающийся Париж. Улицы были пусты. Рассвет только начинал размывать ночную синеву.

Где-то была женщина, которая, возможно, тоже не спала. Возможно, ей тоже снились кошмары. Возможно, их кошмары даже похожи.

Драко не знал, правда ли это. Но мысль была странно приятной.

***

Улыбка, от которой замерзает кровь

Сентябрь, 2007 год Квартира Гермионы Грейнджер-Уизли

Гермиона Грейнджер стояла перед зеркалом в ванной и не узнавала женщину, которая смотрела на неё в ответ. Та женщина была бледной. У неё были круги под глазами — тёмные, глубокие, словно синяки после падения с метлы. Её губы были сжаты в тонкую нить. Её волосы, когда-то непослушные и живые, теперь висели безжизненными прядями. Но хуже всего были глаза. В них больше не горел тот огонь, который она помнила по школьным годам. В них поселилось что-то другое. Что-то, что смотрело на неё с холодным, изучающим интересом.       — Кто ты? — прошептала Гермиона своему отражению. Отражение не ответило. Она плеснула в лицо холодной водой, наскоро собрала волосы в пучок и вышла в коридор. Впереди ждал очередной день в Аврорате — совещания, отчёты, допросы, бесконечный поток преступлений, которые она научилась раскрывать с той же механической точностью, с какой другие заваривают утренний кофе. Она не знала, что этот день изменит всё. Что уже сегодня вечером на стол Кингсли Бруствера ляжет папка с грифом «СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО», и внутри будет колдография, от которой у неё перехватит дыхание. Она ещё не знала. Но её тьма — та, что поселилась внутри после войны, — уже знала. И ждала.

Сентябрь, 2007 год Где-то в центре Лондона

Ты когда-нибудь чувствовал, что мир вокруг тебя — это просто плохо нарисованная декорация? Что все эти люди, спешащие по своим делам, — просто статисты, а ты — единственный настоящий человек в этом картонном лабиринте? С Драко Малфоем это чувство случалось почти каждый день. Лондон. Сырой февральский ветер, который пахнет гниющими листьями, застревал в арках домов, словно в горле у мертвеца. Драко стоял, прислонившись к холодной кирпичной стене у входа в маггловское кафе «Мороженное из Сказки». Изнутри доносился запах жжёного сахара и карамели — приторный, как духи покойницы. Он ждал своего заказа: большой стакан тыквенного сока с двойной порцией льда. Ему нравился лёд. Особенно то, как он хрустит на зубах. Этот звук напоминал перелом костей. Внутри было полно народу — мамаши с детьми, влюблённые парочки, которые, как надеялся Драко, в будущем жестоко разочаруются друг в друге. Но его внимание привлекла девчонка. Маленькая, лет десяти, в дурацкой ярко-розовой мантии с оборками — явно маглорожденная, которую одели в мантию, чтобы она начала привыкать к волшебной одежде, чтобы при этом она выглядела просто нарядно. В одной руке она держала огромное облако сладкой сахарной ваты на палочке. Она уставилась на него. На его безупречный черный костюм от швеи с Твилфитт и Таттинг, на идеально белую рубашку, на серебристые глаза, которые, как поговаривали, достались ему от матери. Драко медленно, очень медленно, улыбнулся. Это была хорошая улыбка. Искренняя. Многие люди говорят, что улыбка согревает. Но на самом деле его улыбка Драко Малфоя обещала холод. Ему нравилось первым делом находить в толпе такого ребёнка, чтобы сразу задать происходящему правильный… эмоциональный настрой. Так сказать, гарнир к основному блюду. Он оттолкнулся от стены и не спеша, словно хищник, подошёл к девчонке. Та замерла, как кролик перед удавом. Её розовая вата подрагивала.       — Вкусно? — спросил Драко. Его голос был мягким, как шёлк. — Хочешь, покажу один фокус? Он взял свой стакан и медленно, очень медленно, наклонил его над её сахарной ватой. Густая, тягучая оранжевая жидкость потекла вниз длинной, почти неприличной струёй, впитываясь в розовое облако и превращая его в мерзкое, похожее на розовую плесень, месиво на палочке. Лицо девочки сморщилось, нижняя губа задрожала. Она готова была вот-вот зарыдать. Вокруг всё затихло, слышался только шум дождя и приглушённые разговоры. Всё это походило на дурной спектакль, где зрители ещё не поняли, что пьеса — трагедия.       — Вот и всё, — прошептал он, и в его голосе не было ни капли злобы. Только чистое, искреннее любопытство. — Сладкое портит кровь. Он оставил хнычущую девочку позади и вышел под дождь, который начал лить как из ведра.

***

Драко Малфой вернулся в свою лондонскую квартиру. Он снял пальто, повесил на спинку единственного стула и подошёл к зеркалу в прихожей. Из зеркала на него смотрел мужчина. Красивый — он знал это, как знают о цвете собственных глаз. Бледный, с чёткими линиями скул и подбородка. Светлые волосы, которые он давно не стриг и которые теперь падали на плечи. Губы, которые когда-то называли «обворожительными», а теперь — он читал в отчётах — называли «улыбкой, от которой замерзает кровь».       — Кто ты? — спросил он своё отражение. Отражение не ответило, но Драко знал ответ. Он был убийцей. Он был художником. Он был сыном своего отца. Он был всем, что из него сделали, и ничем из того, чем он хотел быть. А ещё он был человеком, который сегодня вылил тыквенный сок на сахарную вату маленькой девочки просто потому, что это показалось забавным. Он отвернулся от зеркала. На столе его ждало письмо. Новое сообщение. Новое имя. Новая цель.       — Посмотрим, — прошептал он, разворачивая пергамент. А где-то в Министерстве Магии женщина, которую он пока пока плохо знал — но которую ему предстояло узнать лучше, чем кого-либо, — садилась в кресло в кабинете Гарри Поттера и шутила о том, что спит в коридорах. Их танец ещё не начался. Но музыка уже звучала.

***

Грейнджер       — Ты выглядишь так, будто спала в коридоре, — заметил Гарри, не поднимая глаз от кипы пергаментов, когда Гермиона переступила порог его кабинета.       — Потому что я и спала в коридоре, — ответила она, опускаясь в кресло для посетителей. Кресло скрипнуло под ней с таким звуком, словно тоже не выспалось. — Не специально. Просто в какой-то момент между третьим часом ночи и рассветом мои ноги отказались идти дальше, а стена оказалась удивительно удобной. Гарри наконец поднял глаза. Вид у него был немногим лучше: круги под глазами, а рубашка была застёгнута на неправильные пуговицы.       — Ты знаешь, что у нас в Аврорате есть комната отдыха с койками?       — Знаю. Но туда надо идти через три коридора, а это были очень убедительные стена и коридор поблизости.       — Убедительные, — повторил Гарри, откладывая пергамент. — Стена была убедительной.       — Очень. Она сказала: «Присядь, Гермиона, ты заслужила». А я редко спорю с архитектурой. Гарри потёр переносицу — жест, который за последние годы стал его фирменным знаком, как шрам на лбу когда-то был в детстве.       — Ты говоришь прямо как Рон после шестой кружки сливочного пива.       — Прошу прощения, — возмутилась она, но без огонька, скорее по инерции, — я никогда не говорю как Рон после шестой кружки сливочного пива. Я говорю как Рон после восьмой кружки. Это принципиально другой уровень.       — О да, конечно, прошу прощения за неточность, — Гарри театрально склонил голову. — Восьмая кружка — это уже философская глубина. Шестая — просто бытовая беседа.       — Именно. Рада, что ты понимаешь. Она взяла со стола кружку с остатками его кофе и понюхала. Поморщилась. Кофе был настолько старым, что, кажется, успел снова стать просто водой, прошедшей через очень тёмные воспоминания.       — Сколько дней этому кофе? — спросила она.       — Не уверен, что «дней» — правильная единица измерения. Может, недель. Может, эпох. Я помню, что сварил его ещё до того, как общий шеф решил подать в отставку и теперь мы отчитываемся напрямую Кингсли, а я стал главой Аврората.       — Гарри, это было позавчера.       — Правда? Мне казалось, прошло лет десять. — Он забрал у неё кружку и сделал глоток, даже не поморщившись. Гермиона посмотрела на него с тем особым выражением лица, которое обычно предшествовало фразе «ты разрушаешь свой организм», но сегодня у неё не было сил даже на это.       — Кофе в Аврорате, — задумчиво произнесла она, — это не напиток. Это заклинание. Мы пьём не кофе, мы пьём ритуальную жидкость, которая символически связывает нас с нашим страданием.       — Вау, — Гарри отставил кружку и посмотрел на неё с интересом. — Восьмая кружка определённо. Может быть, даже девятая.       — Девятая — это когда начинаешь находить символизм в чернильных пятнах на отчётах.       — А десятая?       — А десятая — это когда начинаешь верить в теорию заговоров про людей-ящеров, которые скрываются среди нас и вполне возможно могут скрываться под чьим угодно обличием, даже королевы Великобритании. В комнате повисла пауза — буквально на полсекунды, но этого хватило, чтобы потом в кабинете раздался хохот.       — Ладно, — сказал Гарри вытирая слезы, — давай притворимся, что ты этого не говорила, а я этого не слышал.       — Давай, — с улыбкой согласилась Гермиона.       — Тем более что у нас есть более насущные вопросы.       — Например?       — Например, — Гарри наклонился вперёд и перешёл на заговорщицкий шёпот, — кто будет докладывать Кингсли о том, что его лучший аналитик и детектив спит в коридорах?       — Ты, — мгновенно ответила Гермиона.       — Почему я?       — Потому что ты Избранный. Ты можешь докладывать что угодно кому угодно, и все просто скажут: «Ну, он спас мир, ему можно».       — Этот аргумент перестал работать года через два после войны.       — А ты пробовал его недавно?       — Ну, — Гарри задумался, — на прошлой неделе я использовал его, чтобы не стоять в очереди в буфете.       — И?       — И это сработало.       — Вот видишь, — Гермиона торжествующе улыбнулась. — Избранный до сих пор работает. А я — просто женщина, которая перепутала коридор со спальней. Мне такой доклад не простят.       — Ты не «просто женщина», — возразил Гарри. — Ты — Гермиона Грейнджер. Самая умная ведьма поколения. Героиня войны. Обладательница Ордена Мерлина первой степени. Человек, который однажды расшифровал руны древних друидов за три часа и попутно исправил ошибку в учебнике.       — И всё равно сплю в коридорах, — добавила она.       — И всё равно спишь в коридорах, — согласился он. — Что ж, прекрасно. Я не доложу Кингсли, что его лучший аналитик и детектив перепутала коридор с кроватью. А ты за это...       — Я за это не буду рассказывать Джинни, что ты пьёшь кофе двухдневной давности и не меняешь рубашку третий день подряд. Гарри опустил взгляд на свою рубашку и зачем-то попытался разгладить складки, которых там было больше, чем ткани.       — Это третий день?       — Третий.       — Я думал, второй.       — Ты потерял счёт времени, Поттер. Это профессиональная деформация.       — Как и питьё древнего кофе?       — Как и питьё древнего кофе, — подтвердила она. — Мы все здесь безнадёжны. Аврорат — это просто клуб безнадёжных людей с палочками.       — Ты только что придумала новый девиз для Министерства, — заметил Гарри. — Предлагаю выбить его на арке у входа вместо «Справедливость для всех».       — «Аврорат: клуб безнадёжных людей с палочками. Кофе древний. Коридоры убедительные. Пожалуйста, не спите на полу», — произнесла Гермиона с интонацией диктора магического радио. Гарри фыркнул так, что едва не опрокинул кружку.       — Знаешь, — сказал он, отсмеявшись, — иногда я думаю, что мы справляемся только потому, что можем шутить обо всей этой нелепости.       — Это не шутки, Гарри, — серьёзно ответила она. — Это защитный механизм. Если бы мы не смеялись, мы бы плакали. А плакать некогда — у нас очередная операция.       — Вечно у нас операция, — вздохнул он. — Помнишь, как мы думали, что после Волдеморта всё закончится?       — Помню. Мы были молоды и глупы.       — Нам было по семнадцать.       — Вот именно, — кивнула она. — Молоды и глупы. Теперь мы стары и глупы. Прогресс налицо.       — Эй, — Гарри сделал вид, что оскорбился. — Мне только-только тридцать с копейками стукнет       — А чувствуешь себя на сколько? Он задумался.       — На сорок семь. Может, на пятьдесят два, если учесть сегодняшнее утро.       — Пятьдесят два, — повторила она задумчиво. — Неплохо. Я чувствую себя на шестьдесят.       — Ты всегда была старше меня. Даже в школе ты была... не знаю, миниатюрным взрослым с учебниками.       — Миниатюрным взрослым, — она попробовала это словосочетание на вкус и усмехнулась. — Звучит как диагноз.       — Это и есть диагноз, Грейнджер. Мы все здесь с диагнозами. Просто у нас нет времени их оформлять официально. В дверь постучали. Молодой аврор просунул голову в кабинет и сообщил, что Кингсли готов начать совещание через десять минут.       — Сейчас будем, — кивнул Гарри, и аврор исчез. Гермиона поднялась с кресла, потянулась так, что хрустнули позвонки, и направилась к двери.       — Гарри?       — Да?       — Застегни рубашку правильно. Ты всё ещё выглядишь как человек, который одевался в темноте.       — Я и одевался в темноте.       — Я знаю, — сказала она, открывая дверь. — Поэтому и говорю. Они вышли в коридор, и дверь кабинета закрылась за ними с тихим щелчком. Впереди ждало совещание, новые планы, новые опасности и, вероятно, новые бессонные ночи. Но на несколько минут, в этом маленьком кабинете со старым кофе и неправильно застёгнутой рубашкой, они снова были просто Гарри и Гермионой — двумя старыми друзьями, которые прошли через ад и научились смеяться над его отголосками.

***

Кабинет министра магии был погружён в полумрак. Единственный источник света — магический светильник на столе Кингсли Бруствера — отбрасывал длинные, дрожащие тени на стены, заставленные книгами, которые, казалось, не открывались десятилетиями. За окном моросил лондонский дождь — тот самый, что проникает под воротник и заставляет кости ныть даже у молодых. Кингсли сидел за столом, сложив перед собой руки, и его лицо, обычно спокойное и величественное, сейчас напоминало маску, вырезанную из тёмного дуба. Перед ним сидели двое: Гарри Поттер, назначенный им сегодня глава Аврората, после отставки их шефа, и Гермиона Грейнджер, его лучший детектив-аналитик.       — Простите, что вызвал так срочно, практически сразу после последнего дела, — начал Кингсли, и его низкий голос прозвучал глухо, словно из-за толстой стены. — Но это не терпит отлагательств. Он положил на стол папку. Тяжёлую, в тёмно-сером переплёте, с грифом, который горел алыми буквами даже в полумраке: «СОВЕРШЕННО СЕКРЕТНО». Под грифом был приклеен стикер с пометкой «ВУУБ» — Высокий Уровень Угрозы Безопасности. Гермиона подалась вперёд. Что-то в этой папке заставило её сердце биться быстрее ещё до того, как она узнала, что внутри. Может быть, предчувствие. Может быть, запах — от папки тянуло чем-то металлическим, что-то среднее между старой кровью и озоном после грозы.       — Три дня назад в Лондоне было совершено убийство, — сказал Кингсли, открывая папку. — Жертва — Валентин Новак, хорватский маг-артефактор, который последние пять лет жил в Британии под программой защиты свидетелей. Он давал показания против группы контрабандистов, торговавших проклятыми артефактами. Суд должен был состояться через месяц. Гарри нахмурился.       — Я помню это дело. Его охраняли авроры.       — Двое, — кивнул Кингсли. — Оба мертвы. Авада Кедавра. Невербальная. Никаких следов борьбы. Они просто... умерли, стоя на посту. Он перевернул страницу. Гермиона увидела колдографию места преступления. Гостиная, залитая кровью. Тело мужчины на полу. И что-то ещё — что-то, от чего у неё перехватило дыхание.       — Бедренная артерия, — произнесла она, вглядываясь в снимок. — Ему перерезали бедренную артерию. Но зачем? Авады было бы достаточно.       — Вот это, — сказал Кингсли, — и есть самое странное. Убийца использовал Аваду на авроров. Чисто, профессионально. Но Валентина он убивал иначе. Сначала оглушил, потом перерезал бедренную артерию ритуальным кинжалом. А затем скрылся. В кабинете повисла тишина. Гарри потёр шрам на лбу — старую привычку, которая возвращалась в минуты сильного напряжения.       — Выжившие есть? — спросил он.       — Одна, — Кингсли вытащил из папки ещё один лист. — Кристина Амбрамчук. Любовница Валентина. Она была в квартире во время нападения. Убийца пощадил её, но не просто так. Он... поговорил с ней.       — Поговорил? — переспросила Гермиона.       — Допрос, — поправил Кингсли. — Он допрашивал её около двадцати минут. О чём — неизвестно. Когда авроры прибыли на место через час после нападения, Кристина была жива, но находилась в состоянии глубочайшего шока. Её успели допросить — всего один раз, прежде чем она впала в кому.       — И что она сказала? — Гарри подался вперёд. Кингсли зачитал из протокола: — «Высокий, светлые волосы, серебристые глаза. Одет в чёрный костюм. Двигается плавно, как танцор. Улыбается. Всё время улыбается. Он сказал, что я красивая, и спросил, не хочу ли я посмотреть фокус. Потом он вылил стакан с соком на моё платье. Он сказал, что сладкое портит кровь, после чего засмеялся. И ещё он сказал...» — Кингсли сделал паузу, — «...что это только начало». Гермиона почувствовала, как холодок пробежал по спине. Что-то в этом описании — светлые волосы, серебристые глаза, улыбка, стакан с водой, льющейся на девушку — казалось смутно знакомым. Словно она где-то уже слышала об этом. Или видела.       — Состояние выжившей? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно.       — Критическое, — ответил Кингсли. — Она в коме в отделении Святого Мунго. Подключена к системе жизнеобеспечения. Колдомедики дают ей 0,1 процента вероятности выжить. Родители оплачивают всё — они из старых маггловских денег, не хотят, чтобы их дочь списали как безнадёжную. Но даже если она выживет... — он покачал головой, — её разум, возможно, уже потерян.       — Как мы узнали всё это? — спросил Гарри. — Если разговор с ней был всего один?       — Она говорила, — ответил Кингсли. — Говорила безостановочно всё то время, пока её везли в Мунго. Записывали всё, что удавалось разобрать. Она повторяла одно и то же снова и снова: «Он улыбался. Он сказал, что это фокус. Сладкое портит кровь». А потом она закрыла глаза и больше не открывала. Он положил на стол последний лист — колдографию Кристины Амбрамчук до нападения. Молодая женщина с тёмными волосами и живыми, смеющимися глазами. Рядом — снимок из больничной палаты: бледное лицо, трубки, опутанные вокруг головы, как щупальца какого-то механического чудовища.       — Также у Новака есть дочь, слава Мерлину она была со своей матерью загородом. Гермиона долго смотрела на снимки. Потом подняла глаза на Кингсли.       — Вы знаете, кто это? — сказала она. Кингсли помолчал. Потом качнул головой в отрицании.       — У нас есть подозреваемые, но улик недостаточно. Магических следов нет — он работает на удивление чисто, словно вообще не использует палочку для тёмных заклинаний. Приметы размыты. Единственное, что у нас есть — это показания Кристины. И интуиция.       — Чья интуиция? — спросил Гарри.       — Ваша, — ответил Кингсли. — И я надеюсь, если вы посмотрите на это дело внимательнее, то найдете что-то, чего не могут остальные. — Кингсли закрыл папку и придвинул её к Гермионе. — Дело под вашу ответственность. Помощников выделяю минимальное количество — только вы и Гарри должны быть погружены по все, остальным давайте фрагменты. Гермиона взяла папку. Она была тяжёлой — тяжелее, чем должна была быть для своего размера, — словно внутри лежало что-то, что весило больше бумаги. Она прижала её к груди и встала.       — Мы найдем его, — сказала она. Гермиона снова посмотрела на колдографию Кристины Амбрамчук — на трубки, опутавшие её лицо, на бледные губы, на закрытые глаза, которые, возможно, уже никогда не откроются. И что-то внутри неё — что-то холодное и острое — начало медленно просыпаться.       — И мы его остановим, — ответила она. — Чего бы это ни стоило.