Habibi

      Сложно сказать, что он чувствует по поводу того, что Анджело ждёт за закрытой дверью. Внутри слишком много: там и надежда, и благодарность, и напряжение, не желающее отступать, и противостояние, и неприязнь, граничащая с ревностью, но не совсем.       Лео хочет защитить Донни, но понимает, что это бессмысленно. Они топчутся на одном и том же месте, а единственное доступное им движение ведёт их всё ниже и ниже.       Он открывает и пытается улыбнуться, у него не получается. Анджело слабо сжимает его предплечье и проскальзывает внутрь квартиры, безошибочно направляясь к спальне, в которой был только один раз сразу после новоселья. Лео бесшумной тенью следует за ним и юркает вперёд, входя в комнату первым и опускаясь рядом с Донни.       Он обнимает его, движение ненавязчивое, едва ли ощутимое.       — Дигидонни, — зовёт тихо, зарываясь под одеяло и ласково поглаживая умника под подбородком большим пальцем. — Майкл пришёл. Пойдём посидим немного вместе?       Донателло уже не спит, это слышно по дыханию и видно по движениям, когда он слишком уверенно и чисто отпихивает его руку и натягивает одеяло выше. Будет настоящим чудом, если он сумеет пройти больше 50 метров после такого длительного бездействия.       Лео старается об этом не думать. Есть вообще много, много, много вещей, о которых он не хочет думать или хочет не думать. Зависит от контекста.       Он пробует ещё:       — Он купил твои любимые трюфели. — Он утыкается гению в руку, но тот его слегка отталкивает и прячется глубже в свой кокон. Лео сгорает прямо на месте. — Даже не посмотришь на меня?       Ответа так и нет, как бы он ни пытался. Все предложения и просьбы сталкиваются с игнором. Если это такой стратегический ход, на что он рассчитан? Чтобы оттолкнуть всех раз и навсегда, показать, что никто ему не нужен? Что он, типа, справится сам? И сколько времени на это уйдёт?       Лео закономерно считает себя эгоистом, но и альтруистом он тоже не был никогда. Он не мог никогда и не может сейчас идти вперёд на одной лишь слепой вере, ему нужны какие-то подтверждения того, что он старается не напрасно, что это направление не приведёт в тупик. Но пока всё, что он видит, это сильный регресс в сравнении с тем, чего они добились совсем недавно.       Теперь Донни даже не хочет слышать ничего о цирке, когда Лео возвращается с работы и делится с ним подробностями своего дня, чтобы помочь отвлечься от бесконечного потока вязких мыслей. Он обрывает начинающиеся монологи одеялом или словами, веля заткнуться. Говорит, что не хочет ничего слышать, что ему не интересно. Лео каждый раз глотает это, обнимает его и сидит так до тех пор, пока гений не отстранится первым.       Кажется, сейчас они ещё дальше, чем были. Лео не понимает, что сделал не так. Не понимает, что делать теперь. Это заставляет его руки дрожать, покрываясь ледяной корочкой изнутри. Он сжимает их в кулаки, разгоняя кровь, и рассеянно поглаживает чужой панцирь.       Донателло сохраняет молчание и никак не расслабляется под его прикосновениями. Лео смотрит на нетронутую тарелку с панкейками с черникой и сдерживается от опрометчивых решений. Сейчас ему не нужно ничего больше говорить, он боится наломать дров. Похоже, сегодня нормального диалога не состоится. Снова.       Он поджимает губы и переводит на младшего взгляд, и тот кивает ему, прежде чем покинуть комнату.       — Хорошо, — голос опускается до шёпота, колющегося в горле, — отдыхай. Я зайду позже.       Лео проводит ладонью по мягкому панцирю и склоняется, чтобы поцеловать гения в плечо. После этого поправляет одеяло, подтыкает под бока и тихо закрывает за собой дверь. Ему нужно немного времени, чтобы взять дыхание и эмоции под контроль, и он замирает там, стискивая кулаки до боли, но не позволяя себе ранить кожу когтями. Этого недостаточно, но всё же…       Едва тело снова слушается, он заворачивает на кухню и встаёт за плиту, чтобы приготовить Майки чего-нибудь поесть. Тот пришёл сюда сразу после работы, так что накормить его — меньшее, что Лео может сделать. Да и процесс готовки всегда отвлекал его от проблем.       — Давай помогу, — Анджело кладёт руку ему на плечо и заглядывает в глаза, он тоже выглядит опечаленным. — Я вижу, ты собираешься делать синнабоны. Признаюсь, я пробовал испечь их самостоятельно, у меня не получилось, но я имею представление о том, что делать и где ошибся.       — Ээ… — Лео моргает, удивлённый смелой попыткой, и хмурится. Его раны всё ещё заживают, но они не мешают ему заниматься домашними делами. Он старается внушить себе, что дело лишь в том, что Майкл помнит о его предложении научиться готовить. Да, точно, никаких других причин. Он делает несколько неуверенный шаг в сторону, позволяя младшему самому ознакомиться с набором продуктов. — Хорошо. Тебе просто подсказывать или мне позволено всё же что-то поделать?       Анджело коротко фыркает, звучит насмешливо, но не легко. Видно, как атмосфера дома влияет на него. К сожалению, не в лучшую сторону.       — Просто подсказывай. Я разрешаю тебе вступать только тогда, когда тут полный крах.       Лео посмеивается и упирается в край столешницы бедром.       — Как скажешь, генерал Обнимашкинс.       Майкл хихикает над прозвищем, пихая его локтем в бок. Какое-то время они проводят за измерением пропорций и смешиванием ингредиентов. Лео тщательно следит, чтобы всего было достаточно и не слишком много. Ему всегда легче готовить самому, он каким-то образом чувствует, чего и сколько нужно класть, чтобы получилось вкусно. Готовка, как и цирк, даёт ему чувство свободы и полного контроля над тем, что он делает. Он чувствует, что по-настоящему творит, когда занимается тем или другим. Наблюдать за кем-то всё равно что остаться слепым, но он старается не отвлекаться и не углубляться в свои мысли.       Тесто остаётся ждать своего часа под вафельным полотенцем, когда Майки вытирает руки и медленно поворачивает к нему голову. Ох, похоже, его ждут проблемы…       — Ты выглядишь устало. — Да, вот и они. Лео посмеивается без веселья и ведёт плечом, отводя взгляд в сторону.       — Чувствую себя так же, — честно признаётся, потому что врать не получится. Не Анджело. Просто бесполезно. Гораздо легче сказать правду, чем пытаться обмануть его. — Но всё нормально.       — Кошмары так и мучают?       Лео вздыхает, что само по себе может служить ответом. Он начинает перебирать концы маски и накручивать их на пальцы, только бы чем-то занять руки.       — Да, но уже не так сильно.       — Ты пьёшь лекарства?       Лео морщится и кисло смотрит на младшего.       — Ты решил устроить мне допрос, раз уж он отказался говорить?       Майки мигает, не сводя с него глаз. Его взгляд можно назвать цепким и подавляющим в равной степени. Когда он смотрит вот так, это ни капли не уютно.       — Я бы допросил вас обоих в любом случае. Но раз он не готов идти на контакт и показал это более чем ясно, я не буду настаивать. Никто из нас ничего не может сделать, пока он не захочет помощи.       — Он не захочет. — Лео вздыхает, переворачиваясь и прижимаясь к столешнице панцирем. — Я столько раз говорил об этом, но он продолжает упрямиться. Не знаю, может, пытается доказать что-то кому-то. Может, себе.       Микеланджело хмыкает, пристраиваясь рядом и давая ему слабое подобие на хотя бы какую-то частность. Несмотря на то, что он разделяет с Лео несколько личных пространств в данный момент, циркач не чувствует, что на него давят.       — Что он может пытаться доказать?       Лео пожимает плечами, наблюдая за их тенями на стене. За тем, как Майк чуть покачивается из стороны в сторону — эта привычка всегда у него была.       — Что он прав, возможно. Хотя, на мой взгляд, он не прав. Я рассказал ему обо всём, как ты и настаивал, и на какой-то момент мне показалось, что это сработало, но… Потом он снова закрылся, кажется, даже сильнее, чем прежде.       — Возможно, нужно чуть больше времени, чтобы он смог принять твои слова к сведению.       — Что ж, ха-ха, тут есть небольшая загвоздка, МакГи. — Лео видит краем глаза, как слабая улыбка касается губ младшего в ответ на очередное прозвище. — Может быть, для него все дни сливаются в один долгий и статичный кадр, но я-то живу каждый из них. И чем больше он сопротивляется, тем меньше у меня остаётся сил. Я боюсь, что к моменту, когда он решит, что ему нужна помощь, я уже не смогу ему её дать.       — Справедливо, — тихо отзывается Анджело, — но не стоит забывать, что помимо тебя есть другие люди, к которым стоит обратиться за помощью.       Лео замирает. Ему нужно чуть-чуть времени, чтобы осознать посыл, а когда это происходит, он смотрит на младшего широко раскрытыми глазами.       — Предлагаешь передать его под юрисдикцию психушки?       Микеланджело пожимает плечами, накручивая на палец шнурок от капюшона худи.       — Там точно будут знать, что делать, разве нет? — Лео видит, как он буквально осторожно прощупывает почву, примеряясь к реакции. — Лео, важно помнить, что ты не специалист и не сможешь оказать ему помощь в необходимом объёме. Чем больше он в таком состоянии, тем тяжелее из него выйти, но парадокс в том, что психика всё равно решит нагнать своё, если его оттуда вырвать. Знаешь, в чём ещё один парадокс? — Он поворачивает голову и смотрит Лео в глаза, убеждаясь в том, что они друг друга по-настоящему слышат. — Он может не выйти оттуда никогда, если всё же не дёрнуть.       — И это твоё предложение? Вызвать дурку и передать его добрым дядям-санитарам, чтобы что? Чтобы они приковали его к кушетке, закалывали до смерти и подтирали слюни раз в час?       Майки вскидывает бровные дуги, будто правда удивляется обрисованной картине.       — Его не будут ни приковывать, ни обкалывать, пока он не буйный, — аккуратно поясняет он. Это не помогает, Лео всё равно враждебно приподнимает плечи. — В таком состоянии никто не будет его ограничивать в действиях, потому что действий-то никаких и нет. Их наоборот будут пытаться вызвать. Там ему будут давать необходимые препараты обратного захвата серотонина как минимум, возможно, с нейролептиками, чтобы у него не было резкого скачка энергии. А также будут обеспечивать должный надзор на случай, если…       Не высказанное, оно повисает в воздухе тяжёлым грузом. Слово. Лео не может произнести его даже для себя самого, слишком напуганный перспективой. Если бы каждого впадающего в депрессию так старательно пытались загрести в больницу, палаты были бы переполнены, не так ли?       Он одёргивает себя. Майки предлагает это не для того, чтобы пополнить статистику, а потому, что правда волнуется. Лео ведёт себя, как кретин. Опять. Он прикусывает губу и переводит взгляд на окно, за которым жизнь кипит, совершенно равнодушная к тому, что творится у них здесь.       Лео вынужден признать, что ему страшно. Это не то решение, которое принимается за две минуты. Более того, он не может принять его самостоятельно. Он должен посоветоваться с Донни, обсудить это с ним, обрисовать картину как можно более подробно, настоять. Должен получить точный ответ.       Проблема только в том, что гений слишком очевидно не настроен ни на какие обсуждения, вообще не стремится поддерживать контакт и делает это излишне подчёркнуто.       В последнее время его раздражает абсолютно всё. Даже ложась спать, Лео старается максимально незаметно устроиться на своей половине, потому что умник не позволяет ему себя обнимать. Очень больно делить с ним жизнь и пространство и не иметь возможности прикоснуться.       — Я… — Лео нервно перебирает пальцами по растянутой резинке на собственной толстовке, пока не цепляется за край столешницы. — Я не хочу сдаваться так просто, — говорит вдруг и понимает тут же, что это оно. — Он может выйти из этого сам, если я буду рядом, разве нет? То, что моя жизнь продолжает идти, даже если его на паузе, и мои попытки поделиться с ним событиями, как-то втянуть его в них — разве это не показывает, что мне не всё равно на него? Разве это не подливает немного масла в огонь, чтобы заставить его захотеть присоединиться к тому, что он пропускает?       Но Микеланджело легко качает головой, разбивая его надежды одним лишь этим движением.       — Мозг кого бы то ни было в депрессии работает совершенно не так, кэпс, — говорит он тихо, и Лео сглатывает, смотря себе под ноги. — Он замедляется, мысли становятся вялыми, но только не с тем, что причиняет боль. Это разочарование в жизни, разочарование в себе, чувство собственной ничтожности, несостоятельности, недовольства, вины, ненависти… Это много чего, но, к сожалению, ничего хорошего. Он полностью сконцентрирован на себе и своих негативных эмоциях. Для него то, что ты делаешь, лишь очередное напоминание того, что сейчас он не в состоянии получить. Только сильнее подкрепляет ненависть к себе, потому что он недостаточно хорош, чтобы справиться. Сила воли не играет особой роли, когда это происходит на уровне сложных процессов в мозгу. Это не просто его прихоть, понимаешь? Он делает это не потому, что в какой-то момент оп и захотел. И выйти из этого состояния так просто, по желанию, он не сможет. Ему нужна помощь, Лео. Квалифицированная.       — Я думал… — Лео заставляет себя сделать выдох, чтобы хотя бы немного взять под контроль эмоции, чтобы руки не дрожали так сильно, чтобы боль в груди не была настолько густой. — Я думал, что моя поддержка способна помочь. Что моё присутствие не пустой звук для него. Что я смогу…       — Твоя поддержка неоспоримо важна, но речь не просто о плохом настроении, — мягко замечает Майки и сжимает его руку в своей. От такого простого и знакомого прикосновения становится легче. Лео стискивает его пальцы в ответ, стараясь не вонзаться когтями. Он помнит, что Анджело не любит боль, он бы ни за что не причинил ему её. — Ты можешь быть с ним рядом и дальше, но ему нужно в больницу.       — Думаешь… — Лео неуверенно замолкает, не решаясь произнести вслух, и ему нужно несколько секунд на то, чтобы заставить себя сделать и это тоже. — Думаешь, он попытается..?       И всё равно проигрывает. Майк тихо вздыхает рядом с ним, что уже само по себе достаточно для ответа. Лео плохо от этого, ему дурно, ему сильно не по себе от одной только мысли, что его прекрасный, сильный, неповторимый, самый лучший на всём свете и за его пределами Донни может в один момент исчезнуть.       — Мы не можем этого исключать, — честно признаётся Майки. И становится только хуже. — Именно поэтому он должен находиться под наблюдением специалистов. Очень часто, когда в депрессии у больного появляется чуточка сил, он использует их, чтобы реализовать мысли.       — Зачем ему это… Он ведь понимает, что не сделает лучше..?       — Нет, не понимает. Ты же читал, как работает депрессия, помнишь? Или скипал ту часть, где говорится, что во время неё пациент думает о смерти как о единственном способе избавить остальных или себя от боли?       Лео прижимает свободную руку к груди, как раз туда, где этой боли много. Она густая, концентрация превышает все допустимые нормы, разъедает изнутри, ядовитая, злобная, кусачая. Он пытается растереть её, но это не приносит никакой пользы, и он похлопывает себя по пластрону, успокаивая и её, и себя. Она становится тише, но никуда не девается.       — А если я… ну, не знаю, возьму отпуск за свой счёт, чтобы присматривать за ним, и буду сам поить таблетками? Допустим, уговорю психиатра прийти к нам, он увидит его, поставит диагноз и выпишет рецепт, я же смогу-       — Вероятнее всего, он просто откажется их пить или выпьет все разом.       — Да чёрт возьми… — Лео обессилено сползает вниз по гарнитуру вниз и сворачивается в калачик.       Раньше и правда было легче, да? Даже когда они постоянно сражались, было по-другому. Врага можно было видеть, его можно было достать, ему можно было врезать. И там не было времени на то, чтобы предаваться саморазрушительным мыслям. Весь удар Лео брал на себя, будучи лидером, но так он был хотя бы уверен в том, что остальные в порядке и будут способны выйти на следующий бой в уверенном настроении. Надевать маски для них было легче, чем показывать свои истинные эмоции, и порой Лео сам верил в тот образ, который носил на публике и при них. Кошмары — маленькая цена, которую ему пришлось заплатить.       А сейчас? Враг есть, но он не может его достать и вынужден смотреть на то, как медленно, но неумолимо его драгоценный Донни исчезает, проигрывая. Как всё меньше и меньше от него остаётся для них, для него. И это чертовски, это ужасно, это невыносимо больно. Это так несправедливо, что хочется кричать. Хочется сорваться, чтобы выпустить всё накопленное и прийти к Дону полностью очищенным. Пусть со сбитыми кулаками, пусть со сломанными пальцами, пусть без голоса, но…       Майки прав, он понимает это какой-то частью себя. Той, которая сдалась, потому что, как бы ни был Лео убеждён в том, что сможет, его силы тоже не бесконечные. И страх того, что Донателло и правда может попытаться как-то навредить себе, растёт в нём, превращая в параноика.       Лео уже не помнит, когда нормально спал в последнее время. Не помнит, когда они говорили о чём-то непринуждённо и легко. Кажется, что с момента последнего такого разговора прошло уже несколько месяцев, хотя он знает, что только один. Внутреннее, обычно чёткое ощущение времени сильно смазывается, но он может отслеживать его по календарю, вычёркивая дни просто для наглядности.       И ладно, если он всё же решится дать согласие, чтобы только помочь Дону хоть как-то, как сообщить ему об этом? Донни доверяет ему, наверняка и в таком состоянии тоже, даже если само присутствие Лео в его жизни сейчас сильно бесит. Для него это будет как предательство — более того, для самого Лео это тоже будет оно. После такого он не сможет смотреть гению в глаза. Вероятно, всё между ними будет кончено.       — Я понимаю, — шелестит Анджело, опускаясь рядом с ним и кладя голову ему на плечо, — это очень сложно, но обещай хотя бы подумать. Взвесить всё хорошенько, как ты умеешь. И принять правильное решение. Я не говорю, что он точно что-то с собой сделает, но вероятность всегда довольно высока.       — Мне нужно будет время, — едва слышно говорит Лео в ответ. Это ощущается тотальным, самым болезненным, самым ужасным проигрышем из всех возможных. — Я постараюсь не тянуть.       Майки кивает, обнимая его обеими руками, и Лео сгибает одну свою, чтобы ответить на прикосновение.       — Я выберу лучшего специалиста и буду ждать твоего решения. Помни, пожалуйста, что мы не в каком-нибудь фанфике, где сила любви способна исцелить всё. В реальной жизни всё совсем не так.       Говорить о чём-то после такого сложно. Лео едва ли в состоянии поддерживать диалог, хотя ценит, что Майки пытается. Он не может даже улыбнуться ему в ответ, постоянно смотрит вниз, на свои дрожащие ледяные руки. У него нет ни сил, ни аппетита пробовать синнабоны, которые у них в итоге получаются, хотя, если бы он был более собран, он бы признал вслух, что они выглядят очень хорошо. Лео перекладывает их в контейнер для еды и поливает кремом, чтобы они пропитались им.       Майки понимает его состояние и не настаивает. Может, он и хотел бы остаться подольше, но не делает этого. Уходя, он обнимает его долго и нежно, будто пытается передать что-то без слов. В этой тишине любой звук поглощается.       Лео ещё долго смотрит на закрытую входную дверь, проводив его. Он совершенно, совершенно, совершенно не представляет, как справляться теперь. Как улыбаться Дону, как рассказывать ему о том, что происходит в цирке, как упрашивать его поесть, когда он сам не может заставить себя.       Об этом Донни говорил, когда упоминал вероятности и что Лео не может контролировать всего?       Что ж. Похоже, взрыв солнца планируется на ближайшее время. Того, что у Лео внутри.