Habibi

      К сожалению, нанесённые увечья означают не только то, что он теперь будет носить клеймо неудавшегося самоубийцы, но и то, что в цирк ему путь заказан. Только как зрителю и только чтобы понаблюдать за детьми. Практика ярко показывает, что они становятся очень послушными и старательными, когда он где-то рядом.       Это также означает, что теперь он вынужден проводить дома практически всё свободное время. А свободного времени у него навалом. Настолько много, что он уже под конец первого дня не знает, куда себя деть. К концу второго нарезает круги по гостиной и развлекается лёгкой растяжкой. К концу третьего готов на стены лезть. В зените четвёртого…       …смотрит на вылизанную квартиру и свежие шторы, в этот раз на кухне, на политые в очередной раз цветы, на чистые мусорки, на блестящую плиту, на белоснежные швы между плитами на полу и порядок на холодильнике… И ему становится слишком тесно. Бытовой жанр тоже достаточно узкий для него.       Он перебирает вещи на полках и решает, что пришло время определить, какие книги пора отдать на меняльном дне, а какие ещё имеют право на жизнь в рамках их кухни.       Он листает книги, задумчиво пожёвывая конец маски. Многие блюда из них они с Донни уже пробовали, а самые лучшие он записал в отдельную тетрадь. Там он собирает своеобразную коллекцию любимых рецептов, распихивая их по категориям от интересных завтраков до замысловатых праздничных блюд. Его любимая хранит в себе особенные, которые он готовит только по определённому поводу, но никто не понимает эту категорию, а он не спешит объяснять. Это всё связано с внутренними ощущениями.       Он щурит глаза, прикидывая, чего ему стоит заняться одним из таких прямо сейчас… Держа книгу открытой, он залезает в холодильник и с недовольством замечает, что из всего большого количества продуктов остаётся уже не так много. Внушительную часть из них пришлось выбросить, потому что Дон так и не ел, и еда портилась. Это режет сердце на кусочки, и он бы преподнёс его гению с каким-нибудь изысканным гарниром, если бы был уверен в том, что оно не отправится в мусорку следом за всем остальным.       Он закрывает книгу и убирает её в стопку к тем, что отдаст. В поле зрения оказывается другая, совсем новая. Когда он открывает её, она трещит в его руках. В нос даёт специфическим запахом свежих чернил и глянца, он отфыркивается и достаёт нужные ингредиенты для традиционного Чилийского супа. Конечно, ему не хватает кое-чего, как и для кукурузного хлеба, который он собирается сделать для Донни, чтобы тот смог поесть чего-то лёгкого, но при этом достаточно калорийного и сытного.       Выложив продукты на стол, он встаёт перед дилеммой: ему, очевидно, нужно в магазин, но он не может оставить Донни одного на долгое время без особого повода. Донателло прекрасно знает график его работы — практически так же хорошо, как свой, — и долгое отсутствие, возможно, будет его нервировать (а возможно, и нет). (Лео встряхивает головой, прогоняя ненужные мысли). С другой стороны, даже если он решится и пойдёт, пакеты не будут лёгкими.       (С третьей — что помешает Дону совершить какую-нибудь глупость, когда он будет на работе?).       Он смотрит на свои руки, на бинты, местами ещё пропитанные остаточной кровью, которая беспокоит его по утрам или после домашних тренировок. Чёртовы планки всё портят… хотя он любит их. Однако, если не даст ранам нормально зажить, это может привести к серьёзным последствиям, включающим в перечень потерю рук. Но меньше всего он хочет всё же, чтобы шрамы были слишком грубыми.       Можно ограничиться любым другим блюдом, ради которого не нужно будет ходить в магазин, но на данном этапе он уже гудит от идеи. Ему просто необходимо сделать что-то новое, нужно куда-то слить энергию, привыкшую к регулярным нагрузкам.       На помощь приходит Раф, у которого он спрашивает в переписке, хочет ли он зайти. Насколько Лео помнит, бунтарь отдыхает сегодня, что для него роскошь. Но, может, он не будет против провести немного времени с ним… Рафи-бой: 12:34 [Без проблем.] [Что-нибудь нужно?]       Боже, храни Рафаэля. Лео не может сдержаться от небольшого победного танца, стараясь сохранять максимальную тишину, потому что не уверен, спит Донни или нет. Хотя в это время он, наверное, уже пялится в стену.       Лео потирает руки в предвкушении угощения, которое он приготовит впервые. Традиционно, что не для себя.       Он пишет Рафу целый список, постоянно сверяясь то с рецептами, то с продуктами, ждущими своего часа. В конце он замирает, внезапно неуверенный в том, что это будет не слишком. Пользуется ли он снова бесконечной добротой бунтаря, привлекая его к собственным проблемам? Пользуется ли он им в принципе, приглашая к себе, просто потому, что тоскует по общению?       Он уточняет, что вернёт деньги, просит захватить все чеки и благодарит. Теперь, когда ему остаётся только ждать, он думает, чем бы ещё себя занять… Просто так стоять на кухне не хочется, поэтому он оглядывает пространство медленно и пытливо, придирчиво щурясь. В последнее время он слишком много внимания уделяет уборке и поддержанию порядка, так что всё на своих местах. Слишком даже.       Его начинает это раздражать. И порядок, и причины, и собственные реакции. Он не понимает, сколько времени уже живёт в таком положении, ему кажется, что целое столетие. Даже видя календарь перед глазами и выделенные даты прибытия из поездки и выхода из отпусков, он не может сосчитать дни. Все они сливаются для него в какое-то размытое затяжное мгновение, и, хоть он говорил, что живёт, в отличие от Дона, сейчас он так не считает.       Лео честен с собой. Как бы ни хотелось ему обмануться, соблазниться фантомной перспективой предаться фальшивой выдумке, он понимает, что устаёт. Каждый день отнимает у него столько энергии, сколько не отнимали даже самые нагруженные репетициями прямо накануне выступлений. Может, дело в том, что задействуются другие резервы, не физические.       Тело каждое утро отказывается слушаться и делает что-то чисто на автомате. Собственную волю Лео внутренне благодарит и превозносит на пьедестал. Никогда прежде он не думал, что она будет ему так нужна теперь, когда он не вынужден подниматься с кровати в косплее на мумию после очередного сражения.       Наверное, если бы не она, он не оставался бы собой вообще. Он бы лёг рядом с Доном и всё, и на этом они закончили бы.       К сожалению, а может, всё же к счастью, он не может позволить этому случиться. В их дуэте кто-то должен оставаться в строю, пусть с эксцессами и срывами. Но, если на чистоту, он всё ещё более дееспособный. Раны не останавливают его от привычной рутины. Их дом в чистоте, его дела в порядке, нет ничего, с чем бы ему пришлось повозиться в дальнейшем. Ничего, кроме Донни, которому поможет, вероятно, какое-то чудо.       Лео не может винить его. Он знает, что это не неудачный выбор. Это то, что произошло. Даже несмотря на то, что периодически он ловит себя на мысли, что Донни мог бы и постараться вылезти оттуда поскорее — за что ненавидит себя, — он не может сказать, что всё совсем уж плохо. В конце концов, умник ещё жив.       Лео считает, что нет ничего, с чем нельзя справиться, пока они живы.       Есть он, есть Донни, есть проблема. И есть жизнь, которая даёт им возможности справиться с невзгодами тем или иным способом. Если бы Лео знал способ, ещё один какой-нибудь, не тот, который Майки предложил ему несколько дней назад, он бы воспользовался им. Но чем больше думает об этом, тем тяжелее становится.       С неописуемой болью и тяжестью на сердце он вынужден признать, что госпитализация в их случае, пожалуй, единственное, что может правда помочь. Майки прав: Лео не психолог и не психиатр, он понятия не имеет, что делать с кем-то в глубоком депрессивном эпизоде. И сам Лео прав тоже, когда рассуждает так: Донни выйдет из него рано или поздно, всё станет хорошо, но Лео будет жить во внутреннем напряжении, ожидая рецидив в любой момент. Когда-то наступит момент, и всё повторится, в этом Лео уверен.       В чём не уверен, так это в том, что у него будут силы, чтобы противостоять снова.       Сейчас, окидывая прошедшее время взглядом, он не видит никаких улучшений. Откровенно говоря, да, Донни молодец, он ест время от времени, но этого так ничтожно мало. Он продолжает терять вес и становится всё более и более костлявым, и Лео не так парит его форма, как то, насколько много вреда это несёт. Не только телу, мозгу тоже, разуму. Он не может понять только, неужели Дону настолько наплевать на своё здоровье, что он не может взять на себя даже эту маленькую ответственность и питаться ну пускай дважды в день? Ну пускай единожды, только бы каждый день?       Лео не просит от него многого. Он сам готовит и сам моет посуду, сам приносит тарелку в комнату и уносит. Всё, что требуется от Дона, это подняться и поесть. Ему не нужно ничего говорить, он может не смотреть на Лео, не контактировать с ним. Но разве он не планировал провести долгую и счастливую жизнь с ним? Как он собирается воплощать эти планы, если умрёт от голода?       Это всё так больно и так давит… Лео тяжело вздыхает, медленно проводя по пластрону ладонью. Есть в груди место, которое неизменно сжимается, когда он думает о Донни. Сейчас… стыдно признать, он не испытывает удовольствия. Конечно, он всё ещё любит своего гения, он всё ещё не жалеет о том, что доверился ему. Но есть у него ощущение ненужности и неважности.       Он понимает, что Донни болен. Что он тоже вряд ли хочет всего этого. Но Лео обидно и тоскливо от того, что гений выбирает не его. Что вместо того, чтобы послушать его, прислушаться к нему, по-настоящему взять его за руку, Донателло предпочитает упиваться ненавистью к себе.       Как бы ни было это ужасно, как бы ни было это лицемерно, как бы ни было это унизительно, Лео не может сделать для него ничего больше. Не может залезть гению в голову и починить его там. Не может сказать больше, чем уже сказал, потому что это будет неправда. Да и вряд ли Донни захочет слушать его.       Это тоже отвратительное чувство. Как будто Лео Дон нужен, на Дону Лео — нет. Он гонит эти мысли прочь, он знает, что всё не так. Где-то там Донни всё ещё его любит и, может, даже благодарен, но не ради благодарности Лео остаётся рядом.       Он просто хочет своего гения себе назад. Снова сидеть с ним свободными вечерами. Снова разговаривать на разные темы, слушать про работу и тупых коллег, напрасно занимающих свои места и получающих зарплату, будто они выполняют хотя бы половину прописанных в договорах обязанностей. Снова гулять с ним на выходных. Снова валяться с ним в кровати и целоваться. Снова держать его за руку и чувствовать, какая она тёплая и мягкая в хватке его пальцев. Снова видеть спокойствие и жизнь в тёмных глазах, в которых там, наверху, отражались звёзды.       Он хочет не так уж много. Это привычные вещи для них, и сейчас, без них, он чувствует себя потерянным и брошенным. Более того — более того, он не представляет, как будет справляться, если так будет до конца жизни.       Он оборачивается в сторону спальни, утыкается молящим взглядом в закрытую дверь. Ещё вчера он спал у него на коленях, ну, или изо всех притворялся, что это так. Потому что это то, что он обычно и делал, разве нет? Ему правда сильно не хватает их взаимодействий.       Он любит Донни, это никуда не девается. Но сможет ли эта любовь остаться с ним и греть его, если всё будет так..?       Стиснув зубы и отвернувшись, он боится признаться себе в этом. Но знает, что… вероятно… ответ будет отрицательным. Каждое живое существо внутри хочет быть любимым. В ответ или просто так. Каждое живое существо тянется к теплу. Всё зависит только от степени честности с собой, но Лео уверен, что нет никого, у кого бьётся сердце и кто не стремится найти своё место рядом с кем-то другим. Кем-то важным или тем, кто рано или поздно таким станет.       Его важный лежит в кровати в их спальне и полностью игнорирует его существование. Кроме того, он игнорирует и своё тоже, и Лео страшно, что наступит день, когда оно прекратится.       Малодушно, наверное, и трусливо, но он надеется, что его не будет тут, когда Донни предпочтёт такую альтернативу всему тому, что они насочиняли на ближайшие пятнадцать лет совместной жизни.       Может быть, Лео не настолько важен для него. А может быть, Лео всего лишь накручивает себя, потому что сегодня его настроение опасно балансирует между меланхолией, жалостью к себе и обидой. Рафи-бой: 13:19 [Вам посылка.]       Лео медленно выдыхает, выпрямляясь. И — да, он просто так простоял на кухне почти час. А Раф не заставляет себя ждать, да? Или не любит ждать сам?       Лео внутренне посмеивается, шагая к двери. Есть вещи, которые остаются неизменными с годами, как, например, эта. Терпение никогда не было сильной стороной Рафаэля, но именно это сейчас спасает самого Лео от падения в пучины самобичевания.       Он открывает как раз вовремя, чтобы увидеть бунтаря поднимающимся по лестнице с двумя большими пакетами. Лео распахивает глаза, прикидывая, реально ли он попросил так много.       — Не помню, чтобы заказывал всё это. Вы, должно быть, напутали с заказом, — шутит он, уступая старшему проход. Тот фыркает и сначала хочет вручить ему пакеты, Лео даже тянется, чтобы взять их, но бунтарь ставит их на пол и наклоняется, чтобы расшнуровать ботинки. Это не мешает ему шлёпнуть Лео по рукам, когда он лезет, чтобы всё же поднять пакеты.       — Держи при себе, если не хочешь, чтобы я их сломал.       Ауч. Грубо. Лео дуется, потирая кисти рук по очереди, и первый уходит на кухню. По пути он всё равно бросает взгляд на дверь спальни, но та остаётся закрытой.       Он покачивает головой и ныряет в тихое и спокойное, пока ничем не затенённое пространство кухни. Когда Раф появляется там, места однозначно становится меньше, и Лео указывает ему на стул, чтобы не мешался. Раф вскидывает бровную дугу, но послушно садится.       — Какой хороший мальчик, — Лео хочет потискать его щёки, но прикидывает шансы на выживание и решает, что простого похлопывания по голове хватит. Раф угрожающе рычит и поднимает кулак. С тихим смехом, циркач отстраняется. Он тут же зарывается в пакеты и достаёт из них парочку баночек с коктейлями. — Кто-то сегодня планирует хорошо провести время, м?       Раф пожимает плечами и отворачивается, подпирая голову рукой.       — Тебе бы точно не помешало.       — Знаешь, я начинаю опасаться, что ты скоро сопьёшься, — отстранённо замечает Лео, продолжая перебирать продукты. Соблазнительно, конечно, но пить он не собирается.       О, а вот это интересно. Когда он просил Рафа купить белую рыбу, он ожидал, что там будет палтус или треска, что-то совсем обычное, что легко найти. Но прямо из обёртки на него смотрит терпуг. Лео прекрасно знает, что терпуг обладает минимальным количеством костей и богат йодом, цинком и железом. Ему становится интересно, сделал ли Раф этот выбор намеренно или взял первую попавшуюся рыбину, которая показалась ему наиболее забавной.       — Тебе стоит посмотреть на количество и подумать ещё раз, — в тон ему отвечает бунтарь. Лео чувствует, как он на него смотрит. — Давай, командир, я знаю, у тебя получится сложить два и два.       — Ты не тянешь на четыре. — Лео отвлекается от изучения улова, прикидывая по пути, всё ли у них есть для замысловатой южноамериканской ухи. Он вскидывает руки, делает из пальцев рамочку и зажмуривает глаз, наводя получившийся объектив на старшего. — Оцениваю тебя на твёрдую десяточку.       Раф ухмыляется, расслабленный и спокойный. То, чего Лео так страшно не хватает в каком-то неусваиваемом соусе из собственных переживаний, Доновых заморочек и их общих проблем, которые пока не кажутся такими уж решаемыми.       Лео улыбается, позволяя себе хотя бы ненадолго окунуться в простоту общения и лёгкую, непринуждённую атмосферу.       Он старается не допустить того, чтобы сосущее чувство предательства накрывало его сильнее, чем уже. Иначе к концу дня они получат одного циркача в собственном соку и богатым на вину, сожаления, соль и горечь соусе.       Такое себе.       Лео засучивает рукава, вынимая рыбу из пакета и танцуя с ней. Он начнёт с этого, а хлебом займётся позже, чтобы подать Дону его свежим, ещё горячим. Наверняка он получится очень вкусным, настолько, что аромат соблазнит гения и он не сможет удержаться. Донни обязан будет съесть всё до последнего кусочка и попросить добавки, и тогда Лео принесёт ему ещё, побольше, и будет надеяться, что Донни не заметит, как он меняет тарелку на более глубокую.       Идеальный план.       — Что у нас в программе? — Раф старается звучать тише. Похоже, он проникается несколько таинственной, практически партизанской атмосферой в квартире. Лео насмешливо фыркает.       — В программе Чили: мы готовим Кальдийо де конгрио! — торжественно объявляет он. — Видишь вон тех лупоглазых крошек? Их нужно почистить.       Раф смотрит на креветок и морщится.       — Разве я не гость?       — Ты соучастник, смирись и бери нож, детка. Давай зажжём эту кухню!       Раф ворчит, когда поднимается с места и снимает кожанку. Под ней на нём простая серая футболка и цепочка с армейскими жетонами, которые бренчат почти на каждом его движении. Какой из него вообще солдат, если он такой шумный? Зато подкрасться у него, наверное, не получается. Он же как с колокольчиком ходит.       Лео пакостно посмеивается, вспоминая, как когда-то давно Раф сам угрожал ему повесить бубенчик, чтобы у мечника не было возможности перемещаться так тихо. Стоит уточнить, что это не сработало. Даже увешанный кошачьими ошейниками с бубенчиками, Лео оказался достаточно упрямым, чтобы одурачивать доверчивых тиммейтов.       — Чтобы тебе не было так скучно, предлагаю соревнование, — сгружая рыбу в раковину, предлагает он. — Мне нужно подготовить терпуга до… ха, готовности к тому, чтобы быть приготовленным. На это потребуется время. Как думаешь, успеешь почистить креветки? — Он скалится в улыбке, оборачиваясь к бунтарю. — Я ненавижу снимать с них панцири и отрезать лапки.       — Ты такой противный. — Раф разминает плечи, будто собирается сражаться. Наверное, в какой-то степени это так. Но Лео не дал бы ему в руки нож, если бы не знал, что тот умеет им орудовать не только чтобы убивать. Разноцветные глаза сверкают, когда взгляды пересекаются. — Начинай считать.       — Три, два… — Лео посмеивается. — Дам тебе поблажку: можешь использовать стул. Три!       — Это было "один", придурок!       Обычно нудный и скучный процесс методичного очищения рыбы от чешуи, плавников и внутренностей превращается в веселье вот так просто. Лео старается проделать работу тщательно, когда отрезает голову и хвост и промывает мясо под проточной водой. Конечно, к тому моменту, как он заканчивает, Раф ещё даже не добирается до середины своего задания, и Лео смеётся над ним, не стесняясь выглядеть гордым от такой нечестной победы.       В конце концов, он делит напополам то, что осталось от креветок, и они начинают второй этап соревнования. Рафу остаётся только смириться с тем, что он не настолько искусен, когда дело касается готовки. Бонусные баллы он получает за то, что не выглядит слишком расстроенным.       Овощи Лео шинкует сам, быстро и уверенно, пока Рафаэль берёт на себя развлекательную часть программы и рассказывает о том, как прошли его крайние смены. Лео хихикает над словом "крайние" и получает шлепок по плечу, это его нисколько не беспокоит, хотя для вида он всё равно немного угрожает ножом. Ему интересно послушать всё, чем Раф делится с ним. Это помогает отвлечься от собственной жизни и погрузиться в образы чужой.       Он правда не может представить себя в образе телохранителя, сколько бы ни пытался. Конечно, форма у них красивая и смотрится шикарно, выглядит функциональной, ни одного лишнего кармана, ни одного торчащего ремешка. А вот ботинки бы он приобрёл. Но за презентабельным внешним видом скрывается армейская дисциплина, постоянный риск, выдержка, умение молчать и отсутствие каких-либо развлечений. Насколько Лео знает, даже на выходных Раф не может позволить себе многого.       К тому же, они бы по-любому дрались при каждом удобном случае. Хотя, если подумать, может, это было бы даже хорошо. Правда, они снова и снова разносили бы тренировочные залы, пока их не выперли бы. И тогда им пришлось бы идти в цирк или воровать в богатых районах.       Подводя черту, сравнивая цирк и работу бодигардом, ясно, что для него предпочтительнее. Все эти трюки, узаконенный выпедрёж, яркие краски, огни, овации, вспышки фотокамер, интервью в закулисье, восхищение в глазах незнакомцев, полная свобода действий, не выходящих за рамки допустимого в пределах цирка — всё это делает его полноценным и уместным. Одень его в форму бодигарда, как Рафа, и он будет смахивать на головореза из Даунсайда, который делает вид, что перевозит деньги с инкассации, а на самом деле ворует их.       Плюс в работе в цирке много движения и разнообразия, чем не может похвастаться профессия, выбранная Рафом. Так странно… Рафаэль всегда ассоциировался с игривым огнём, в то время как Лео был журчащим ручьём. А сейчас они как будто меняются местами.       Ну, — Лео улыбается, — как бы там ни было, они всё ещё хорошо друг с другом ладят и не чувствуют при этом напряга. Особенно теперь, когда больше нет неозвученных тем… Он надеется, что нет. Сколько бы он ни кидал на бунтаря тайных взглядов, у него не получается вычислить больше ничего недосказанного. Он даёт себе разрешение на то, чтобы успокоиться, и смеётся над неожиданной концовкой истории.       Он отвлекается от приятного разговора только на несколько мгновений: ему нужно поставить кастрюлю с нарезанным картофелем на огонь, а пока тот варится, обжарить овощи в сливочном масле. Как только они становятся мягкими, он добавляет к ним томатную пасту, и кухня сразу наполняется ароматами специй, который он жадно вдыхает. Всего две минуты спустя он сваливает овощи к картофелю, вводит орегано и паприку и выжидает несколько минут, прежде чем наконец-то отправить к весёлому винегрету креветки и терпуг. И только когда убеждается в том, что ничего не забыл, накрывает суп крышкой. Теперь остаётся только ждать.       Он поворачивается к тиммейту лицом и опирается на край столешницы панцирем, когда слышит щелчок двери и тихие шаги по коридору. Донателло появляется в зоне видимости, быстро сканирует кухню, цепляется за Рафа, который смотрит на него в ответ. Лео замирает, затихает, жадно наблюдая за ним.       — Хэй, Дигидонни, мы готовим суп. Ты будешь?       Донателло смотрит на него, это долгий и колючий взгляд почти в упор даже на таком расстоянии. К его величайшему огорчению, все возможные эмоции там же быстро сменяются глухим равнодушием. Донни отрицательно качает головой. Вместо того, чтобы присоединиться и побыть с ними немного, он скрывается за дверью уборной. Лео сутулится.       Снова накатывает тоска, снова становится пусто, снова холод кусает желудок. Снова в груди раскрывается необъятная дыра, которая втягивает в себя все хорошие эмоции, которые он успел взрастить за время, что Раф находится тут. Конечно, Раф достаточно наблюдателен, чтобы заметить это. И достаточно тактичен, чтобы не начать расспрашивать об этом сразу же.       Он только откидывается назад, прижимается панцирем к стене и вскидывает голову будто бы с вызовом.       — Ну, а ты? — Он пытается продолжить разговор. Лео поднимает на него взгляд, стараясь не выглядеть ни побитой собакой, ни попрошайкой на вокзале. — Как там твои малявки без тебя? Не убьются?       Лео фыркает, несмело разворачивая слабую нотку веселья внутри. Несмело, потому что каждый раз это даётся ему всё тяжелее. В той среде, которая захватывает их с Донни квартиру, он не чувствует, что имеет право быть счастливым, лёгким или свободным. Он чувствует, как стены давят на него, будто тоже пропитываясь безнадёгой и тоской.       — Наоборот, скорее, без меня они останутся целее. — Лео ценит попытку Рафа и отвечает на неё, уводя фокус внимания с негатива. Он успеет вернуться туда позже, когда останется без наблюдателей, перед которыми погружаться в размышления о нелёгкой судьбе не очень удобно. — Все в цирке прекрасно знают, что я не дисциплинированный. Конечно, у меня есть какие-то свои правила и свои предпочтения. Я никогда не полезу на канат или трапецию без должной разминки, например. Потому что это вредно и травмоопасно. Но дети? — Он фыркает, закатывая глаза. — Дети ненавидят разминку ещё больше, чем я. Мы не пускаем их к сложному инвентарю, чтобы они не смогли травмироваться, но когда я там, они могут немного поразвлекаться. Под моим присмотром, естественно. Сейчас за ними смотрит Кия, а она, ну, знаешь, не очень весёлая. Строгая. Хотя классная.       — Как-то сложно представить тебя в образе воспитателя. — Раф усмехается, подпирая голову рукой и расслабленно растекаясь на сидении стула, который держит спинкой вбок, чтобы не погнуть. На неё он закидывает вторую руку и выглядит вполне комфортно сидящим. — Зная тебя и то, каким неугомонным ты можешь быть, я с большим трудом вижу тебя ответственным за детей.       — О, ты будешь так, так, так, так удивлён! — Лео смеётся. — Но прикинь, детям нравится, когда с ними говоришь на их языке, а не на языке взрослых! Нонсенс!       — Это значит, что ты носишься по манежу вместе с ними.       Лео ухмыляется.       — Не без этого.       Он слышит, как дверь снова открывается, шаги следуют через гостиную и затихают в спальне. Второго щелчка он уже не слышит, но это не сильно его заботит. Он представляет, что Донни тоже хочет быть частью этого разговора, но не может ввиду своего непростого состояния.       Лео улыбается. Он не собирается говорить ни тише, ни громче. Ему нечего скрывать от Донни, поэтому он не против, если гений вдруг захочет послушать.       — Там есть пацанёнок, Ги, он заявил, что хочет быть канатоходцем. Его мама от этого в ужасе, он ещё слишком маленький, а канат серьёзное решение. Далеко не всем взрослым и опытным артистам он даётся, что говорить про детей. Но мне кажется, что он сможет. Он упрямый и целеустремлённый, и меня поражает, что он такой в свои-то годы. Сейчас я заставляю его ходить по скакалке, чтобы работать над равновесием. Не знаю, может, добавлю моноцикл. Просто чтобы укрепить нужные мышцы. И думаю: а вдруг ему понравится на моноцикле и тогда не придётся уступать ему канат?       Он скалится в клыкастой улыбке, и Раф прыскает, наблюдая за ним.       — Он может с тем же успехом выйти на канат на этом… моно… как его там.       — Моноцикле. Это одноколёсный велосипед, — тут же поясняет Лео. И задумчиво потирает подбородок, переводя взгляд в сторону. — Может, но признаюсь честно, даже мне с моей неусидчивостью это кажется сложным. Типа, безумно. Если у него получится, а я думаю, что это возможно, учитывая его устремлённость, тогда у нас будет ещё больше гостей и заявок на шоу. Все захотят увидеть это.       — Вау, этот день настал, — Раф смотрит на него практически без выражения, только Лео всё равно видит хитрые смешинки в гетерохромных глазах, — ты признал, что в чём-то не так хорош.       — Эй, я взрослый, понятно? — Циркач смеётся, с гордым видом прижимая ладонь к груди. — Достаточно взрослый, чтобы честно заявить: да, я считаю моноцикл и канат практически несовместимыми вещами. Но если у Ги получится, я буду первым, кто выдвинет его кандидатуру в руководство.       Бунтарь отфыркивается, а Лео засчитывает это в копилку своих побед. Он отворачивается, чтобы проверить суп, добрасывает ещё немного специй и наконец-то выключает огонь. Желудок урчит в предвкушении вкусного обеда, для него завтрака, но он хочет дать супу немного настояться, поэтому хватает стакан с сушилки и пересаживается за стол. Стакан ставит перед старшим, чтобы он мог перелить коктейль из жестяной банки в него.       — Похоже, ты относишься к этому очень серьёзно, — чуть тише говорит Рафаэль, открывая банку одной рукой. Стильно. — Я не ожидал от тебя такого подхода.       Лео отмахивается и вытягивает ноги под столом, а потом скрещивает их. Немного смущающе слышать подобные вещи от кого-то вроде Рафа, но он умалчивает подкол.       — Цирковое искусство только кажется лёгким и зрелищным, но за всем этим стоит сложная и изнурительная работа, ошибки, падения и переломы, — неспешно поясняет он, зажав ледяные ладони между бёдер. — Артисту нужны годы тренировок, чтобы стать артистом. Хотя бы в одном жанре. Чтобы хотя бы иметь право выйти на арену и выступать там перед переполненным гостями залом. Ещё больше времени нужно, чтобы стать мастером своего дела, и, скажу по секрету, даже опытные артисты порой совершают ошибки. Это обычный человеко-мутанто-ёкайский фактор.       — Ты тоже совершал ошибки? — Раф смотрит с любопытством, чистым и искренним. Настолько открытое выражение делает его таким молодым, что Лео с удивлением осознаёт заново, что они вообще-то погодки. Рафаэль старше него всего на год, но порой тяжёлый взгляд делает его взрослее на много, много, много лет.       — Было, — просто отвечает Лео. Уголок губ дёргается, когда он ведёт беседу так непринуждённо. — Просто я слишком хорош, чтобы это было заметно. Я же говорил, что ломал пальцы? Один раз случился во время выступления, но никто не заметил. Я откатал программу, забрал цветы и улыбался, а уже за кулисами вправлял палец. На адреналине даже не почувствовал боли.       — Слышал, что зритель никогда не поймёт, что артист совершил ошибку, пока артист жив.       Лео смеётся, кивая.       — Да, это практически первое правило, которое мы вынуждены соблюдать, выходя на манеж. Достаточно искусный жонглёр сможет обыграть падение снаряда как-нибудь так, чтобы это выглядело, будто это часть представления. Кия работает с одним чуваком, который постоянно что-то роняет, поэтому на репетициях они учатся, как сделать это их фирменной фишкой. У нас есть эквилибристка… Она очень редко совершает ошибки, очень способная, я от неё в чистом восторге. Такой контроль тела… Её стойки — сплошное произведение искусства. Но иногда она тоже ошибается. Торопится, не доводит стойку и падает. Она всегда как-то, не знаю, изворачивается? Изящно. В любой момент может уйти в полную импровизацию, и никто даже не поймёт этого. Даже мы это схаваем.       Рафаэль хмыкает, представляя. Вряд ли он видел какую-нибудь из программ цирка. Может, был там по долгу службы, когда его клиент ходил на представление, а он просто вынужден был находиться там с ним. Но если так и было, то он находился там на работе, ему было не до любования чудесами, творящихся на манеже.       — Я достану тебе билет, — неожиданно говорит, даже не спрашивает, Лео. — Знаю, что у тебя загруженный график, я не буду там указывать конкретную дату. Сможешь пройти с этим билетом в любой удобный для тебя день, правда, только один раз.       Раф чуть наваливается на стол, чтобы склониться к нему ближе. В этом нет никакого подтекста, это чистый вызов. Лео внимательно наблюдает за ним в ожидании того, что будет дальше.       — В таком случае, если мне понравится программа, ты сможешь дать мне ещё один билет.       Лео тычет пальцем в его лоб, вынуждая отстраниться.       — Тебе понравится, это я тебе гарантирую. — И он ни капли не сомневается в том, что говорит, потому что знает, сколько сил вкладывают ребята в то, чтобы отточить каждое движение, каждый взмах руки, каждый поворот головы. Он каждый день наблюдал за ними то с барьера, на котором отдыхал, то с высоты каната, то из зрительного зала, куда утаскивал малышню, чтобы не мешались под ногами во время контрольной репетиции какого-то из номеров. — Достану столько билетов, сколько будет нужно. О! Сможешь взять с собой друзей! Просто скажешь, сколько тебе надо, быстренько организую.       — Нет необходимости. — Раф отклоняется назад и улыбается уголком губ, кидая на него взгляд. — Мой единственный друг будет на манеже.       — Хех, — Лео щурится, продолжая наблюдать, — миленько. Передавай ему привет. Надеюсь, что ты будешь скандировать его имя, когда он выйдет на арену, чтобы я точно знал, о ком речь.       Бунтарь только усмехается в ответ и покачивает головой, будто говорит с каким-то идиотом. Может, отчасти это правда так, но тогда Лео хочет знать, где именно он что-то делает не так.       Дверь в спальню тихо щёлкает, плотно закрываясь. Звук настолько эфемерный, что легко мог бы показаться. Но Лео знает, что он на самом деле был. Чувствует как-то. Как и эту дурацкую, осточертевшую пустоту в груди, которую он уже привычным движением пытается растереть. Это никогда ему не удавалось, что только сильнее давит.       Рафаэль смотрит за его движениями со спокойным пониманием. Он ничего не говорит какое-то время, позволяя тишине окутать их. Наверное, переваривает разговор. Ну, в этом нет ничего такого, Лео легко мог бы пересказать его в обратном порядке и даже попытаться спародировать реплики, разыграть по ролям. Но в этом нет необходимости, потому что он знает, что бунтарь уже зафиксировал себе самые важные моменты.       Лео поднимается с места, чтобы разлить суп по тарелкам. Едва он поднимает крышку, ароматный запах заполняет всё пространство его внимания. Рецепторы максимально настраиваются на то, что сейчас он будет это есть, рот наполняется слюной, живот урчит. Лео не медлит у плиты, зачёрпывает побольше овощей и мяса, поменьше бульона. Ему нравится, что суп получился не жирным, в то же время вполне наваристым.       Сев за стол, он играется немного с кружочками жира в бульоне, соединяя их ложкой по старой привычке. Раф цокает, слабо ударяя его ложкой по локтю.       — Ешь нормально.       — Я здесь главный, — возмущённо бухтит Лео, но да, Раф прав. Он ворчит ещё немного чисто для вида, но первая же ложка супа затыкает его вовсе не из-за того, что рот теперь набит.       Его поражает вкус. Вроде бы ничего замысловатого, но это буквально лучшая уха, которую он пробовал. Тонкое переплетение специй и вкусов расцветают на языке сочным бутоном, он стонет от восторга. Но… как будто бы… чего-то… не хватает…       Он ест ещё немного, когда до него доходит. Он вскакивает так резко и порывисто, что Раф напрягается сразу всем телом и замирает с ложкой, так и не донесённой до рта. Он наблюдает за тем, как циркач суетится: Лео достаёт из холодильника лимон, режет его напополам, убирает одну половину, вторую четвертует. Он только протягивает руку с лимоном к тарелке Рафа, но тот перехватывает её за запястье и рычит.       — Лео, нет.       — Доверься мне! — Лео чувствует, как блестят глаза. Должно быть, что-то в этом убеждает Рафа. Он медлит немного, но отпускает и чуть отстраняется от тарелки, прекращая защищать её. Лео выдавливает немного сока в его порцию, в свою чуть больше, садится на своё место и пробует. И оказывается прав!       Он снова танцует победный танец, сидя на стуле. Наблюдая за ним, Раф легко улыбается и возвращается к еде. Результат приходится ему по душе, судя по виду. Лео закономерно не может собой не гордиться. Лимон буквально создан для того, чтобы добавлять его к рыбе, он искренне в этом убеждён.       Он мало о чём подозревает, пока ест, просто наслаждается каждым мгновением. Но всё не может быть слишком хорошо, он это понимает. Раф напоминает об этом очень скоро.       Он не таится, не скрывается, печатает прямо в лоб:       — С Донни никаких улучшений?       И Лео теряет аппетит. Вот так легко и просто его хорошее настроение вылетает в приоткрытое окно, а он не успевает его поймать. Меланхолия снова накатывает, это процесс, который он не контролирует в данный момент. Донни всегда был его слабым местом, особенно после того, как они сошлись. Он был и его силой. В основном всё же силой. Но в последнее время он — тот, кто сосёт из Лео все ресурсы, ничего для этого не делая.       Ничего не делая в принципе, если на чистоту. Винить его в этом, опять же, бессмысленно. Кто знает, как бы вёл себя Лео, окажись на его месте. Он надеется, что никогда ему не придётся узнать, каково оно.       Он медленно отстраняется от тарелки и качает головой. Это грустно и болезненно признавать, но прикидываться дурачком не вариант. Есть темы, на которые приходится говорить честно и серьёзно — эта одна из них.       Подстёгивает и то, что Рафаэль не чужой. Он знает Донни так же хорошо, как сам Лео… за исключением некоторых слишком личных моментов. Ему можно доверить многое, свою боль в том числе.       Лео выпускает ложку, оставляя её в тарелке, и опускает руки, снова зажимая их между бёдер. Его раздражает, что они дрожат.       — Никаких, — тихо отзывается он. — Мне кажется, становится только хуже. Я стараюсь не спускать с него глаз, мне всё время чудится, что он только и ждёт момента, чтобы… ну не знаю, повеситься, вскрыть себе глотку или перерезать вены? Всё вместе и одновременно? Смотря в каком настроении он будет.       Раф немного щурится, поворачивается к нему всем корпусом и облокачивается на стол. Аккуратно. Он понимает, что его чудовищного веса хватит, чтобы без труда перевернуть стол.       — Он уже пытался?       Может быть… Лео уверенно качает головой. Он много раз проверял руки Донни, когда тот спал, рассматривал внутреннюю сторону предплечий, кончики пальцев, целостность вен. Никаких царапин, никаких следов того, что умник пытался бы сделать что-то на самом деле. Но существует также много способов сделать это, не оставляя следов. Как кто-то, знающий об убийствах не понаслышке, он это понимает.       — Нет, но я не уверен, что не попытается в будущем. Всё это, — он обводит рукой помещение, имея в виду, конечно, что-то гораздо больше, что-то невидимое, но ощутимое. Он знает, не сомневается ни капли, что Раф это тоже чувствует. — Всё это давит на меня и заставляет думать о плохих вещах. Я не могу прикинуться дураком и сделать вид, будто ничего не происходит. Эти мысли преследуют меня постоянно. Как бы я их ни гнал, они слишком упёртые.       — Знаешь, — тон голоса Рафаэля меняется, становится тише, более доверчивым, — я не очень силён в этих вещах, сам понимаешь, это по части Майки. Но я думал, что ты больше предрасположен к упадку. Он был последним, о ком бы я подумал так.       — Ну, тут ты не прав, — отстранённо замечает Лео, начиная покачиваться на ножках стула. — Я тот ещё энерджайзер. А Донни чувствительный и много держит в себе. Как бы я ни пытался его вывести на разговор, всегда есть вещи, о которых он молчит. Может, он и сам их не осознаёт, но мы видим, к чему это приводит. Я… в последнее время часто размышляю по этому поводу, ну, ничего удивительного. И каждый раз прокручиваю тот наш разговор, когда он хотя бы признался в том, что я прав. Если бы он только нашёл в себе смелости быть честным и рассказал о своих мыслях… Если бы я не был слепым идиотом и надавил сильнее, раскрутил эту тему…       Он качает головой и тихо вздыхает.       Всё это тяжело, тяжело, тяжело, а ещё ново, но не по-хорошему. Ново в какой-то извращённой манере. Как будто хорошего было слишком много и беда решила взять своё с процентами. Он был готов к большим злодеям, к сложным боссам, но не подозревал, что враг сможет подкрасться настолько незаметно и тихо и ударить изнутри.       — Но думать об этом вот так, задним числом, легче, конечно. Столько сразу находишь поводов и ошибок.       — Ты не мог этого предвидеть, — обыденно вставляет Раф, прерывая цепочку его размышлений и ставя запятую в них. Точку поставить предстоит самому Лео. — Дай угадаю… Ты не пьёшь таблетки?       Лео отмахивается, не сдерживая раздражения от самого упоминания лекарств. Ему казалось, он справляется хорошо. Даже после той панической атаки он был уверен, что всё больше в порядке, чем нет. С ним. С тем, что касается его. Он редко вспоминал о разговоре с психиатром и его рекомендациях. Для этого просто не было ни причин, ни времени.       — Мне в красках обрисовали, какое будет у меня состояние, плюс я почитал в интернете отзывы, — признаётся он, ставя стул на все ножки и сплетая ноги с ними. Он начинает загибать пальцы. — Сонливость, заторможенность, мигрень, тошнота, КОШМАРЫ… Не поверишь, даже тревога в побочках. Это же смешно! Но об этом я тоже почитал и там пишут, что, когда начинаешь принимать лекарства, организму нужно время приспособиться. Обычно от недели до двух. Поэтому сначала может стать хуже, это называется парадоксальная реакция. Потом только уже можно судить о том, помогают они или нет.       — Ты боишься этой реакции или что, — Раф не моргает, просто смотрит на него. Он не где-то в своих мыслях, Лео видит осмысленность его взгляда. Он разводит руками.       — Нет, я боюсь, что это помешает моей реакции. Сонливость предполагает, что я буду хотеть спать, значит буду заторможенным. А если он что-то сделает? Как я смогу вовремя это исправить?       — Но ты же не сможешь вечно смотреть за ним.       — Кто мне запретит? Если будет нужно, я пущу кофе внутривенно и украду из аптеки стимуляторы.       Рафаэль молчит, задумчиво рассматривая всё, что стоит на столе. Помимо баночек с коктейлями, кружки, четвертинок лимона и салфеток у них там есть пакет с фруктами и упаковка с любимыми конфетами Донни. Лео греет изнутри, что Раф позаботился о нём. Что Раф в принципе в курсе, что Донателло любит.       Когда Донни выйдет из этого состояния, он будет, может быть, рад тому, сколько теперь у него есть любимого лакомства. Он никогда не ест много, всего по конфете за раз с несладким кофе. Он говорит, что это полезно для мозга, и трюфель — практически единственная сладость, которая не вызывает у него отвращения.       Вторая такая — чёрный шоколад, настолько чёрный, что невозможно есть, потому что горький. Каждый раз, когда Лео наглеет и утаскивает у него кусочек, Донни не протестует. Лишь с ухмылкой наблюдает, как циркач морщится и отплёвывается.       Пожалуй, и Майки, и Раф правы в том, что покупают сладкое. Горький шоколад может плохо подействовать на ослабленный желудок гения.       — Учитывая мою неосведомлённость, всё, что я слышу сейчас, это: тревога, тревога, тревога… — замечает Раф. Лео неохотно кивает, признавая, что сейчас он, пожалуй, квинтэссенция одного этого чувства. — Что говорит Майки?       Лео выдыхает, крепко стискивая ладони в кулаки под бёдрами. Костяшки больно упираются в сиденье, приходится вытащить руки, но им становится холодно, и он прячет их обратно. Вместо кулаков он сжимает в пальцы ляжки с задней стороны. Ему нужно на что-то отвлечься.       — Майки говорит о госпитализации, — очень тихо оповещает он. Ему не хочется, чтобы Донни случайно услышал, он пока не знает, как поднять с ним эту тему. — Я понимаю, что он прав, но мне нужно время, чтобы поговорить с Донни об этом. Я не смогу просто в какой-то момент вызвать бригаду и смотреть, как они его увозят.       — А у тебя оно есть? — Раф слегка кивает на него, имея в виду всего его. — Время.       Лео морщится. Правда больно режет по живому, вскрывая гноящиеся раны. К сожалению, крови из них не сочится, пока только всякая грязь, и это неприятно.       — Похоже, что не так много… Мне каждый день кажется, что что-то плохое вот-вот случится. Но я боюсь сказать это как-то слишком резко и слишком грубо. Мне и так тяжело признавать факт своей несостоятельности.       — Ты не можешь называть это так. — Раф хмыкает, чуть шире раскрывая глаза. — Я даже не знал, что ты знаешь такие умные слова.       — Я поражён, что их знаешь ты, — в тон ему отзывается Лео. — Да, мы с Майки пришли к выводу, что я не могу дать Донни того, что может качественная терапия, включающая в себя медикаменты и работу с психиатрами. Это было очень неприятно. Но, по сути я не делаю ничего, только смотрю за ним. Этого даже близко не достаточно, чтобы помочь ему.       Он бессилен, вот в чём самая истинная правда. Там, где на поле боя он может сотворить настоящее чудо, закрыть собой, перенести в другое место, принять на себя удар, здесь он не может больше ничего. Всё, что он пытается, не пользуется ни успехом, ни энтузиазмом.       Донателло игнорирует все его попытки. Вообще все. Если раньше он хотя бы немного отвечал, теперь Лео говорит со стенами в их комнате или, может, призраками, а Донни исполняет роль подушки.       Только в подушку хотя бы можно покричать, её можно побить. Донни? Ха, нет.       Лео признаётся, что чувствует себя бесконечно бессильным перед ним и открытым. До болезненности. Ему становится интересно, сможет ли он после такого растяжения закрыться снова или будет вынужден искать… Ах, вот оно.       Он замирает. Одна его реакция на осознание заставляет Рафа сохранять тишину, хотя видно, что он собирался что-то сказать. Лео хватает ртом воздух, прежде чем прикрыть лоб ладонью и упереться в стол локтем.       — О, боже… Я знаю, что это такое. Я знаю, что он воспримет это как предательство и кинет меня. Вот чего я боюсь, вот почему оттягиваю… Ох, чёрт.       — Эй, эй, — Рафаэль встаёт с места и обходит стол. Он опускается перед Лео на корточки и накрывает его плечи руками, мягко разворачивая к себе лицом. — Он тебя не бросит, что это за мысли такие? Донателло, может, и не в себе, но он не станет так с тобой обращаться. Он счастлив с тобой.       А вот в этом Лео уже не уверен… Он может только надеяться, но обмануть себя не получится. Он знает, как это будет. И как бы больно ни было, он готов к тому, чтобы остаться одному после того, как история закончится.       Он сжимает крепкое запястье бунтаря слабыми пальцами, показывая, что всё в порядке. Он пытается улыбнуться, и у него получается, но старший всегда был достаточно прозорлив, чтобы видеть, когда ему лгут.       Что ж. Может, Лео всё же пытается обмануть не его, а себя.       — Всё нормально, — вполне честно говорит он. — Если это цена, которую нужно заплатить, чтобы он жил и был счастливым, пусть так и будет. Я не стану экономить на нём.       И это то, что он правда думает.       Но почему тогда Рафаэль смотрит на него так, будто он продаёт себя самого за бесценок?..       А может, злобный, колючий взгляд Донни, когда он возвращается в спальню со свежеприготовленным кукурузным хлебом и йогуртом, — то, чего он на самом деле заслуживает.       Лео склоняет голову к плечу, удивлённо глядя на него, но градус напряжения не сбавляется. Лео проходит в комнату и ставит небольшую плашку с едой на тумбочку.       — Я понимаю, что ты не хочешь проводить с нами время, но поесть-       — Это всё? — неожиданно голос Донни звучит резко и холодно. Как удар хлыстом.       Лео закрывает рот и хмурится. Он не понимает, что сделал не так в этот раз. Он не понимает, чего Донни от него ждёт. Это ставит его в самый настоящий тупик и давит на шею, роняя на колени. Он не против опуститься на колени перед Донни, но…       — Я не… — он медленно качает головой, не зная, как сформулировать свою мысль правильно. Донни щурит воспалённые глаза, тени на его лице становятся острее, резче.       — Ты всегда "не", — выплёвывает он. Откуда столько злости? Откуда её столько в нём? Он смотрит на Лео в упор, исподлобья, как на врага, как будто его загнали в угол, только в этом углу себя чувствует Лео. Безоружным и бессильным. — Не смотришь по сторонам, не замечаешь очевидного, не думаешь о последствиях. Такой ты, м?       Лео вздрагивает от обвинения. И всё же не может никак понять, чем заслужил эти слова. К чему они? Что они значат? Он быстро моргает, обескураженный, и немного отклоняется назад в неосознанной попытке увеличить дистанцию. Конечно же, Донни это видит.       — Ты можешь быть слепым, но не думай, что я тоже такой, — продолжает он. Его рука сжата в кулак, в то время как второй он упирается в кровать, чтобы сидеть ровно. — Я прекрасно вижу, к чему всё это идёт, Леонардо.       — Не называй меня так, — на автомате отзывается Лео. Дон холодно усмехается.       — Это твоё имя. Или уже забыл?       Лео поднимает руки, останавливая весь этот кошмар.       — Что происходит, Донни? Я как-то тебя обидел?       — Ты мне скажи, Леонардо. Что происходит? Почему ты вдруг начал проводить с ними столько времени? — Он чуть подаётся вперёд, а Лео становится дурно, тошнота подкатывает к горлу, проецируя прикосновение ножа. — Ладно Майки, я могу понять. Но Раф? — Он фыркает, не скрывая ни раздражения, ни ненависти, которых в нём непривычно много, неоправданно.       Лео тормозит его. Он хочет прикоснуться, но Донни неожиданно сильно и хлёстко отбивает любой физический контакт. Лео отстраняется, не пряча того, как это отзывается в нём болью.       — Я не понимаю, Донни… Мы семья, что в этом такого? Мы же-       — Не прикидывайся идиотом! — От того, как его голос хрипит и всё равно звучит властно, Лео сжимается, втягивает голову в плечи и замирает. Донателло шумно выдыхает. — Я прекрасно знаю, как он на тебя смотрит. Я слышал, как ты с ним разговариваешь. Всё? Решил перевестись? Устал от своей безымянной проблемы?       — Прекрати, — резко шипит Лео. Его не покидает чувство иррациональности, какого-то сюрреализма происходящего. Это просто не может быть правдой, он, должно быть, спит… Но как тогда проснуться? — Замолчи, ты несёшь чушь! Между нами с Рафом нет ничего, кроме-       — Ты бы хотел, — летит неожиданное. Лео замирает, ошеломлённый самой абсурдностью слов. Донни усмехается, не избегая показать презрение. — Между вами с Рафом. Не делай вид, что нет, не пытайся мне лгать. Я знаю тебя, как облупленного. И я вижу, как ты расцветаешь рядом с ним. Наигрался, да? Надоело прикидываться правильным и хорошим мальчиком?       Лео не контролирует своё тело, он паникует. Он выкидывает вперёд руку, чтобы закрыть Дону рот. Донателло бьёт по запястью, боль стреляет по швам, заставляя Лео убрать руку, но он тут же использует вторую и перехватывает свободной Дона за запястье.       — Замолчи, — снова шипит он, щурясь от всепоглощающей боли, которая пульсирует в нём, во всём его теле, не физическая, далеко не физическая. — Замолчи, мать твою. Не смей решать за меня, чего я хотел, а чего нет. Я не верю, что такой умный мутант, как ты, смог сделать настолько тупой вывод! Он продукты нам принёс!       Донателло дёргает головой, вырываясь из его хватки, и продолжать давить на него Лео не позволяет то, насколько сильно он его уважает и боится причинить вред. Дона, похоже, это не пугает, и он давит в повязки отросшим когтем на большом пальце так же, как давит на Лео глазами, горящими от ненависти.       — Вот эти? — Он кивает на десерт с незаинтересованным видом, прежде чем второй рукой смахнуть его с тумбочки. — Пусть приходит снова и ест это дерьмо сам. Может, уступить вам кровать? — Он медленно склоняет голову к плечу, не сводя с циркача взгляда, и прямо под ним Лео рассыпается, как осыпается реальность. — Или вам достаточно дивана? О. Может, ты уже водил его в свою гримёрку? — На лице Дона вырисовывается острая, колючая улыбка, которая идёт ему на поле боя, но не идёт здесь. Здесь она тоже своего рода нож, вскрывающий Лео заживо. — Как ему? Нравится драть тебя? Он давно этого хотел.       Это уже слишком. Лео не хочет этого, но тело действует само по себе, когда ладонь встречается с лицом Дона в звонкой пощёчине.       Он весь горит изнутри, когда абсурдность происходящего накатывает с полной силой. Нервы вспыхивают, мышцы натягиваются, будто он собирается сражаться. Ему приходится вытолкнуть кислород из лёгких, выдох получается шумный, резкий, шипящий. Он просто отказывается верить в то, что это всё взаправду.       Не может его Донни в самом деле так думать о нём. Не может всё это быть реальным. Просто не может.       — Услышь себя, — низким голосом говорит он, сжимая горящие пальцы в кулак. Донателло медленно поворачивается к нему, ненависть никуда не девается из его глаз, становится только гуще. — Донателло, он мой друг. И твой тоже! Между нами ничего больше нет. Перестань нести ахинею.       — А что? Ударишь меня снова? — Дон улыбается, игнорируя след от пощёчины. — Я прекрасно знаю, какой он тебе друг, Леонардо-       — Не называй меня так! — Лео кричит, а Донни только вскидывает бровные дуги.       — Как мне тебя ещё называть? Предателем?       Лео отшатывается, задыхаясь от необъятного кома эмоций, клокочущих и бьющихся внутри. Это даёт Дону возможность сесть более ровно и устойчиво, но всё равно видно, как он пошатывается от слабости.       — Ты времени зря не теряешь, — продолжает он спокойно, чуть растягивая гласные. — Сразу же к нему побежал. Что, слишком тяжело для тебя? Не можешь вынести, что кто-то слишком долго не бегает за тобой?       — Ты болен, — печатает Лео, не сводя с него глаз. — Ты не понимаешь, в чём обвиняешь меня. В измене, блять? Правда?!       — Ты слышал, как общаешься с ним?! — Дон тоже срывается, резко подаваясь вперёд. — Ты постоянно провоцируешь его, ты всех провоцируешь! Кто уже клюнул? С Фуэго тоже сошлось? Ты поэтому носишь маску дома? Чтобы спрятаться от вины?       — Завали! — Лео кричит так громко, что по горлу режет. Он медленно, глубоко вдыхает и выдыхает с шипением, пытаясь изо всех сил взять себя в руки. Его всего трясёт от ярости, от обиды, от того, насколько это несправедливо, от того, как Донателло говорит с ним. Он не понимает, почему вообще слушает всё это. — Ты, блять, болен-       — Я не болен! — Донателло швыряет в него первый попавшийся под руку предмет, оказавшийся лампой. Лео уворачивается только потому, что его рефлексы выточены в боях. Он совершенно не ожидает, что что-то такое произойдёт в стенах их спальни. Лампа бьётся о шкаф позади него и с грохотом валится на пол. — Хватит повторять это! Я, мать твою, не инвалид!!       Лео низко рычит, скалясь из положения, которое его тело заняло против его желания. Стойка, характерная для нападения, та, в которой ему не нужно оружие, чтобы быть смертоносным клинком. Он выпрямляется, больше не веря в то, что они оба неприкосновенны. В то, что тут безопасно. В то, что они оба дома.       — Тебе нужна помощь, — выплёвывает он, больше не приближаясь. — Ты обвиняешь меня в том, чего я не делал. Мне плевать, что ты там думаешь, Донателло, я не собираюсь выслушивать беспочвенные обвинения в свой адрес от кого-то вроде тебя.       — Кого-то вроде меня? — Донни ухмыляется. — Я твой муж. И сейчас единственное, с чем мне нужна помощь, это чтобы кто-то избавил меня от тебя, потому что меня тошнит от одного только твоего вида.       — Ну так не смотри на меня! Ты же в этом уже преуспел, а? Я поражён, что ты до сих пор помнишь, как, блять, выглядит моё лицо!       — Я бы не смог забыть, даже если бы захотел, — шипит Дон, жила пульсирует у него под челюстью, когда он говорит это. — Лицо того, кто прыгнул в постель к первому-       — Я не делал этого!       — Но хотел.       — НЕТ!!       Донателло фыркает, резко прерывая весь этот бессмысленный разговор и давая Лео возможность отдышаться. Эмоции бушуют диким, бескрайним океаном, окатывая тело то жаром, то холодом. Разве заслуживает Лео всего это за то, что всего лишь хотел помочь ему? Разве сделал он что-то, чтобы с ним обращались так?       Просто в голове не укладывается. Там теперь полный кавардак, но не похоже, что у него есть время разбираться с бардаком, который чистоплотный и составляющий списки для списков Донателло развёл словами, взглядами и тоном голоса. Прямо сейчас Лео кипит, не в состоянии уйти, потому что они уже давно не прекращают разговоры вот так.       Но есть ли что-то, что вообще характерно для них, сейчас? Он смотрит в спокойно прикрытые, безразличные, холодные глаза и не верит.       Донателло открывает рот, а Лео умоляет его молчать, не делать хуже, не копать яму дальше…       — Не ври мне.       Лео взрывается, пиная кровать так сильно, что Дон в ней вскакивает по инерции. На собственную боль он уже внимания не обращает, когда тычет в гения пальцем. Его руки дрожат, и он видит мелкие молнии энергии, взывающей к одачи.       — Не ври себе, — вновь шипит он сквозь плотно стиснутые зубы. Он теряет контроль и боится сам себя, боится, что ему не хватит выдержки, чтобы не навредить Дону. Никогда прежде ему не хотелось ударить его так сильно. Несмотря на то, что тот провоцирует его так безжалостно и жестоко, он не хочет идти у него на поводу. — Не втягивай меня в свои больные фантазии, Донателло. Я не сделал ничего, чтобы ты поливал меня грязью.       — Ты заигрывал с ним, — беззаботно отвечает гений. — Строил ему глазки. Я прекрасно это вижу, Леонардо.       Лео стискивает зубы только крепче, до боли в челюстях, до натяжения связок под челюстью. Когти опасно упираются во внутреннюю сторону ладоней, когда он сжимает пальцы в кулаки.       — Хорошо, — покладисто соглашается он, понимая, что это не закончится никогда. — Пусть будет по-твоему. Как тогда мне с ним общаться, чтобы тебя это устраивало?       Донателло даже не задумывается над ответом. Очевидно, он уже давно всё продумал и всё за всех решил. Он говорит:       — Никак.       — Ха-ха! Ну уж нет. — Лео фыркает, неожиданно расслабляясь и делая несколько шагов вперёд, чтобы нависнуть над Доном, чтобы иметь возможность видеть его лицо вблизи, чтобы смотреть ему прямо в глаза, когда он говорит: — Я буду общаться с кем захочу, пока это не нарушает неприкосновенность нашего брака. Я могу пообещать вести себя максимально сдержанно, но ты не имеешь никакого права ограничивать мой круг общения только из-за того, что ревнуешь меня к своему, блять, сводному брату. — Он склоняется ещё ближе, понижая голос, в этот момент ему доставляет удовольствие видеть, как Донателло немного втягивает голову в плечи, сохраняя возможную дистанцию. — Не вплетай меня в свои разборки и бредни, понял? Я знаю, что делал, а чего нет. Не пытайся убедить меня в том, чего не было.       Он выжидает ещё несколько тяжёлых, болезненных, злых удара сердца и резко отстраняется, покидая личное пространство гения и забирая по пути лампу, которую всё равно выкидывать. Будь Донателло в лучшем расположении духа, он бы починил её, но Лео не позволит мусору бесхозно захламлять эту квартиру. Пока он тут, в ней будет чисто.       На выходе он разворачивается и смотрит на Донателло, всё ещё прожигающего его взглядом. Видно, что он собирается ещё что-то сказать. В этот раз Лео уже не ведётся на провокацию и улыбается, склоняя голову к плечу. Так же, как он делал с Рафом. Отдаляя его от себя как можно дальше, потому что близость причиняет ему невыносимую боль.       Эта улыбка рисует грань, за которую Донателло не должен был заходить, но зашёл.       — Еда будет на кухне. Хорошего тебе вечера.       И только оказавшись в тишине гостиной, он позволяет себе выдохнуть. Чёртова лампа слабо трещит в его руках, когда он сжимает её изо всех сил, пытаясь избавиться хотя бы от части гнева, всё ещё бьющегося изнутри.       Он заставляет себя дышать и представляет, как злость выходит из него с каждым выдохом. Это мало помогает, но теперь он может мыслить трезво.       У него в голове очень много вопросов, пульс выбивает каждый из них азбукой Морзе в гудящих висках. Лео мнёт их, слабо постукивает костяшками и растирает, добираясь до мусорки и кидая лампу туда. В этот момент его слабо волнует, что её он купил сам. Она глупая, но каким-то невероятным образом хорошо вписалась в интерьер комнаты.       Он хочет сказать Дону ещё очень много всего, хочет умолять его, попросить прощения, хочет прояснить все эти моменты и поклясться, что никогда никого даже близко не подпускал к себе. Но знает, что бесполезно. Что бы ни было с Доном, он не способен его услышать.       Этот небольшой и шумный разговор должен был наполнить его энергией, снять часть груза с его плеч и позволить надеяться дальше, ведь они наконец-то хотя бы немного поговорили. Он ведь так хотел контакта. Хотел, чтобы Донни выпустил часть эмоций, озвучил мысли, хотел узнать, что его там так сильно тревожит.       А вместо этого он чувствует себя грязным и брошенным. Но не бессильным.       Он смотрит на свои дрожащие руки и медленно сжимает кулаки. Костяшки белеют от силы, которую он в это вкладывает.       Злость, в конце концов, тоже энергия.