Habibi

      Он знает, что это не реально, но…       Микеланджело оборачивается и смотрит на него, а он замирает. Он не может вспомнить, что сказал только что, из головы вылетело. Не может даже вспомнить, точно ли он это сказал, и оборачивается, но глаза всех устремлены к нему. Он сглатывает, вес одачи оттягивает руку — тяжелее, чем он помнит.       — Ты уверен, что это будет правильным решением? — Анджело склоняет голову к плечу, цепь кусари-фундо растягивается и провисает между его руками. Во мраке коридора она слегка светится потусторонним оранжевым, немного освещая его лицо снизу. Лео не может увидеть стикеры, которые тот носит на пластроне. Почему-то это заставляет его занервничать ещё сильнее.       — Наверное? — осторожно пробует он, во рту сухо, он сглатывает. Рафаэль щурится, слегка натягивается ткань банданы вокруг его глаз, делая черты лица чуть более заострёнными.       — Я думаю, будет лучше, если мы не будем разделяться, — говорит Донни откуда-то из-за спины. Лео оборачивается на него через плечо, пока гений осматривается, будто вся эта сгустившаяся вокруг них темнота заставляет его держаться к остальным вовсе не из соображений безопасности. — Мы не знаем, что нас ждёт, так что целесообразно будет оставаться всем вместе.       — Согласен с ним, — Майки указывает на умника оружием. Цепь тихо и звонко бренчит в тишине пустого коридора, разрезая гул от крутящихся лопастей гигантского вентилятора где-то чуть дальше. Он вздрагивает, цепь снова звенит, Лео тоже дёргается.       — Парни, вы слышали его. — Раф двигает плечом. Без улыбки его лицо выглядит таким незнакомым, а в практически кромешной темноте, разбавленной свечением от его и Лео оружия, отчасти злобным. Следы от присутствия Крэнга всё ещё фантомно вырисовываются на его лице, уходят змеящимися линиями под бандану, которую, Лео знает, он сменил… Но, когда Раф поворачивается сильнее, он видит рваные края, и ему становится тесно в груди.       Он хватается за пластрон, дыхание сбивается. Он знает, что нужно замедлиться, знает, что гипервентиляция им сейчас ни к чему, его паническая атака не поможет им пробраться в логово врага, но ничего не может сделать. Тело не слушается, он задыхается, и ему становится холодно, и мысли путаются, и перед глазами плывёт. Сквозь нарастающий шум в ушах он слышит встревоженный голос Майкла, зовущего его по имени, но не может отозваться.       Горло сжимается, выдавая только сдавленный хрип. Тошнота подкатывает, распирая пищевод, перекрывает дыхательные пути, когда до него доходит, что это не желчь. Что-то лезет изнутри него, карабкается по органам, и он пытается зажать непослушными руками рот, пытается стиснуть зубы, сквозь которые выходит мучительный протяжный стон. Всё его тело скрючивается от боли, он падает на колени, с оглушительным звоном роняя одачи. Лезвия тухнут, больше не подпитываемые его энергией. Он скоблит горло когтями, он чувствует жар крови на пальцах, он чувствует, как она струится по ключицам и пластрону.       Может, темнота виновата во всём, но ребята не двигаются с места, ничего не делают, только смотрят. На их лицах ужас, они ошеломлены тем, что видят. А Лео давится воздухом, слюной и кровью, она пузырится в уголках губ, а что-то монструозное в нём касается корня языка.       Он пытается сдержать это в себе, жмурит глаза, из которых слёзы бегут горячие, нескончаемые. С оставшимися силами он зажимает трясущимися руками рот, это последняя оборона… бесполезная. Что бы там ни было, оно рвётся из него, и чёрные когтистые тени оказываются снаружи. Их много и становится ещё больше, он сопротивляется, но все попытки тщетны. Он видит, как тени разлетаются во всех направлениях, так и не покинув его тело, они питаются от него, они растут из него.       Он видит, как Майки в ужасе поднимает оружие, чтобы защититься, но оказывается обезоруженным быстрее, чем активирует трикстера. Он звонко вскрикивает, крик быстро перерастает в болезненный, а всё, что может Лео, это хотя бы попытаться сказать "нет", но язык то и дело натыкается на шершавые тени во рту, и он снова блюёт. Он чувствует их источник внутри себя, чувствует, откуда они берутся. В животе у него тугой ком, и он пульсирует, и он разрастается, и распирает изнутри, кажется, ещё чуть-чуть и разорвёт его на кусочки, наденет его тело, как наряд на Хэллоуин, и будет разгуливать в нём.       Он слышит, как Рафаэль рычит, чувствует, как сражается. Каждая тень каким-то образом связана с ним: он улавливает подскочивший пульс бунтаря, когда тени обвиваются вокруг рук и горла. Он умоляет всё это прекратиться, тело едва ли слушается его. Он захлёбывается слезами и ненавистью к себе за бессилие и то, что его ребята страдают из-за него. Не нужно было вообще сюда соваться, не нужно было даже смотреть в эту сторону…       Донателло шипит от боли, он падает где-то неподалёку, достаточно близко, чтобы попасть в поле размытого зрения Лео. Он слышит, как трещит боевой панцирь от давления, которое тени оказывают на него, и плачет сильнее. Техбо отлетает в сторону. Лео хватает ртом воздух, насколько это возможно, когда несколько теней хватают оружие гения и переламывают его пополам. Он умоляет, чтобы на этом всё и остановилось, но мольбы остаются безответными.       Майки и Раф сражаются чуть дальше, их видно хуже. Лео прекрасно понимает, к чему всё ведёт, и тянется за одачи. Клинок дрожит в его слабой хватке, лезвие звенит, начиная дрожаще светиться ослепительным бело-голубым, старые символы вспыхивают по всей длине, принимая волю владельца. Лео заставляет клинок уменьшиться, хотя не знал, что это возможно, и переворачивает его, без сомнений вонзая лезвие в бок. Кожа и мышцы рвутся с отвратительным звуком, а его всего окутывает острая, жгучая боль, когда магия одачи пронизывает его до самого мозга. Он рычит, стискивая зубы на тенях, извивающихся во рту, разворачивает клинок в кишках и режет прямо между пластинами, вдоль по стыку, укрытому чувствительной хрящевой тканью.       Это больно настолько, что зрение мутнеет, но он всё равно видит… Он всё равно видит, как одна половина бо, та, что поменьше, прошивает бок Майки. Он слышит крик самого младшего члена отряда и вторит ему, Рафаэль яростно рычит с другого края. Донни тянет к Майклу руку, но не может дотянуться, и в его глазах ужас, он едва помнит, что сам тоже должен сражаться, что сам он тоже в большой опасности. Тени оплетают его всего, постепенно поглощая всё больше и больше тела.       Вторая половина бо вонзается в горло Рафа. Он издаёт какой-то нелепый влажный звук, похожий на бульканье. Жидкое журчание крови по полу в сгустившейся тишине слишком громкое, похоже на водопад глубоко в канализации. Лео с ужасом смотрит на то, как мощное и непобедимое тело Рафа медленно кренится вбок, а затем валится на пол и больше не двигается.       Лео не может поверить, что это то, что на самом деле происходит. Это всё не может быть правдой… Он не мог знать, он не мог… Он не…       Донателло продолжает бороться, и мечник пытается спасти хотя бы его. Руки дрожат, когда он срывает оплётку и вонзает когтистые ладони в горячие и мокрые, рваные, уничтоженные кишки. Где-то там, он знает, есть то, что положит конец всему, что происходит здесь. Нужно только это найти… нужно только продержаться ещё чуть-чуть…       Он едва натыкается на это пальцами — плотный комок, извивающийся в них — и вырывает его, но именно в этот момент он слышит оглушительный мокрый щелчок. Ему не нужно смотреть, чтобы знать, но он всё равно…       Донателло замирает без движения, тени медленно проникают в его тело, змеятся под кожей. Глаза гения широко распахнуты, слёзы застыли в уголках, одна срывается и пересекает переносицу. Донни смотрит на него, и Лео видит момент, когда жизнь тухнет в нём. Всё лицо гения выдаёт выражение, будто он не верит.       Лео рычит, боль наполняет все закутки его тела, когда чёртов ком теней оказывается снаружи. Пусть она несоизмерима с внутренней, он задыхается, вонзаясь в тени когтями, пытается разорвать ком, и они возвращаются внутрь слишком резко и быстро, разрывая его рот, горло и пищевод. Он едва ли что-то соображает к тому моменту, но видит, как тени складываются в форму какого-то чудовища с острой головой, и она нависает над ним, скаля пасть — не в угрозе, нет, ликующе.       — Тебе стоило вырвать глаза-       Лео вскакивает, хватая ртом густой ледяной воздух. Паника накрывает с головой, он едва успевает освободиться из туго оплетённого вокруг ног одеяла, когда вываливается из удушающего кокона на пол. От неудачного приземления боль расцветает в локте и виске, он стискивает зубы, чтобы не вскрикнуть, вскакивает на ноги и мчится в ванную.       Руки его дрожат, когда он выкручивает вентиль с холодной водой на полную. Он умывается, панически пытаясь смыть ощущение теней, рвущих кожу, острых когтей, делающих то же самое, и ужаса, ужаса, ужаса…       Всё его тело содрогается, ноги подкашиваются, он снова чуть не падает. Зубы вонзаются в губу до крови, он задыхается вновь, впиваясь когтями в керамическое покрытие раковины. Но этого мало, этого так катастрофически мало, этого просто ничтожно мало, этого не хватает…       Он даже не замечает, как начинает скоблить когтями кожу на предплечьях, разрывая её и вены. До него доходит, только когда новая боль расцветает там, когда кровь заливает бёдра и пол, когда звук снова возвращает его в кошмар, и он видит все эти… тела… мёртвыми и разодранными, и вспоминает пульсирующий чёрный ком в хватке пальцев.       Он давится слезами, но не может сдержать тягучий стон, он всё равно рвётся сквозь плотно сжатые зубы. Его всего трясёт, и он понимает, что плачет, каким-то задним числом. Аптечка падает из рук, раскрывается и рассыпается. В порыве он ударяет по полу кулаком, шипя ругательства на всех известных ему языках.       Нужно успокоиться. Он хватает полотенца, не разбирая, где чьё, он обязательно купит Донни потом целый набор самых лучших, самых мягких, самых качественных, он обязательно сделает это. Позже. Прямо сейчас ему нужно остановить кровь, но он не может сделать этого, пока паника окутывает его и не даёт дышать.       Он приходит в себя забившимся в тугое пространство между душевой и унитазом. Панцирь плотно прижат к стене, ноги — к груди, а голова гудит между руками, завёрнутыми в полотенца. Он чувствует, как кровь просачивается сквозь материал, слышит тихие и глухие "кап" о пластрон. Боже, какой же он мерзкий…       Лео заставляет себя дышать. Квадрат тут не поможет, поэтому он делает медленный глубокий вдох и задерживает дыхание, на сколько может. Это немного туманит голову, но делает мысли чёткими. Теперь, когда сердце больше не пытается вырваться из груди, он выдыхает и выбирается из укрытия. Он искренне благодарен за то, что ему хватило мозгов плотно закрыть дверь. Если бы Донни увидел его таким сейчас, это вряд ли пошло бы на пользу всему тому прогрессу, которого они смогли достичь.       Сейчас он хотя бы ест. Пусть всего дважды в день и не очень много, сам факт того, что он больше не голодает, сильно обнадёживает. Иногда Лео рассказывает ему про цирк, про успехи детей, с которыми занимается, жертвуя временем на собственные тренировки, из-за чего приходится задерживаться до самого закрытия. Рассказывает про Колесо смерти и про то, что делает там. Про новые идеи Фуэго, которые они пробуют и за которые им влетает, потому что они слишком опасные, но получаются ведь, и получаются очень круто.       Донни, конечно, редко отвечает, но Лео знает, что он слушает, и ему этого достаточно.       Воспоминания об этом заземляют его, унимают дрожь в конечностях. Донни в порядке, он спит в их кровати. Лео слишком часто вскакивал от кошмаров прежде, чтобы к ним можно было привыкнуть. Да и сам Донни сейчас не в том положении, чтобы просыпаться от малейшего шороха. Лео рад, что он отдыхает вместо того, чтобы разбираться со следами маленького срыва своего никудышного мужа.       Ему бесконечно стыдно перед Донни за то, что у него случился рецидив. Он обещал, что этого больше не случится, но ровно через полчаса после уборки он едет в такси в ближайший травмпункт, чтобы ему наложили швы, и ещё около двух часов доказывает, что это не была попытка самоубийства. Его всё равно заставляют ждать, пока придёт специалист, он проходит тесты и выходит с рецептом на лекарства, которые должны помочь с тревожностью. Полный крах.       Он чувствует себя побеждённым и уничтоженным, униженным, жалким и бестолковым. Возвращаться в квартиру очень стыдно, но он не может бродить по округе вечно. Он не может завалиться к Рафу или Майки без того, чтобы вызвать шквала вопросом. Он не может избегать Донни из-за того, что не хочет показываться ему в таком виде.       Оказавшись в квартире, он первым делом убеждается в том, что гений и правда спит. Тот лежит почти по центру кровати, свернувшись в калачик лицом к своей половине. Тогда Лео прокрадывается к шкафу и надевает толстовку, чтобы спрятать свежие повязки.       В последнее время он слишком часто бродит, завёрнутый в бинты, его это совершенно не устраивает. И ещё больше не устраивает то, что теперь ему не по себе смотреть в зеркала. Он боится увидеть там хотя бы один маленький чёрный намёк на то, что всё случившееся не было сном…       Страх злит. Он упрямо возвращается в ванную. Он не даёт себе времени передумать и становится прямо напротив зеркала. И тогда видит, но не щупальца тьмы, вырывающиеся изо рта. Он видит тени от недосыпа под глазами, бледную кожу и отёк от истерики. Он видит кровавую корку на нижней губе там, где зубы пронзили её, несколько высохших разводов на щеках и подбородке и кровь под когтями.       Он рассматривает лицо в отражении… Оно кажется ему таким незнакомым, совсем чужим. Но всё же он добивается своей цели. Никаких теней нет, никаких признаков кошмара или того, что он мог бы оказаться реальностью.       Лео умывается снова, в этот раз неспешно и тщательно, и оборачивается. Ванную не помешает всё-таки хорошенько отмыть, у него не получилось избавиться от всех следов. И он видит закатившуюся под душевую катушку с нитками, неряшливые засохшие мазки разбавленной крови, сваленные в мусорку полотенца, которые уже ничто не спасёт.       Тихий смешок срывается с губ, когда он тянется за маской, висящей на батарее. Как давно ему приходилось носить её дома? Он уже не может этого вспомнить. Они с Донни перестали так делать практически сразу, как съехались, и вскоре это стало негласным правилом. Лео жаль, что он вынужден его нарушить, но с ней он чувствует себя более защищённым.       Он хватает концы и утыкается в них носом, глубоко вдыхая запах порошка и ненавязчивую отдушку кондиционера. И даже сквозь всё это он может уловить слабый дух сражений, в которых ему пришлось побывать. С кем-то из ребят или одному. Истекая кровью или пытаясь остановить чужую. Спасая мир или хотя бы чью-то жизнь. Теряя надежду и обретая её вновь.       Прощаясь с жизнью. Прося прощение. Давая обещания. Принося извинения. Смеясь, когда в горле стоял ком. Плача, когда никто не видел.       Лео не может скучать по тем временам. Сейчас, окидывая всю их жизнь уставшим взглядом, он понимает, что нет, не скучает. То, что он чувствует, не скука вовсе, он не хочет вновь погружаться в бесконечный цикл побед и поражений, страхов, выстраивания стратегий, жарких споров, постоянной настороженности и выискивания путей отступления. Это то, к чему он привык. Это то, что его слепило. Он был воином всю сознательную жизнь, нельзя требовать от него, чтобы в какой-то момент он перестал им быть и остался простым циркачом.       Это то, кто он есть, даже если он не хочет этого. Вспоминать весело только о победах, которые не давались кровью и действием адреналина в кипящих от напряжения венах. Когда магия одачи не оставляла ожоги на коже, а пела в воздухе, создавая порталы, которые работали, как он того хотел. Когда ребята были в порядке, с синяками, да, но без серьёзных ранений. Когда не нужно было хвататься за руки, чтобы спасти от смерти, и не нужно было самому держаться, чтобы не погибнуть.       Когда речь о гонках и соревнованиях — безобидных, за коробку пиццы или за право скинуть свою очередь в уборке логова — это весело и легко, это приятно. Это то, что дарило ощущение дома и защищённости. Это то, что делало их простыми подростками, не воинами, не героями, не последней и единственной надеждой человечества.       А о других моментах он вспоминать не хочет, но они всплывают, и он закрывает глаза, заставляя себя сконцентрироваться на действительности.       Он дома. В комнате спит Донателло, которому нужен сильный и надёжный партнёр. Вокруг них просыпается Мистический Город, над ними — шумный и бессонный Нью-Йорк тоже начинает новый день. Солнце светит и там, и тут. Где-то у себя в кровати досыпает последние минуты Майкл, наверняка пуская слюни на подушку. Где-то в своей комнате Рафаэль заканчивает утреннюю тренировку и залпом выпивает протеиновый коктейль, готовясь к смене.       Где-то там кто-то умирает, кто-то просит о помощи, кто-то теряет всё, что имеет, кто-то обретает, кто-то спасается, кто-то просто живёт, и их много. Лео не хочет больше иметь с этим дел.       Он открывает глаза и начинает уборку.