Habibi

      — Что это?       Лео вскидывает голову, оглядывается и, не найдя никого больше, к кому Анджело мог бы обращаться, склоняет голову к плечу. Он не понимает вопроса и открывает рот, чтобы уточнить, но Майки оказывается более нетерпеливым и хватает его за руки. Ему не составляет особого труда задрать рукава и многозначительно (очень злобно) посмотреть на него.       Лео неловко улыбается, вытягивает руки из его хватки и возвращает рукава на место.       — Я был в панике, — честно признаётся он, сдаваясь. — Мне приснился… кошмарный кошмар, я просто не контролировал, что делаю. Честное слово, Майк, я не специально. Мне самому страшно стыдно за то, что это произошло.       Микеланджело прожигает его подозрительно-яростным взглядом и опускается рядом. Он снова смотрит на руки, которыми Лео помогал ему переносить коробки из одного офиса в другой, и вздыхает.       — Ты говоришь правду? — тихо уточняет он. Лео кивает, виновато опуская плечи.       — Да… Как бы ни было мне тошно это признавать, но, похоже, я немного откатился. Это ничего.       — Это не ничего, Лео, ты знаешь это. Как давно кошмары вернулись?       Ему становится легче теперь, когда он слышит, что Майки больше не злится на него. Теперь он звучит устало. Совсем не похоже на то, как до этого он говорил энергично и бойко, заваливая его историями, хотя врачебная этика предполагает полную конфиденциальность. Видимо, она не распространяется на хороших знакомых, членов семьи и бывших сокомандников. Лео криво усмехается и встряхивает головой.       — Они снились мне периодически, — всё так же честно говорит он и задумывается. — Вообще, на какое-то продолжительное время они прекратились. Этот был какой-то уж слишком лютый, я не помню, чтобы вредил себе хотя бы после одного после того, как… ну. После того, как мы разошлись.       — Тот год, который ты провёл вдали от нас… — Анджело намекающе замолкает. Лео кивает снова, даже если не хочет этого. Младший хмыкает. — Как ты справлялся с ранами там?       — Я не помню, чтобы это было так. Они снились, я просыпался посреди панической атаки и не мог ничего толком вспомнить. Потом в течение дня меня могли мучать отголоски, какие-то отдельные образы. Но такое впервые.       — Видимо, так ты реагируешь на стресс, — Майки задумчиво потирает подбородок и переводит на него взгляд. — Раны достаточно серьёзные?       Лео побеждённо роняет голову и кивает. Это не то, о чём хочется говорить, особенно если стыдишься. Но Майки не чужой, он доверяет ему, поэтому честен.       — Мне наложили швы. Не могу сказать точно, сколько. Достаточно много. И, прежде чем ты начнёшь бузить, меня заставили встретиться с психиатром и просидеть у него почти два часа. Идиотство.       — Это не идиотство, а перестраховка. Травмы не похожи на бытовые, а зная тебя, ты постарался на славу. То, что тебя отправили на беседу, ещё поблажка, потому что могли сразу закрыть в палате для буйных и обколоть транквилизаторами. Лежал бы сейчас со слюнями по всему лицу.       Лео морщится, даже представлять такое ему не хочется. Это жутко. Сколько противоречивых историй он слышал про принудительную госпитализацию, сколько фильмов видел и сколько читал на форумах совсем недавно, у него нет ни одной причины хотеть оказаться на месте пациента. Не иметь права голоса или возможности им воспользоваться полнейший отстой.       — Мне поставили тревожное расстройство, — признаётся он. По лицу Майки он видит, что тот ни капли не удивлён, и ухмыляется. — И ПТСР. Сказали, что ничего удивительного.       — Они правы, — прохладно отмечает Майк. — Нашу жизнь нельзя было назвать стандартной и обычной. Мы находились под давлением. Знаешь, не каждый подросток может похвастаться тем, что ему удалось спасти мир… сколько раз мы это делали? Я даже не могу вспомнить.       — Больше четырёх.       — Разве это не ожидаемо?       — Но у тебя и у Рафа этого нет.       Майки тихо посмеивается и поворачивается к нему.       — Лео, мой ты золотой, не на нас была вся ответственность. Мы были исполнителями и шли за своим лидером. — Вряд ли от него укрывается то, как Лео вздрагивает. Анджело мягко сжимает его плечо и потирает подушечкой большого пальца выпирающий акромион. — Ты был ответственным за то, чтобы мы выжили. Всё это давление было на тебе, а не на нас. Конечно, мы всё ещё иногда видим сны о тех временах, но честно скажу, мне кошмары не снятся. Я был на галёрке, пока ты блистал на сцене. И Раф с Донни были там со мной.       — Но это не так. — Лео поворачивает голову и смотрит ему в глаза, немного хмурясь. — Вы приложили руку к спасению мира не один раз и не два, четыре минимум. Ты не можешь преуменьшать своё участие только потому, что не раздираешь себе руки или лицо после кошмаров.       Анджело смотрит на него так, будто мечник тут — маленький смышлёный ребёнок, который не в состоянии осознать, когда с ним говорят на серьёзные темы взрослым языком.       — Ты не понимаешь, да? Не мы организовывали Сопротивление и не мы его вели, мы лишь помогали и прикрывали тылы. Не мы запирали себя в другом измерении с Крэнгом, мы лишь помогли тебе выбраться оттуда, но я напомню, что именно из-за нас, чтобы спасти нас, ты оказался там. Что было слишком уж близко к самоубийству, но мы промолчим об этом.       — Ты только что сказал это.       — Да, и что. Пойми, что мы не были бы настолько эффективны, если бы ты не был… ну, тобой, полагаю. Я правда очень сомневаюсь в том, что у Рафа получилось бы привести нас к победе.       — Но когда Шреддхэд-       — Мы действовали там все вместе в равной степени. Не пойми меня неправильно, я ни в коем случае не преуменьшаю его заслуг, но Раф не отдавал нам приказов и не ставил ограничений. Мы пришли туда все вместе с одной и той же целью и победили, потому что действовали, как семья. Это был, можно сказать, конфликт времени, пространства и предков. Но остальные сражения? Ты был главным и вёл нас. И ты не был готов к роли, которую на тебя надели, ты всегда до этого был серым кардиналом. Можешь не соглашаться, но ты вёл нас, даже когда Раф был у руля.       Лео хватается за голову и шёпотом кричит, чтобы не привлекать лишнего внимания.       — У меня сейчас взорвётся мозг! Как твои клиенты тебя выдерживают!       Анджело смеётся и пихает его в плечо, почти заставляя Лео завалиться на пол. Мечник… Циркач выпрямляется и начинает теребить концы маски, чтобы чем-то занять руки. Он никогда не смотрел на это так. Нахмурившись, он откидывает хвосты банданы за спину и поднимается.       — Я рад, что мы все выжили и сидим сейчас в состоянии посмеяться, обосрать Рафа и в любой момент можем собраться, чтобы поесть чего-нибудь вкусного… — он прищуривается, прикидывая что-то. — Ну, когда у нас совпадают выходные или хотя бы свободные часы. Взрослая жизнь отстой.       — Попробуй в следующий раз выйти на манеж в образе клоуна.       Лео пинает его в плечо, но Майки умён и ставит блок. Они смеются, наконец-то скинув наваждение от этой дурацкой серьёзной болтовни. Лео ненавидит, когда ему что-то пытаются доказать, но вынужден признать, что Анджело в чём-то прав. В чём-то. Не во всём.       Он всё ещё не согласен с тем, что давление на него оказывалось сильнее, чем на остальных. Он считает, что просто слабее остальных, может, более впечатлительный, чем они. Так или иначе, сейчас ему приходится работать с тем, что у него есть. Предполагать, как бы могло быть и как было на самом деле, не имеет смысла.       — Тебе следовало сказать об этом раньше, — неприязненно тянет Майк, привлекая его внимание. Младший смотрит на его руки, на бинты, выглядывающие из-под рукавов. Лео поправляет манжеты и прячет руки в карман на животе. — Раны могут открыться. Ты столько тяжестей таскал.       — Всё нормально, я мог просто начать канючить, и фига с два ты заставил бы меня.       — Почему не сказал про кошмары?       Лео вздыхает, коротко закатывает глаза от раздражения, что они никак не могут оставить эту тему. Его правда это начинает немного подбешивать. От срыва останавливает не только то, что когда-то Анджело был одним из генералов, но и то, что это Анджело. Не чужой для него мутант. Член его семьи, бывший член его команды.       — Потому что не думал, что это важно. Типа, настолько.       — Донни в курсе?       — Смеёшься?! — Лео хохочет, но ему не весело, ни капли не смешно. — Да я лучше о стену с разбега уебусь, чем ему скажу!       — Слова, Лео, — Майки качает пальцем, как будто мамочка, отчитывающая шкодливого ребёнка. Лео стискивает зубы. — Он должен знать. Возможно, это поможет вам наконец-то поговорить и услышать друг друга.       — Мы и так говорим и слышим друг друга.       — Пока я знаю только, что ты говоришь, а он отказывается тебя слышать.       — Ну, может, и так, но я работаю над этим.       — Попробуй сказать про кошмары.       — Да не хочу я ему о них говорить! — Лео взрывается, экспрессивно взмахивает руками и начинает мерять шагами пока пустой кабинет, заставленный несколькими коробками. — У него сейчас всё далеко не гладко, он там старается победить свою, не знаю, депрессию или что это, эту свою хандру. Если я скажу ему-       — Это поможет ему понять, в чём он ошибается.       Лео замирает и упирается в него взглядом.       — Что?       Майки пожимает плечами и поправляет очки, сползшие на кончик носа.       — Он считает, что лишает тебя приключений. Покажи ему, что они никогда и не были такими весёлыми, какими, он считает, они были. Для тебя. Ты никогда не показывал нам, насколько тяжело тебе это давалось.       — Я говорил ему об этом.       — Самое время напомнить, разве нет? Разве он не упускает эту маленькую, но очень важную деталь?       А ведь в самом деле… Лео мог доказывать ему одно и то же снова и снова, но как будто о стекло бился. У него как будто не хватало контраргументов и он мог только как дурак талдычить одно и то же, в то время как в картине мира Донни всё обстояло совершенно не так. Когда он помнил, как Лео смеялся, улыбался, сам ввязывался в авантюры и прыгал в пасть к опасности, будто не мог без этого выжить.       Но ведь Лео говорил ему о страхе, как он мог забыть? Всего около двух недель… или трёх, тогда, сидя в закусочной, он опровергал все возможные переживания Донни по поводу оставшегося позади прошлого. Он говорил ему, как сильно боялся каждый раз, когда они выбирались из логова. О рисках, о просчётах, о следствиях. И Донни, казалось бы, услышал его. Или нет? Он был недостаточно откровенным?       Его всего мурашит от мысли, что придётся поднимать этот разговор снова. Он не представляет, как Донни может отреагировать на него сейчас, когда он в таком подвешенном состоянии.       Он падает на корточки и опускает голову. Лямки комбинезона впиваются в плечи, давая ему образ ремней безопасности или страховки на аттракционе. Как будто, если не будет их, он просто вылетит из кабины и разобьётся. Как будто ему тоже нужно замедлиться и не гнать вперёд на сверхзвуковой скорости.       — Я не… — он облизывает пересохшие губы, морщась от привкуса крови, когда задевает нижнюю. — Я боюсь, что это сделает ему хуже. Ему и так сейчас непросто, а если я начну говорить про свои проблемы, он может почувствовать, что его не так важны. Что я больше сконцентрирован на своих и пытаюсь перетянуть одеяло на себя.       — Но ведь это не так, — спокойно замечает Майки и смотрит на него так же. Тон его голоса ровный и рассудительный. Лео усмехается под нос: да уж, этот засранец не просто так занимает своё место в офисе ведущей психиатрической клиники Мистического Города. Даже из людского мира ищут лазейки сюда, лишь бы получить консультацию.       — Нет, но… он не может этого знать.       — Как и ты.       Он закатывает глаза и раздражённо прячет голову за вытянутыми вперёд руками. От этого ткань на панцире натягивается, рукава задираются выше и он смотрит на белые бинты, выделяющиеся на фоне кожи не слишком сильно. Ему казалось, он немного загорел за всё то время, что они провели под солнцем в отпуске. А сейчас он видит, что всё ещё бледный.       — Я не хочу, чтобы он чувствовал себя неважным.       — Я думаю, он будет чувствовать себя так, если ты не поставишь его в курс дела.       — Ты меня бесишь.       — С тебя 5 тысяч долларов, кстати.       Лео стонет, ударяясь лбом о колени.       — Ненавижу тебя… А скидка за помощь с переездом будет?       Майки ухмыляется.       Лео… в самом деле задумывается об этом. Анджело прав в чём-то, но это не помогает ему придумать предлог, подходящий для начала разговора о кошмарах и самоповреждении, которое Лео не смог вовремя остановить.       Вся проблема его снов в том, насколько они реалистичные. Он чувствует там всё то же, что в жизни: запахи, вкусы, прикосновения, боль. Особенно боль. Усталость, холод, жар, вода — всё это тоже не остаётся для него за кулисами, оно вместе с ним на арене, когда он тонет в своих сновидениях и не может отличить их от реальности.       Даже сейчас, шагая по узкой дорожке из парка к дому, где они с Донни живут, он не уверен, насколько это всё реально. И насколько он был бы готов к тому, что это оказалось бы сном. Конечно, жизнь сейчас не сахар, вся эта атмосфера дома давит и скручивает нервы тугими узлами, но он ценит действительность, потому что они добивались её вместе и справятся с ней тоже вместе. Она снова будет такой, какой они хотят её видеть.       Лео надеется только, что в приступе паники в следующий раз не покалечит себе глаза. Выступать и существовать со шрамами на руках можно, а вот без зрения уже будет проблематично. Как же тогда он будет высматривать Дона на выступлениях и репетициях и любоваться им в повседневной жизни?       В последнее время возвращаться домой становится тяжеловато морально. Он замечает, что уже не в первый раз задерживается перед дверью в квартиру, и хмурится в недоумении. Он не боится Донни, это глупо. Зачем ему его бояться?       Он тихо охает, прикрывая рот тыльной стороной ладони. Он боится того, что где-то оступится. Но правда в том, что не существует единственно верного поведения в ситуациях подобной этой. Так же, как все личности индивидуальны, их проблемы и способы решить их тоже разные. Ему остаётся только надеяться на то, что упрямство Донни сыграет на руку им обоим, а не против.       Он входит в квартиру и замирает, когда видит гения прямо у двери в ванную. На короткое мгновение ему хочется предостеречь умника, отвлечь внимание, сделать что угодно, лишь бы тот не заходил туда. Будто она всё ещё как сцена из ужастика с кровавой баней даже после того, как он прибрал её настолько, насколько чистой она не была никогда. Что только это способно породить сомнения.       Но он улыбается и закрывает за собой, начиная разуваться.       — Рад видеть тебя на ногах.       Донателло окидывает его пытливым взглядом, он никуда не спешит. Видит ли он бинты или нет, Лео не знает, он не хочет думать об этом сейчас. Всё, что его заботит, это Донни и то, что он не в кровати.       — Куда-то ходил? — Тихий, натянутый голос. Вопрос в нём ощущается совсем слегка, практически нулевой показатель. Про заинтересованность не приходится даже задумываться.       Лео кивает, кладёт ключи на тумбочку и подкрадывается к Донни, чтобы поцеловать его в спинку носа.       — Помогал Анджело с переездом. У него теперь свой-свой кабинет, так что мы перенесли вещи из старого. Расставлять он будет сам и зовёт потом на новоселье. Или как он это назвал там.       Он вполне правомерно может гордиться собой за то, что добивается хотя бы слабой, но всё же улыбки на любимом лице. Он не может удержаться и целует Донни сначала в один уголок рта, потом во второй, а потом в сами губы. Быстро, коротко, едва ли ощутимо, но так нужно. Объятия тоже ощущаются прекрасно после всех этих событий, он полностью погружается в них, отвлекаясь лишь на то, чтобы не дёргаться слишком сильно, когда прижимает раненые предплечья к чужому панцирю.       Донни обнимает его тоже. В его прикосновении нет особого рвения или открытости, но есть он сам, и на большее в данном контексте Лео рассчитывать даже не пытается. Он наслаждается ими, как наслаждается запахом Донни, ткнувшись ему в шею носом.       — Я грязный, — с отвращением бормочет гений, слегка упираясь ему в живот ладонями. Лео посмеивается и целует его в угол нижней челюсти.       — И что?       — Воняю.       — Так, так… И?       Донателло смотрит на него с самым настоящим похеризмом, по-другому не назвать. Это заставляет его самого лишь улыбаться шире и снова полезть обниматься. Он правда-правда очень рад видеть, что Донни делает хотя бы что-то, кроме отлёживания боков и гипнотизирования стены. Сходить в ванную после такого продолжительного времени — большое достижение, учитывая его состояние.       — Лео, серьёзно… — Донни отталкивает его теперь более ощутимо. Циркач послушно отступает, только стереть улыбку с лица не может. Видя её, гений закатывает глаза с глухим фырканьем. Разве он не очарователен? Он неуверенно отводит взгляд, прежде чем кивнуть на ванную. — Пойдёшь со мной?       Лео чуть не говорит "да, детка!", но вовремя прикусывает язык. Об этом им ещё только предстоит поговорить, поэтому он, хоть и с сомнением, всё-таки отрицательно качает головой.       — Нет, иди без меня, я потом, — осторожно говорит он. Он знает, что Донателло эту осторожность прекрасно слышит и видит даже сейчас. Знает, что она не пройдёт мимо пытливого ума его мужа. Знает, потому что видит, как умник щурит воспалённые глаза. Не желая задерживать его и выкладывать все карты на стол прямо сейчас, Лео склоняет голову к плечу и улыбается ему одной из самых очаровательных улыбок. — Но ты позови, если понадобится помощь, хорошо? Приду потереть тебе спинку или тяжело подышать над тобой, чтобы ты почувствовал себя жертвой сталкера.       Донателло фыркает и тянет дверь на себя, включая по пути свет.       — Так себе из тебя сталкер.       Лео хватается за грудь, делая вид, что глубоко ранен этим заявлением. Но Донателло не даёт ему времени ни на ответ, ни на спектакль, скрываясь за дверью. Лео готов поклясться, что видел слабую улыбку у него на лице. Он всей душой обожает каждую из них, но эту — эту особенно.       Он не идёт в комнату, вместо этого выруливает на кухню. Вполне возможно, после душа Донни захочет перекусить. Может, и кофе выпьет? Лео засыпает зёрна в кофеварку и включает её, а пока она жужжит, справляясь с задачей, он назначает себе свою: завтрак.       Он размышляет над тем, что бы они оба сейчас могли без проблем съесть. Дону нужно что-то питательное и сытное, а сам Лео не сможет смотреть на мясо ещё некоторое время, слишком уж впечатлённый видом собственного. Хотя, казалось бы… давно пора привыкнуть. Сколько они его видели в своё время.       Фантомное ощущение того, как края разреза в пластроне трутся друг о друга и защемляют кишки, всё ещё преследует его. И да, он знает, что в кишках нет нервных окончаний и они не способны передавать сигналы о боли, он всё равно не может отделаться от этих ощущений.       Одно воспоминание заставляет его всего передёрнуться. Он решает, что лучшим вариантом будет каша с ягодами. Быстро, легко, сытно и никакого мяса. Да, определённо, это верное решение на данный момент.       К тому времени, когда Донни вылезает из ванной, Лео заканчивает. Он сталкивается с озадаченным выражением на чужом лице и сам вопросительно склоняет голову к плечу.       — Всё… эм, всё нормально? Что-то не так? — неуверенно пытается он. Донни ведёт плечом, оборачиваясь на ванную.       — Я не смог найти полотенце. Ты его постирал?       Ах, точно… Лео неловко смеётся и потирает затылок. Он правда, честно, искренне не уверен, как сказать об этом. Всё, что он может сейчас, это тихо порадоваться тому, что выкинул все те следы внутренней кровавой бойни раньше, чем Донни нашёл в себе силы подняться с кровати.       — Насчёт этого… — Он давит улыбку, всё ещё избегая прямого взгляда. — Я расскажу тебе, но сначала тебе нужно поесть.       Донателло щурится, прожигая взглядом, даже если не смотреть ему в глаза. Это не помогает. Лео просто отодвигает стул от стола и предлагает ему сесть, заставляя себя ответить на визуальный контакт. Он и так достаточно подозрений вызвал.       Он понимает, что все его попытки к капитуляции бесполезны, особенно когда Донни видит его даже лучше, чем насквозь. Порой кажется, что Лео разложен по молекулам у него под микроскопом — ничто, ни одна мельчайшая деталь не может скрыться под его пристальным взглядом. Даже сейчас, болея, Донни показывает, что сопротивление бесполезно.       Лео и не пытается ему сопротивляться. Он ставит на стол две тарелки с горячей кашей, украшает ягодами и дополняет сервировку кружками кофе. Он делает это в абсолютной тишине, съедаемый давлением, которое присутствие Донни оказывает на него сейчас, когда у него есть парочка тёмных секретов буквально в рукавах. Он чувствует напряжение, которое растёт с каждым мгновением так желанного им воссоединения. Он правда боится, что это причинит Донни вред. Он не верит, что разговор об этом, о кошмарах и самоповреждении, может помочь ему справиться.       Но он садится первым и наблюдает, как медленно, с говорящей паузой, Донни опускается следом. Ложка не дрожит в хватке его пальцев, а вот Лео свою едва ли может удержать. В конце концов Донни звонко опускает ложку обратно на стол и показательно складывает руки на груди.       — Леонардо Хамато, — голос его звучит холодно и властно, как и каждый раз, когда он использует полную форму его имени. Лео автоматически сжимается, морщась от обращения. — Я не буду есть, пока ты не объяснишь, что, чёрт возьми, происходит.       — Я боюсь испортить тебе аппетит, — в последней попытке капитулировать отзывается Лео. Донни впечатлённым не выглядит, только выразительно выгибает бровную дугу.       — Я ем не потому, что хочу, а потому, что ты не оставишь меня в покое. Я жду.       Что ж. Похоже, бежать больше некуда… Да и если бежать, то не от Донни, а к нему. Всю жизнь он так и делал.       — Честно говоря… — Лео вздыхает и откладывает ложку. У него аппетита нет тоже, есть только понимание того, что нужно что-то съесть, чтобы не умереть с голоду и чтобы у его тела были ресурсы на выздоровление. Он откидывается на спинку стула и оставляет одну руку вытянутой на столе, а вторую прижимает к животу. К тому месту, откуда во сне он выдирал шевелящийся ком. — У меня есть и более весомые опасения. Конечно, очень важно, чтобы ты поел, но есть кое-что, что мне нужно рассказать, и я очень не хочу, чтобы это причинило тебе боль. Или, тем более, вред.       Они замолкают. Донни выжидает, а Лео собирается с мыслями. Он чувствует, как жгучий взгляд скользит по его лицу, выискивая там любые возможные подсказки, но Лео нечего скрывать. Прямо сейчас он лишь думает, с чего и как начать, и всё, что выдаёт его тело, это дискомфорт от нежелания это делать, неуверенность и страх.       Но затем он улавливает, как цепкий взгляд перемещается на его руку, и сжимает пальцы в кулак.       — Мне снятся кошмары, — наконец выдыхает он. И его тошнит от того, что это правда происходит, но ещё больше от облегчения, которое он испытывает, начиная вываливать на Донни всё то, с чем он не может справиться. Щёки горят от стыда, он не может найти сил поднять глаза и только щурится от отвращения к себе. — Как ты помнишь, они мучили меня, когда мы все разошлись. Весь тот год был очень тяжёлый, я был один и мне не у кого было попросить помощи. Я то находился в стадии выслеживания, то сам был тем, на кого охотятся, на сон оставалось мало времени, но почти каждый раз, когда я спал, мне снились ужасы… всякие. Не только связанные с тем, что уже произошло, но и с тем, чего с нами не случалось вовсе. Изучая информацию об учёном, который препарировал мутантов и ёкаев с целью получить энергию и выявить что-то полезное для человечества, я видел сны о том, что это вы были там, в клетках, и вас он резал. Хотя я знал, что это не могло быть правдой. И всё равно страх того, что он каким-то образом добрался до кого-то из вас, был слишком сильным, поэтому я не мог игнорировать его деятельность и не проверить. Прийти туда неподготовленным я не мог тоже, поэтому мне приходилось выжидать, но чем дольше я ждал, тем страшнее мне было и тем ужаснее становились кошмары. Тогда… — Он делает небольшую паузу, чтобы облизнуть пересохшие губы, и тихо прочищает такое же сухое и сжавшееся в нежелании признаваться горло. — Тогда моя тревога дошла до того, что я начал наносить себе увечья во сне. Все эти, знаешь, когти и зубы… И я не мог больше терпеть, потому что даже уснуть не мог. Мне было страшно каждое мгновение бодрствования, а оказавшись во сне, я боялся, что это не было сном. Остальные ситуации того года были не настолько страшными, там уже доходило больше до абсурда. Но, вернувшись домой, я всё ещё какое-то время видел кошмары. Особенно когда вспоминал о том, как Шреддхэд разнёс наш дом и бабушка почти умерла… ну, то есть, окончательно. Ну ты помнишь.       Он не поднимает глаз, но видит краем зрения, чувствует как-то, по тени на столе, может, как Донни медленно кивает. Это не делает его участь легче, он всё ещё ощущает себя в противоречии и стискивает зубы, вновь собираясь с мыслями.       — Я должен признать, бегать по крышам и срывать планы злодеев по убийству невиновных и захвату города или мира было весело, но, — он ухмыляется, дёргая плечом, — последствия наших необдуманных действий были для меня чересчур. Особенно когда лидером стал я. Выборы стали не наши, а только мои. И последствия тоже стали только моими. Вся эта ответственность… Я задыхался в этом всём, но не мог показать вам, потому что это сломило бы ваш дух и подкосило доверие ко мне. Оно и так было шатким. Я не был достаточно откровенным с вами и не мог просто сесть за ужином и сказать, типа, ой, пацаны, а вы знаете, я на самом деле жуть как ссусь с того, что нам завтра нужно будет поиграть в Мстителей и спасти целый, мать его, мир! — Он торжественно вскидывает руки, голос тоже взлетает, что лишь больше подчёркивает то, что он нервничает, что эти раны до сих пор гноятся где-то глубоко внутри. Что ему до сих пор страшно. Что он в отчаянии, потому что эта глава в его жизни подкидывает всё новые и новые эпилоги вместо того, чтобы наконец-то закончиться. Он медленно опускает руки обратно на стол и терзает губу, беря эмоции под контроль. — Я не был достаточно хорош, чтобы справиться со всем, что происходило тогда. Я говорил, что у меня были панические атаки, но никогда не называл, насколько много и насколько часто они случались. Потому что и сам не знаю. В какой-то момент я просто начал жить от одной до другой, они приходили как по часам. Я едва успевал оклематься от одной, а тут уже новая, и так по кругу. Я не мог попросить вашей помощи, потому что был главным, это я нёс ответственность за вас, а не наоборот. Это я должен был быть несокрушимым, в то время как вы могли позволить себе гораздо больше свободы и честности, и это радует меня до сих пор. То, что вы не держали всё в себе.       Лео нужно немного времени, чтобы проанализировать то, что он сказал. Точно ли это то, что он хотел сказать? Точно ли он подобрал те слова, которые нужны были, которые были правильными?       Он качает головой. Это не имеет значения, потому что он уже сделал часть дела. Как бы ни было ему тошно, он понимает, что нужно заканчивать, раз начал. Остановиться на этом было бы нечестно по отношению к тому единственному слушателю, которому он доверяет достаточно, чтобы наконец-то раз и навсегда открыться так, чтобы не оставить места и повода для сомнений.       — Я могу честно сказать, что те времена ощущаются совсем по-другому. Но и я тогда был как будто бы совершенно другой. Более безалаберный, что ли.       — Ты был тот ещё говнюк, — неожиданно вклинивается Донни. Лео мелко вздрагивает и улыбается, тихо посмеивается.       — Да, точно. Намного хуже. Я не могу оспаривать твоё суждение о том, что тогда я чувствовал свободу, потому что ничто не мешало мне в любой момент сорваться с места и отправиться в другой город, штат, страну или даже планету. Было так много возможностей, но и подводных камней было достаточно. Сейчас единственное, что меня удерживает, это мой страх, а не ты, Донни. Я говорю это, потому что знаю, что ты отправился бы со мной или остался тут, но ждал. Не исключая того, что отговаривал бы заехать в места по типу Джексона, конечно же. Как бы то ни было, я не считаю брак с тобой преградой. Но сейчас я уже не могу относиться к таким вещам настолько несерьёзно. Ночевать под открытым небом, конечно, классно, но болеть после этого полный отстой. Питаться одними ягодами тоже не то, чего бы я хотел до конца жизни. Рыбу ловить мне не нравится — ты прекрасно знаешь, сколько в ней паразитов. Я в курсе, что они вряд ли навредят нам сильно, особенно после термической обработки, но один их вид, пусть даже дохлых, отбивает аппетит на несколько дней. Я не уверен, что готов променять удобства городов на что-то такое. И это только малая часть того, что изменилось.       Он замолкает вновь, понимая, что в этот раз отклонился от темы. Вести долгие монологи сложнее, чем их слушать, особенно когда они разоблачают. Огромный минус в том, чтобы говорить, состоит в том, что нельзя никого перебить. И в чувстве уязвимости, конечно же. Он терпеть его не может. Раф столько раз звал его Бесстрашным, а остальные подхватывали, но никто из них не знал, насколько сильно он боялся каждый день. И насколько он вынужден был играть роли не по размеру, чтобы не дать им усомниться.       Он сплетает ледяные пальцы. Ему кажется, он до сих пор видит кровь под ногтями и вокруг них, видит ошмётки плоти и тонкие чёрные язычки извивающихся теней. Когда он моргает, ничего этого нет, но ему всё равно сильно не по себе.       — П-последний кошмар был вот буквально на днях. Я предполагал, что они вернутся, и, если честно, ставил на Крэнгов, но во сне я имел дело с чем-то, с чем мы не сталкивались на самом деле ещё ни разу. И я… я проиграл. Всех вас не стало. Когда я только уснул, я понимал, что это сон, но в процессе совершенно потерял эту мысль. Проснуться было прекрасно, но сразу после этого меня накрыло паничкой. — Он морщится и поджимает губы. Вспоминать это мерзко, гадко, противно и грязно. И ему жаль, что теперь вместе с ним всю эту грязь в себе будет хранить и Донни тоже. Он ничем не заслужил такого наказания. Лео правда считает, что не нужно говорить этого, он не хочет, чтобы гению стало хуже от осознания того, что он ничем не помог, но… В этом они сейчас немного похожи, не так ли? — Мне хватило сил уйти в ванную, но там я полностью потерял контроль и… разодрал себе руки буквально в мясо. Прости, Донни. Мне очень жаль, что я это сделал. Меньше всего на свете я хочу подвести тебя и предать твоё доверие, но… я не смог справиться с этим. Мне очень стыдно.       Он ненавидит себя за то, что в какой-то степени ощущает облегчение. Он ненавидит себя за то, что не может справиться самостоятельно и вынужден обращаться за помощью, вовлекая всех своих бывших товарищей и нынешних членов семьи в эти проблемы, в которых никто из них не виноват. Ему по-настоящему стыдно за то, что он настолько слаб. Ему мерзко от того, кем он является, но что он пытается скрыть за улыбками, игривостью и постоянными шутками.       Где-то глубоко внутри себя он тоже надломлен и тоже гниёт. Просто Донни в этом смысле храбрее и честнее него, раз он не скрывает этого.       Он вздрагивает от прикосновения чужих рук к своим и вскидывает взгляд. Донни, его бедный, несчастный, такой замечательный Донни смотрит на него с сожалением, которого не должно там быть. Помимо этого в его глазах твёрдость, и Лео хватается за неё. Он не отвечает на прикосновение, но не избегает его.       — Я не злюсь на тебя за это, — негромко говорил Донни, но Лео ему не верит. Словно зная это, Донни продлевает пальцы между его и сплетает их. — Я злюсь на то, что это произошло. Мне жаль, что я не смог помочь тебе в тот момент.       — Всё хорошо, — на автомате отвечает Лео, но не может честно сказать, убеждает он себя или Донни. Кого успокаивает. Он сжимает его пальцы в своих, бережно оглаживая костяшки. — Отвечая на твои вопросы… Да, я скучаю по тому, что было, но лишь частично. Веселье было особенным. Присутствие семьи было важным. Но всё остальное? Битвы на выживание, погони, смерти, пришельцы, сумасшедшие, фонтаны крови? — Он морщится. — Нет, это не вызывает во мне ностальгии. Я каждый день боюсь, что что-то такое случится снова, потому что мне снова придётся брать на себя командование и взвешивать риски. Я не думаю, что готов, но знаю, что сделаю это, потому что не могу позволить, чтобы с кем-то из вас что-то случилось. Только не вы.       — Ты бы не хотел снова оказаться там на мгновение? — голос Донни звучит необычайно мягко, как будто это первый раз, когда они действительно всерьёз говорят и слышат друг друга.       У Лео мурашки от этого чувства, но он не хочет поддаваться ему, потому что вместе с этим чувствует, что обмен получается неравноценным. Если он расслабится и выдаст больше, чем хочет, больше, чем нужно, Донни сможет апеллировать полученной информацией по своему усмотрению.       Тем не менее, отвечая на его вопрос, он не врёт.       — Если бы возвращение туда не гарантировало смерти, сражения, охоту, опасность, кровь и кишки, может быть, и хотел бы. Скорее да, чем нет. Я скучаю по тому, как раньше всё было иначе. Намного легче. Я имею в виду, что мы не задумывались о последствиях. Быть подростком веселее, чем взрослым. Мне нравилось спорить с вами и бегать наперегонки, тренироваться и играть в ниндзя… — Он хмыкает и переворачивает кисти так, чтобы они были открытые. И его, и Донни. Он смотрит на них, смотрит на линии на внутренней стороне и на шрамы. Он смотрит на то, как его пальцы дрожат, а Донни мягко сгибает свои, удерживая его. — То, что вы принимаете за тоску, является страхом повторения. Я должен контролировать всё, чтобы вовремя уберечь вас от беды и обеспечить сохранение вас невредимыми, насколько это возможно. В детстве было весело, но оно закончилось, когда мы начали участвовать в серьёзных битвах. Не знаю, как это ощущаете вы, но я сейчас живу не в захватывающем приключенческом экшене. Я живу в кошмаре, в котором всё зависит только от моей реакции и моего решения.       — Мы живём в мире, в котором ты не решаешь ничего, Нардо.       Лео поднимает взгляд и смотрит на Донни, не скрывая, как эти слова ранят его. Донни выглядит спокойным, но его прикосновения всё ещё осторожные. Они всё ещё есть. Он освобождает одну руку из сцепки и проводит подушечками пальцев по внутренней части предплечья Лео, по месту, где под тугими бинтами заживают швы. Там, где он, потеряв контроль над собой, причинил себе вред, который оставит несмываемые шрамы. И речь вряд ли только про тело.       В самом деле, как Лео собирается контролировать ситуацию, если не может остановить собственное тело?       — Конечно, что съесть на завтрак, что надеть на тренировку, куда сходить на выходных, какой фильм посмотреть, какую музыку послушать — это всё ещё твои выборы и ты контролируешь аспекты, связанные с ними. Да и тут, будем честны, далеко не всё зависит только от тебя. Все твои взаимодействия — совокупность коммуникаций, компромиссов и обстоятельств, ведь ничего не будет просто так. Однако, говоря о более глобальных событиях, не ты решаешь, взорвётся солнце или нет и сможем ли мы справиться с радиацией, когда все защитные слои Земли падут. Ты можешь приложить все возможные усилия, чтобы мы уцелели, но есть куча маленьких и важных нюансов, которые не подчиняются контролю. Они хаотичны и закономерны. То же самое касается нападения. Ты хочешь защитить нас, но где гарантия того, что ты окажешься в нужном месте в нужное время, а не будешь, например, спать или сидеть со мной в кинотеатре? Или что тебе будет по силам любая возможная угроза, когда даже нас четверых или шестерых, включая папу и Эйприл, может быть недостаточно? Если постоянно ждать беды, Лео, когда же тогда жить?       Лео опускает взгляд, не в силах больше выдерживать интенсивность чужого. Донни всё ещё поглаживает его заживающие шрамы и наклоняется, чтобы поцеловать их. А Лео прикусывает губу и не хочет видеть, как его жалеют. Не Донни, которому самому сейчас нужна поддержка. Не Донни, который сам сейчас рассыпается, а Лео должен быть тем, кто собирает его по кусочкам.       — Что тогда мне делать, — силы его голоса не хватает на то, чтобы звучать, как обычно, он шепчет. Донни мягко тянет его за руки к себе, вновь привлекая внимание.       — Понять, что ты не всевластен.       — Я понимаю это, но принять — сложно.       Донни неожиданно улыбается. Это слабая, едва заметная улыбка, но сейчас она первая настолько искренняя и настоящая за всё это время, что Лео хватается за неё в надежде, что она не исчезнет, стоит ему отвернуться. Он просто не выдержит этого.       — Ты можешь остановить время? — внезапно спрашивает Донни. Лео качает головой. — Может быть, можешь заставить планету остановиться? Сделать так, чтобы события обратились вспять? Я могу тебе назвать по меньшей мере миллион всяких возможных вероятностей в различных процентовках, но ни в одной из них нет неоспоримой доказательной базы. Ни одна из них не будет верна на все 100. Всегда будет хотя бы 0,0000001 процента того, что мы ошибаемся в своих суждениях. Всё, что мы знаем, это что солнце однажды всё же взорвётся, просто мы этого можем не застать. Какая-то очередная опасность всё же случится, мы снова соберёмся и справимся с ней… А может, и не справимся. Нардо, важно помнить, что мы не всесильны. Это значит, что мы сделаем всё, что сможем. Только это. К сожалению, не нам решать, как сложится будущее. Мы можем прикладывать усилия и стараться, но нет никакой гарантии, что всё будет именно так, как мы хотим. Понимаешь меня?       Лео неохотно кивает. Конечно, неприятно слышать такое, но он знает, что Донни прав. Как и всегда, когда дело касается чего-то такого. Он сжимает его пальцы и тянет к себе, чтобы поцеловать костяшки одну за другой. Впервые за это время ладони Донни тёплые и податливые, и он пользуется моментом, чтобы потереться лбом о тыльную сторону его кистей.       — Я, мм… не очень хотел рассказывать тебе, если честно, — признаётся он. — Не сейчас точно. Может, позже. Но ты убеждён в том, что я скучаю по, не знаю, свободе из прошлого или что-то вроде того? Поэтому Майки настоял, что я должен рассказать тебе о кошмарах и своих настоящих мыслях. Потому что всё не было таким радужным, каким я это преподносил для вас. Всё было ужасно. Я до сих пор страшно боюсь оплошать и подставить кого-то из вас, а ведь мы уже не команда по освобождению. Поэтому…       — Я понял тебя, — говорит Донни. Лео тихо сглатывает, смотря только на их руки. Донни склоняется и заглядывает ему в лицо, и он улыбается, и в его глазах есть проблески жизни. К сожалению, усталость в них тоже всё ещё есть. — И услышал тебя.       Сложно сказать, приводит ли разговор к чему-то на самом деле. Лео понимает, что теперь им остаётся только ждать — ему. Донни ничего не стоит снова закрыться и окунуться в сражение, в котором Лео будет лишь в тени, напоминать поесть, подтыкать одеяло под бока, обнимать и разговаривать с ним, чтобы тишина не давила со всех сторон.       Участие Лео в выздоровлении Дона болезненно минимальное, а с тем, что теперь он наговорил, как будто бы ещё меньше. Ему искренне жаль, что он такой, но Донателло сжимает его ладони в своих, держит недолго и отпускает. Он берёт ложку и начинает есть.       Это, наверное, всё же немного, но победа… Даже если после этого Лео придётся дать ему время на то, чтобы побыть одному, он будет тихо рад хотя бы тому, что Донни поел.       Сам он не спешит притрагиваться к еде, слишком расстроенный всем, что происходит. Отпуск был чудесным, он должен был закончиться так же. Они должны были вернуться к работе и привычному быту, постепенно вливаясь в темп рабочих будней и планируя всякие дела на общие выходные.       Они должны так же, как всегда, собираться вечерами и проводить время вместе. Донни должен читать, высчитывать свои умные штучки, бубнить под нос, критиковать придурков в очередном шоу, оспаривать факты ведущих образовательных телепередач. Лео должен обнимать его, готовить для них, вытягивать Донни из гнезда потанцевать, таскать на крышу, чтобы они могли там поужинать при свечах, потому что в доме гений не разрешает их зажигать. Они должны обновить стену с фотографиями в комнате и развесить ту карту, которую Лео мучил в трейлере.       Донни должен читать перед сном, а Лео — сворачиваться калачиком в его руках, потому что засыпает раньше. Он должен греть Донни своим телом, постепенно усыпляя его и даря спокойный отдых. Они должны вместе завтракать и прощаться коротким поцелуем в первое попавшееся место на лице. Они должны переписываться в свободное время, забирать друг друга с работы и обсуждать, как прошёл день.       Они должны быть вместе, как раньше, и при этом не зависеть друг от друга. Они живут в браке уже не первый год, но у каждого из них своя жизнь, которую они ведут с наслаждением, не давая пустоте победить. Между ними нет секретов, кроме вот этих двух, о страхе и вине, по одному с каждой стороны. Лео раскрывает свой с опаской, но повернуть время вспять он правда не в состоянии. Это ставит его в невыгодную позицию, если говорить про поле боя, но в жизни всё совершенно по-другому. Не так.       Он показывает Дону, что ему не плевать, обнажая перед ним своё мясо, дрожащие нервы, натянутые жилы и противоречивые, запутанные мысли. Он делает первый шаг в надежде, что Донни ответит тем же. Потому что происходящее сейчас совершенно не вяжется с тем, как обычно дела обстоят у них.       Всё должно быть совсем не так…       Но оно так.       Лео вздрагивает, когда под столом Донни неожиданно пинает его. Он скручивается, чтобы потереть ногу, и случайно удаляется о край стола сначала локтем, а потом лбом, и ворчит, потирая теперь и ногу, и лоб. Донателло блекло ухмыляется, наблюдая за ним.       — Я не буду есть один.       — Я не-       — Ешь.       Лео кипит и фыркает, раздражённый тем, что теперь они ещё и местами поменялись. Но вообще, да, Донни в этом прав. Как обычно. Может, ему не становится лучше и он просто немного отвлёкся от собственного недуга, чтобы поддержать Лео. Это значит, что Лео нужно продолжать оставаться сильным и ждать его на финишной, чтобы они могли разделить победу на двоих.       Лео не ждёт его на финишной. Лео следует с ним вместе — не со старта, правда, чуть позже, но всё же — и не позволяет никому из них оставаться позади.       Он тянется за ложкой и неохотно начинает есть тоже. Каша хороша, правда, уже подостывшая. Он смахивает ягоды в сторону, а Донни зачёрпывает их своей ложкой, чтобы закинуть к себе. Лео вздыхает, но не против этого. Его наоборот больше радует, что гений ест, что сам проявляет инициативу.       — Ты говорил, что мы справимся, — неожиданно говорит Донни. Лео вздрагивает от этих слов и медленно сглатывает, тяжесть падает в желудок вместо каши, которую он мусолил. Он правда говорил это, но сейчас это звучит как насмешка, учитывая, что оба они не в лучшей своей форме. Донни хмыкает. — Я тебе верю.       Лео кивает и чувствует, как внутри него что-то немного смещается. Либо кто-то включает свет, либо солнце пробирается в пещеру, в которой они каким-то образом застряли. Он слабо улыбается, ощущает несмелое, скромное облегчение, затем пробудет ещё раз и улыбается чуть шире.       — Уже справляемся.       — Тебе нужна будет помощь с бинтами?       И вот так маленькая щёлочка, сквозь которую пробирается свежий воздух, закрывается. Но вместе с тем он всё равно чувствует слабое дуновение ветерка где-то внутри своего склепа и качает головой.       Донни определённо не нужно видеть, что он там наделал. Он и сам не хочет на это смотреть, но у него нет выбора, если он хочет сохранить руки. Донни в любом случае увидит это позже, когда всё заживёт, и успеет наругать его. Но не сейчас.       — Нет, всё… всё нормально. Не о чем беспокоиться.       Донателло не отвечает. Но он ест. И он есть. Большего Лео просто не может просить.