Habibi

После встречи с Рафаэлем он вынужден признать, что ему правда легче. Даже если брать во внимание неудобство от ссадин и синяков, которыми желательно бы заняться поскорее, он чувствует себя лёгким и правильным. Это чувство всё ещё смущает, но он согласен с тем, что получил то, что внутренне искал. Но теперь, возвращаясь домой, он замирает во дворе и смотрит на тёмные окна их с Доном квартиры. Помимо удовлетворения в нём снова поднимает голову вина, её щупальца пробираются выше, окутывают горло и давят. Он хочет просто поговорить и выяснить причины, по которым Донни может избегать его, если, конечно, он и правда избегает. Если Лео действительно его разочаровал, он должен об этом знать, разве нет? Разве не имеет он право узнать, в чём его вина, и исправить положение? Поднимаясь на свой этаж, он расстроенно размышляет о том, что, требуя честных ответов, он и сам вынужден будет быть честным. Он не сможет скрывать от Дона факт тоски, даже несмотря на то, что сам недавно убеждал в том, что его всё устраивает. И это правда так! Он правда наслаждается той жизнью, которая у него есть. Он приложил немало усилий, чтобы она у него была, и продолжает стараться, чтобы её не потерять. Он был глупцом, раз на полном серьёзе полагал, будто цирк сможет перекрыть его потребность в геройстве. Это не значит, что теперь ему стоит присоединиться к Рафу и тоже быть телохранителем. Там уж точно каждый день поджидает с опасностью за рандомным поворотом, особенно если закажет какая-нибудь действительно важная шишка. Он не может представить себя в этой роли, ему становится смешно. Честно говоря, он не видит альтернатив, кроме более рискованных номеров, от которых голова будет кружиться не только у публики. Ему нужно что-то, куда можно сливать застоявшиеся эмоции и откуда можно будет брать чистый кислород. К сожалению, жизнь, которая есть у него сейчас, не шибко располагает такими возможностями… Парадоксально-иронично. Сейчас ему остаётся только надеяться, что спарринги с Рафом смогут утолить жажду их обоих, иначе они попросту разнесут Мистический Город от скуки и подавляемых эмоций и начнут с разных концов. Он ещё раз осматривает свои раны и морщится. Да уж, не очень приятно выглядит, ощущается ещё более неприятно. Объяснить это Дону будет просто, а вот столкнуться с его разочарованием — далеко нет. Лео делает глубокий вдох, прежде чем открыть дверь и войти в квартиру. Несмотря на его надежды и опасения, внутри тишина переплетается с темнотой. Донателло всё ещё спит? Даже если бы он дулся, он бы не смог так много времени просто спать, разве нет? Ёкаи, мутанты и люди вообще на такое способны? Столько часов сна не навредят? Покачивая головой от недоумения, он прокрадывается на кухню, ставит цветы в неиспользуемый стакан, затем идёт в ванную и быстро принимает душ, в этот раз не горячий. Он совершает ошибку, когда решает попытать успеха с контрастным. С первым же переключением температур он выскакивает из душевой с громким визгом, стуча зубами от шока и холода, и ему приходится совершить некоторые манипуляции, чтобы выключить воду. Жесть! И Донни — его нежный и мягкий Донни — балуется вот этим?! Вот кто настоящий мазохист. Он всё ещё с подозрением косится на кран, опасаясь, что тот в любой момент включится, когда тянется за давно уже позабытой аптечкой и перебирает медикаменты. Ему нужно очистить раны на всякий случай и обработать мазью, лучше сверху закрепить повязки, чтобы не запачкать простыни. Утром он их снимет и даст днём коже нормально дышать. Он готов застонать от разочарования, потому что завтра вечером ему нужно будет отправиться в цирк и помочь с установкой нового оборудования. Он устало опускает голову, косится на свежие повязки и закусывает губу. Как всё не вовремя… Но зато одним разногласием в его жизни меньше. Осталось дождаться завтра, чтобы справиться с ещё одним, и тогда, может, он сможет даже сконцентрироваться на работе и вернуться домой пораньше предполагаемого срока, чтобы провести остаток вечера со своим драгоценным в более приятной обстановке. Перед тем, как вернуться в комнату, он ещё раз заскакивает на кухню. Отсутствие следов готовки заставляет его нахмуриться. Да, Донни не любит кашеварить, но не может же быть так, чтобы он вообще не ел всё это время? Или он правда спал с того момента, как они разошлись? Чёртова тревога снова, снова, снова сворачивается внутри и леденит конечности. Её становится только больше с каждым разом, он не может игнорировать её. Он не может не замечать всего, что происходит в этом доме. Это заставляет его чувствовать себя больным и выжатым, но даже сейчас он думает о том, как себя, должно быть, чувствует Донни, что для него избегание становится наиболее желательным вариантом, чем простой разговор без повышенных тонов. Это напоминает юношество, когда они были глупыми подростками и добивались желаемого через манипуляции. Кто на что был горазд, но Донателло всегда выбирал побег и запирался в лаборатории, где никто не мог его достать. Это причиняло боль тогда, это причиняет боль и сейчас, особенно сейчас. Лео терзает губу, пока режет простой салат на перекус. У него нет настроения на более калорийную пищу, и ещё больше ему не по себе от того, что Донни всё это время голодный. Такая тяга ко сну подозрительна даже в рамках их изнурительного приключения, в котором каждый день был наполнен и событиями, и впечатлениями, и… сексом. Он вспоминает те моменты с благоговением и только сильнее тревожится. Устало застонав, он упирается в столешницу руками и роняет голову вперёд. Как же иногда сложно быть взрослым, чёрт возьми. Ещё тяжелее быть тревожным взрослым. Он даже не пытается дышать по квадрату, прекрасно понимая, что квадрат годится только ситуативно, а не в перспективе. Единственное, что поможет, это разговор, но вряд ли Донни захочет говорить прямо сейчас. Ему придётся ждать до утра, чтобы сделать это. Донни нужно отдохнуть как следует. А Лео, видимо, придётся запастись терпением. Он колеблется на пороге комнаты, не решаясь зайти сюда, кажется, впервые настолько серьёзно. Столько раз он был по-настоящему виноват, столько раз Донни был на него откровенно зол, но никогда это не было так. Их квартира была его настоящим домом, не убежищем, не просто безопасным местом, но определённо оно ассоциировалось с отсутствием угроз. Ему становится тоскливо от этих мыслей. Он делает шаг вперёд, беззвучно подходя к Дону, всё так же ютящемуся на краю кровати. Он присаживается на колени и мягко скользит по руке гения до плеча, которое сжимает и легко трясёт. — Дигидонни, хэй. Донни глубоко вздыхает и приподнимает голову, просыпаясь. На какой-то момент сердце Лео пропускает удар, а затем пускается вскачь, но никто не вышвыривает его из комнаты и не бьёт в лицо кулаком. Донни просто непонимающе щурится на него, моргая чаще, чем обычно. — Что… Нардо? — скомкано спрашивает он, его голос скрипит после сна, который ещё не до конца отпустил его. Лео проводит по его шее пальцами и накрывает щёку, которую ласково поглаживает, заземляя на себе. — Тебе нужно поесть, родной. Но Донни отстраняется и утыкается носом в постель. До Лео доносится сдавленное и приглушённое: — Не хочу. Это заставляет его глупое сердце замереть снова, сразу после — рухнуть в желудок. Он поджимает губы, стараясь сделать так, чтобы руки не дрожали так откровенно. Вместо того, чтобы поддаваться панике или отчаянию, сейчас неуместным, он пробует ещё и кладёт подбородок на край матраса, чтобы видеть лицо гения хотя бы сколько-то. — Донни, пожалуйста. Ты не ел весь день. — Я не голоден. — Хочешь, я принесу тебе сюда? Там салат, я не буду класть много- — Лео, — Донни поднимает голову и смотрит на него почти враждебно, его раздражение ощутимо буквально кожей. Лео становится холодно от неприкрытого отторжения. — Я не хочу есть. Оставь меня, бога ради. После этого Донателло отстраняется от него и укрывается одеялом, скрываясь под ним полностью. Лео чувствует себя брошенным и ненужным, он не считает, что заслужил эту резкость хоть чем-то. Он вонзает зубы в нижнюю губу, всё же прокусывая, и поднимается с места. — Хорошо, но завтра мы поговорим, — говорит он жёстче, чем собирался. Ответа нет, Донни никак не показывает, что услышал его. Ни согласия, ни отказа, ничего. Лео сдержанно выдыхает, не позволяя себе издать ни звука, наклоняется, только чтобы поцеловать умника, но вспоминает вкус крови и не хочет оставлять на чужой коже следы. Поэтому лишь трётся о макушку Донни щекой и оставляет его. Аппетита у него нет, он просто пялится на свою порцию. Он чувствует себя таким придурком, таким идиотом, и сам не может понять, откуда оно взялось. Ему сильно не по себе, множество мыслей проносится через голову, а он уже не знает, какие из них вообще имеют право на существование, а какие слишком… слишком. Всего этого для него слишком, он не знает, с чего начать. Он не знает, как это закончить. Никогда прежде Донни не окатывал его такой волной холода вроде бы без повода, тем более весомого. Даже самыми лютыми зимними ночами он был тёплым. Он был грубоват, да, и позволял себе резкие высказывания, но никогда не отталкивал. Даже когда уставал вусмерть, он был другим. Слова не имели значение, когда язык его тела говорил обратное. Но сейчас и сам Дон, и его тело были против него, а он не понимает, почему. Эта неопределённость рождает в нём желание малодушно сбежать, как он делал это раньше. Но он ловит блик на кольце на пальце и заземляется, поток мыслей прерывается в самом пике, заканчиваясь оглушительной тишиной. Они обещали, как в слащавых фильмах, быть друг с другом и в счастье, и в горе, так почему Донни отталкивает его сейчас? Он понимает, что его снова уносит, и звонко шлёпает по щекам ладонями. Это помогает голове вновь проясниться. Он выпрямляет спину. Что бы там ни было, он собирается узнать правду, даже если ему придётся подраться с Донни в этот раз. Учитывая, что гений всегда проигрывал, он вынужден будет ответить на вопросы, а в порыве гнева он не будет следить за тем, что говорит. Лео готов столкнуться с любой правдой, которую услышит. Только вот подвергать Дона настолько грубому обращению не готов вовсе. Боже, это сведёт его с ума. Уже сводит. Он хватается за голову и проговаривает вслух всё, что его волнует, будто так ему станет легче справиться. Оказавшись в океане непонимания и неопределённости, он не может выбрать, в какую сторону ему двигаться. Разговор с Рафом его вроде бы подтолкнул, он почувствовал, что в верном направлении. Но в самом деле, разве может Донни оказаться в таком состоянии только из-за того, что слишком себя накрутил мыслями о ограничениях? Это же смешно! Он затихает в нерешительности. Или может..? Нет, Донни же слишком умён для этого… О, чёрт. Он закрывает рот рукой и смотрит в сторону комнаты, поражённый самой вероятностью того, что Донателло, сильный, несгибаемый, волевой, упрямый и такой невыносимо яркий, загоняет себя во тьму только из-за того, что убеждён в том, что ограничивает свет Лео. Что навязывает ему свой образ жизни, отделяя от приключений. У него в голове не укладывается сама мысль о том, что этот червь грыз умника так много времени, что в какой-то момент он сдался и оказался в таком состоянии, больше не в силах справляться самостоятельно. А если так… Как ему теперь помочь из него выбраться? Остаток ночи он проводит за чтением статей и советов о том, как справиться с депрессией. Он никогда прежде не задавался этими вопросами, поэтому для него становится открытием, что вариаций депрессии существует настолько много. Имеет смысл спросить совета у Анджело, но в столь поздний-ранний час он не ответит, а ждать Лео не может физически, слишком накрученный к этому моменту. Он начинает бродить по кухне кругами, бормоча под нос в попытках структурировать информацию. Вполне возможно, Донни не справится без таблеток, но они не могут выбрать сами, какие пить, и рецепт выписать не смогут тоже. Им нужна помощь специалиста. Только вот он сомневается, что гордый и независимый Донателло согласится на контакт с мозгоправом. Он никогда не любил всю эту чушь с разговорами о чувствах и каждый раз, когда Майкл репетировал на нём её в детстве и позже, пока они не разошлись, его всего скручивало. Он противился самой мысли раскрыться перед кем-то, показать свою уязвимость и работать над ней. Несмотря на то, что Анджело никогда не навредил бы ему, было в Доне что-то, что не позволяло ему быть стопроцентно откровенным. Это прошло с возрастом и опытом, которым они с Лео обзавелись, говорить о чувствах и переживаниях стало порядком нормы между ними. Но только между ними. И то не на регулярной основе. Лео по-настоящему дурно, до тошноты, от мысли о том, что что-то такое происходит прямо у него под носом, а он не замечал. Что всё это время его ненаглядный Дигидонни страдал от вины, а он в упор не видел, как сомнения грызли его избранного. Он так сильно ненавидит себя сейчас… и вместе с тем надеется, что причина всего лишь в этом. И что он не позволил ситуации зайти слишком далеко, так далеко, где он не сможет добраться до Донни и вернуть его. Он скулит, скрючившись на кухне и держась за стол пальцами с выпущенными когтями. Они оставляют следы в древесине — ему влетит за это, но это меньшее, что сейчас его волнует. Ему нужно сделать всё, чтобы заставить Донни говорить, и при этом не давить слишком. Он не хочет принуждать его к чему-то, бесполезно делать что-то, пока Донни сам не захочет. Любое упорство может только больше навредить. Какая-то часть него, на самом деле, надеется всё же на то, что гений просто дуется. Сильно. С обидой легче работать, чем с депрессией. Но что бы там ни было, он знает, что будет рядом, по возможности. Он не оставит Дона, даже если тот превратится в лужицу и будет требовать включать какое-нибудь "Место под соснами" снова и снова. Лео ненавидит "Место под соснами" всей душой. Но он будет рядом и смотреть его вместе с ним, лишь бы Дон вернулся к нему. — Что ты делаешь. Голос раздаётся в тишине квартиры так внезапно. Лео вскакивает с места, чуть не падая снова, и смотрит на Донни широко раскрытыми глазами. От испуга сердце лупится в горле, он прижимает ладонь к груди, где пусто сейчас и болит. Донни смотрит на него, хмурый и непонимающий, но Лео видит это. Видит пустоту в глазах, видит усталость, следы которой никуда не деваются. — Дигидонни! — Он выдыхает, кажется, всё, что есть в нём, в одно только слово. — Напугал, блин! Всё в порядке? Будешь есть? Донни окидывает кухню взглядом, ни за что не цепляясь. Не похоже, что хотя бы что-то в ней представляет для него интерес. К сожалению, включая Лео. На него он смотрит только потому, что говорит с ним. — Я хочу в туалет. Ложись спать, Нардо. Тебе на работу. — О, насчёт этого… — Лео нерешительно покусывает губу, снова пуская кровь и морщась от этого. Тревожные пальцы перебирают снятую с рук чёрную обмотку, теребят ткань, что не остаётся незамеченным для гения, но на чём он не акцентирует внимание. — Я думаю пропустить. Они смогут установить инвентарь и без меня, а у меня есть важное дело, которое я не могу оставить так. — Какое дело. — Донателло хмурится сильнее, пальцы крепче сжимаются вокруг ручки на двери, ведущей в уборную. — О чём ты вообще… — Мне нужно поговорить с тобой, — прямо говорит Лео и в этот раз прикусывает язык. Донни немного разворачивает к нему корпус, в полумраке сумеречной квартиры он выглядит почти угрожающе. Но то ли отсутствие достаточного питания делает его таким хрупким, то ли голубоватый свет из окон, то ли он сам по себе сейчас правда такой. Его присутствие практически не ощущается в пространстве, будто он всё его затянул обратно внутрь себя. Лео больно от этого сильнее, чем от прокушенного языка. — Не будь идиотом, — привычно отзывается Донни, — тебе нужно работать. Я никуда не денусь. — Я боюсь, что ещё как денешься. — Я не понимаю, о чём- — У меня есть примерно… — Лео показательно загибает пальцы, пока размышляет, и резко фыркает, — миллион вопросов к тебе. Думаешь, мы успеем обсудить все до того, как мне нужно будет уйти? Я вот сомневаюсь. То, как Донни смотрит на него, всё ещё пронизано холодом и раздражением. Лео некомфортно, сильно не по себе от такого взгляда. Будто само его существование так сильно бесит Донни, что тот отталкивает его всеми фибрами своего. Это… больно, если честно. Ранит сильнее, чем способны самые острые клинки. Лео чувствует себя жалким и ничтожным, когда Донни смотрит на него вот так, когда линия его рта кривится, будто он брезгует. Это отвратительное чувство ненужности. Донни не говорит ничего, вместо ответа скрываясь в туалете и закрывая за собой на щеколду. Нафига им вообще щеколда, они что, стесняются друг друга? Лео вспоминает, что у них часто бывают гости, но всё равно не понимает этого. Даже Эйприл знает, что они не стали бы врываться к ней. Это всё так тупо, а отвращения к себе в нём так много, что он тонет. Холодное, всепоглощающее разочарование наполняет до краёв, отравляя всё его существование. Он представляет, как тяжело будет идти работа, если всё так и продолжится. Сколько раз он сорвётся с каната и сколько раз он будет слышать о безответственности, когда руководитель будет его отчитывать. Ему противно от себя. Стыдно не из-за того, что он волнуется, а из-за того, что его помощью брезгуют воспользоваться. Он ни в коем случае не винит Донни, нет, не сознательно точно. Внутри, где-то очень глубоко, зреет обида, с которой он не хочет иметь дел, но знает, что она разрастётся и причинит вред всему, что у них есть. Он не может этого допустить. Поэтому им нужно поговорить. Но, выходя из туалета, Донни говорит ему только: — Иди спать. Лео вскидывается, только сейчас осознав, что так и сидит на полу. — Но я хотел- — Я не хочу говорить сейчас, — резко отрезает Дон, и слова застревают у Лео в горле колючим набором букв и звуков. Он малодушно думает о том, чтобы поспать сегодня на диване, но… разве не будет это бегством? Разве не вырос он из этой стадии? Он поднимается с места и дёргает плечом, нерешительно переминаясь с ноги на ногу, прежде чем спросить: — Можно я… буду обнимать тебя, как обычно? — тихо. Донни смотрит колюче, но в итоге едва заметно выдыхает. — Ладно. Только ляг уже наконец. От этого Лео чувствует себя только хуже, но всё равно кивает, принимая ответ. Он не понимает сигналов, которые ему посылают. Если Донни неприятно, он ведь может сказать об этом прямо. Прямолинейности ему точно не занимать. Но всё равно, ложась в кровать, Лео позволяет себе представить на мгновение, что всё хорошо. Что всё между ними в полном порядке, что Донни правда всего лишь сильно устал и ему нужен отдых. Много отдыха. Только, обнимая его, закутанного в одеяло по самый затылок, он чувствует, что это не так. Донни в его руках холодный. И пусть между ними нет места, Лео чувствует, насколько они друг от друга далеки.