Habibi

      А вот это уже что-то новенькое. Обычно Лео тот, кто спит до самого последнего и просыпается только после полудня, в то время как Дон вскакивает, ни свет ни заря, и сразу же приступает к работе. В те дни, когда Лео не нужно идти на свою, конечно же. Донни правда любит посидеть за расчётами дома перед тем, как отправиться в лабораторию, как будто у него совсем нет личной жизни, как бы сказал более молодой Анджело.       Но в этот раз, просыпаясь, Лео чувствует, что обнимает не одеяло, подушку или дакимакуру, а самого Дона. Ему удаётся побыть большой ложкой, что крайне редко происходит между ними. Обычно Донни доминантен даже во сне, а Лео с лёгкостью ему уступает, позволяя делать всё, что захочется. Ему комфортно, потому что это Донни. Он ему доверяет.       Однако сейчас это заставляет его обернуться через плечо на часы. Практически зенит дня. Он хмурится в замешательстве, аккуратно поворачиваясь обратно. Донателло правда спит, его дыхание уравновешенно и неспешно — глубокое дыхание того, кто в глубокой фазе сна. Так необычно…       Лео не встаёт сразу только потому, что увидеть гения спящим и расслабленным настолько удаётся крайне нечасто. Он позволяет себе полюбоваться, подержать в своих руках подольше. Изучить черты лица, которые и так знает наизусть не только глазами, пальцами и языком тоже; закрепить в памяти и заодно понять, точно ли всё в порядке.       Сложно сказать, потому что для полной диагностики необходимо, чтобы Донни был в сознании. Однако чего он точно не может отрицать, так это того, что обычно Дон не спит так долго. В их общей кровати, один, он выглядел таким маленьким и одиноким, что прошлым вечером Лео даже не захотел чистить зубы, просто сразу лёг к нему, обнял и уснул вместе с ним.       Если с тех пор он так и не просыпался, значит они вместе проспали как минимум часов восемь, а Дон и того больше. Что крайне нетипично для него, так как обычно он тратит на сон не больше шести.       Лео хмурится. Что-то внутри него колется и скоблится, что-то тревожное, холодное и скользкое. Он признаёт, что беспокоится, хотя вроде бы причины нет… И эта беспричинная тревога волнует его только сильнее.       Он терпит ещё несколько минут, прежде чем максимально аккуратно выбраться из постели и укутать Донни в оба одеяла на случай, если тот замёрзнет. Бесшумно, он выходит из комнаты и закрывается в ванной, чтобы наконец-то смыть с языка мерзкое послевкусие грязи. Зря он вчера всё же не умылся, теперь даже вода на вкус отвратительная.       Стоит умыться, становится в разы лучше, и он крадётся на кухню, чтобы приготовить какой-нибудь более замысловатый завтрак. Питаться одними бутербродами, конечно, вкусно, но не практично. Он не хочет, чтобы у кого-то из них была язва, поэтому открывает холодильник и изучает переполненные полки.       Несмотря на обилие продуктов, готовых к приготовлению, он выбирает авокадо, яйца и соус. Забавно, что именно зелени в их холодильнике нет, зато есть желе, которое никто из них особо не любит, и чёртовы авокадо. Лео терпеть не может их вкус, но прекрасно осознаёт, насколько они полезны на регулярной основе.       Приготовление завтрака не занимает много времени. Он очищает авокадо, разминает в пюре и добавляет туда накрошенные сваренные яйца, посыпает небольшим количеством соли и заправляет соусом. Полученную массу перемешивает и намазывает на свежеприготовленные тосты. Как только он заканчивает, кофеварка оповещает о том, что кофе готов — его он разливает по кружкам. Завтрак выглядит хорошо и вкусно, он лёгкий и питательный, и Лео спешит в комнату, чтобы разбудить гения, если тот всё ещё спит.       К его искреннему удивлению, Донни и правда спит. К тому моменту, как Лео до него добирается, умник под одеялами почти полностью, видно только край затылка и торчащую у лица расслабленную ладонь. Лео снова чувствует это холодное беспокойство, похожее на мокрые ледяные щупальца, касающиеся уязвимых, чувствительных мест. Он спешит заземлиться, схватив Дона за руку, и выдыхает, как только чувствует, что Дон отвечает на прикосновение сквозь сон.       Он начинает шевелиться, движения смазанные и медленные. Лео наблюдает за ним с едва заметной улыбкой и дожидается, пока заспанное лицо появится в поле зрения.       — Доброе утро, mio corazon, — тихо урчит он, в очередной раз переполняясь любовью к нему просто от одного вида. Ему бы так хотелось его всего заобнимать, схватить и никогда не отпускать, но он понимает, что нельзя. — Как спалось? Выглядишь неважно.       Донателло потирает глаз кулаком свободной руки, зевает и горбится. Глаза не открываются полностью, он выглядит ещё более уставшим, чем прошлым днём. Несмотря на длительный сон, под нижними веками у него мешки. Он выглядит сероватым, что вновь запускает беспокойство.       Лео ненавидит это чувство. Оно никогда не означает ничего хорошего.       — Утро, Нардо, — Донни звучит хрипло и ровно. Да уж, по утрам он никогда не светится аки солнышко, вместо него это делает циркач. Но, встревоженный, Лео видит, что что-то не так. — Который час..?       — Достаточно поздний, чтобы забеспокоиться, что ты можешь умереть с голоду. — Лео пытается отшутиться, будто это поможет ему избавиться от тревоги. Этого не происходит, и он неосознанно сжимает ладонь Дона в своей крепче. Он поднимает её и трётся о костяшки гения щекой. — Давай вставать, да? Я приготовил завтрак. Поешь, а потом можешь лечь снова, если всё ещё хочешь спать.       Донателло только кивает в ответ, всё ещё какой-то потерянный. Лео нехотя выпускает его руку, поднимаясь с постели. Выходя, он кидает на умника короткий взгляд, только чтобы заметить, как тот оборачивается к окну, за которым во всю светит призрачное солнце.       Он тратит некоторое время на то, чтобы убрать за собой посуду, в которой готовил. Малодушно, наверное, но он надеется, что это чувство в груди утихнет. К сожалению, этого не происходит, и он залипает в окно, за которым птицы Мистического Города сидят на покачивающихся проводах, натянутых между домами. Откуда-то издалека он слышит голос Анджело, рассказывающего легенду о черепахах как о священных животных. О цивилизациях, считающих их ангелами, чьи крылья спрятаны под панцирем.       Это было, когда они были ещё сопливыми детьми. Когда никто из них не мог представить, какой станет их жизнь. Что однажды им придётся спасать мир, а потом они смогут жить вполне обычно, не скрываясь и не ограничивая себя выходами на поверхность только в ночное время, чтобы никто не увидел. Это была его попытка подбодрить братьев, и она сработала бы, если бы Донателло не назвал их идиотами, верящими во всякую чепуху.       Воспоминание заставляет улыбнуться. Да, в то время Дон категорически отказывался верить хоть во что-то, что не имело научного подтверждения. Он яро противился любым выдумкам, слишком сконцентрированный на фактических фактах. Сейчас… Он всё ещё большее предпочтение отдаёт конкретике, которая зафиксирована в диссертациях и докторских, проверенной и утверждённой стандартом. Но с ним можно пофантазировать, чего раньше было никак нельзя.       Он оборачивается, как только слышит тихие шорохи чужих шагов. Донателло выглядит до умилительного сонным и мягким. Лео отвлекает его, обнимая и потираясь о тёплую щёку своей. Он мурлычет, наслаждаясь контактом. Компания Донни всегда была ему желанной. В какой-то степени он до сих пор не может поверить в то, что теперь ему всё это можно.       Руки умника обвивают его бока, но так и не дают настоящего объятия. Он просто держится, мягко потираясь в ответ, будто стесняясь признавать то, насколько они по-настоящему близки друг с другом. Лео не решается наглеть и отстраняется, отодвигая для него стул, на который Дон опускается так тихо… Как будто он находится в месте, где никогда не был. Будто он остерегается. Будто осторожничает.       Лео озадаченно склоняет голову к плечу, наблюдая за ним, но не в упор. Он не хочет смущать его или давить, но всё равно, усевшись напротив и предложив салфетки, заглядывает умнику в глаза.       — Всё хорошо? — осторожно пробует он. Донателло поднимает взгляд, но не задерживает его надолго. Снова смотрит в тарелку, вяло орудуя ножом. Хватка на столовых приборах тоже кажется неуверенной, слишком призрачной.       — Почему спрашиваешь?       Лео чувствует себя обескураженным и от формулировки вопроса, и от того, как безлично звучит голос умника. Разве есть что-то странное в том, что он волнуется? Донателло ему не чужой, далеко нет, и лучше лишний раз перестраховаться, чем потом сталкиваться с последствиями неосведомлённости. Он немного хмурится, опуская тост. Вместо того, чтобы есть, он наблюдает за гением несколько секунд, пока тот не поднимает глаза снова.       Какое-то время они смотрят друг на друга, и Лео всеми силами пытается рассмотреть что-то в Донни. Что-то, что мог не заметить. Ему плохо? Ему больно? Он заболел? Лео что-то не то сделал, чем обидел его? Что-то не так сказал? Чего-то не сказал?       Шквал вопросов наводняет голову, не сразу позволяя ему взять тело под контроль. Может, ему тоже нужно уделить внимание контрастному душу…       — Не пойми меня неправильно, Дигидонни, — он не даёт себе звучать слишком мягко, но и грубости не допускает тоже, предпочитая держаться где-то между. Нейтральная территория всегда хороша, когда говоришь с кем-то вроде Донателло. — Я просто беспокоюсь, потому что мне кажется, что с тобой не всё в порядке. Если я тебя обидел…       — Нет. — Он вскидывается, поднимая взгляд, который даже не заметил, как опустил. Донни смотрит на него практически в упор, но там всё равно чего-то не хватает. Лео искренне сожалеет, что не может просто пробраться в чужую голову и узнать, о чём этот безупречный, бесконечно умный и переполненный сарказмом гений думает. — Всё нормально. Не о чем волноваться.       Откровенно говоря, Лео не верит. Нечто такое за пределами привычной обстановки для него, он не знает, насколько нормально это для самого Дона. Но он видит и чувствует, что что-то не так, только сформулировать не может. И дурацкое волнение никак не проходит, оно только усиливается, когда он смотрит на гения или слышит этот ровный голос. Не спокойный, как обычно. Не сосредоточенный. Бесцветный.       И всё же ему нечего противопоставить такому заявлению, кроме собственных доводов, надиктованных какой-то паранойей, которая фиг её знает откуда взялась. Он никогда прежде не страдал ни от чего подобного, кроме, может, тех моментов, когда они только-только закончили вести привычный для них образ жизни. Все они.       Им приходилось приспосабливаться к миру, в то время как они чувствовали себя заточенными клинками, которые теперь оставят без дела. Прямо сейчас Лео ощущал себя ржавеющим, но это не имело никакого значения, когда Донателло, казалось бы, давно уже покрыт ржавчиной.       Он всё равно подаётся чуть ближе и щурится, будто это позволит ему увидеть больше, дальше, глубже.       — Точно? — Он старается не давить, преподнести больше как шутку. И, может, в этом его главная ошибка. Может, стоило всё же надавить, потому что Донателло отвечает:       — Точно, — и добавляет, — просто хочу спать.       А Лео чувствует, что это ложь, но не может ничем подтвердить или опровергнуть. У него нет причин не доверять Дону. Может быть, что-то действительно происходит сейчас. Может, Дону просто нужно время, чтобы самому разобраться, а потом дать ответ, если ему понадобится помощь.       У них часто бывало такое, что он сталкивался с какими-то вопросами, в которых вынужден был справиться в одиночку, потому что Лео недостаточно умён. Циркач слишком далёк от всех этих технических штучек, они работают с ним только потому, что интуитивно он легко понимает механизм действия всего, к чему прикасается. Но Донателло — тот, кто разбирается в структуре и способен подчинить её, создать с нуля.       Вполне возможно, сейчас происходит то же самое, и он в процессе разбора ошибок. Может быть, в этот раз Лео ему не помощник и ляпать наобум предположения не вариант. Но это не значит, что он не будет рядом, чтобы поддержать и проследить за тем, чтобы Донни был в порядке.       Он улыбается — не совсем искренне, тень беспокойства всё равно растёт в нём с каждым мгновением, становится крепче и плотнее — и легко ведёт плечами.       — Хорошо… Ты же скажешь мне, если что-то будет не так, да?       Донателло смотрит на него, сощурив глаза и медленно пережёвывая то, что у него во рту. Лео почему-то жалеет, что сказал это, но слова обратно не заберёшь. Он не чувствует, что Дон осуждает его или винит в чём-то. Но ему кажется, что на него злятся, хотя он не понимает причин.       Он не дожидается ответа, вместо этого быстро приканчивает тост, толком не пережёвывая и немного царапая дёсны хрустящими и слегка загрубевшими краями. Несправедливо, что тосты не могут оставаться свежими долгое время, им обязательно нужно за две минуты превратиться в камни, стоит только отвлечься.       Лео поднимается, чтобы помыть посуду. Простой процесс немного успокаивает его, только не избавляет от интенсивного взгляда, прикованного к панцирю.       Это глупо. По-настоящему тупо. Лео как будто… боится его, получается?       С Доном всегда было по-разному, но в последние годы он был надёжным и красноречивым и не скрывал ничего. Бывали дни, когда не нужно было даже задавать вопросы, он просто начинал с порога говорить о том, как его все задрали, какие на работе все некомпетентные придурки и как он разочарован, что его ставят с ними в одну ступень, когда он, очевидно, может гораздо больше, чем они. И руководство тоже — как будто тем идиотам из офиса дано понять весь глубокий замысел того или иного изобретения или теории.       О том, что творилось внутри него, он говорил редко, но всё же не замалчивал. Лео, казалось, научился это видеть.       Он почти уверен, что сейчас происходит то же самое, но на его вопросы Донателло не отвечает так, как обычно. По ощущениям, он закрывается. И даже когда подходит, чтобы поставить посуду в мойку и поблагодарить за еду лёгким поцелуем в висок, Лео чувствует это. Отчуждённость, обезличенность в таком обыденном, обычно тёплом прикосновении.       Как будто Донателло обижен, но делает вид, что нет. Он оборачивается через плечо, провожая гения взглядом, и закусывает губу. Он смотрит на тарелку, оставленную в раковине, возле которой стоит, и вонзает когти в каменную чашу.       Так, если честно… Что же он сделал не так? Где ошибся? Какое из его действий заставило Дона отстраниться от него, стать таким холодным и закрытым? Лео как-то предал его доверие? Было что-то в фотографиях, что могло как-то оттолкнуть его? Недавний разговор с Анджело всё же как-то задел его, а Лео не понял, не заступился?       Он не хочет быть лицемерным или перекидывать вину, но ему кажется, что Донателло в состоянии заступиться за себя самостоятельно. Обычно именно так и происходит. Он никому не позволяет унижать себя, даже в шутку. Это правило касается всех до единого, особенно домашних, перед которыми он открыт, а значит уязвим.       В таком случае… Почему он не дал знать, что что-то не так?       Лео откатывает события последних дней, тщательно анализируя каждое. Они спали, отдыхали, немного говорили — в основном он сам, — один раз прогулялись, обнимались — опять же, в основном инициатором был Лео, у Донни просто не оставалось шансов… Как будто бы всё более-менее нормально.       Он мотает дальше, до того вечера, когда к ним пришли бывшие тиммейты.       Майки шутил про кинки, Лео не остановил его, хотя знает, что Донателло не любит, когда обсуждаются постельные дела. Тем не менее, Лео не помнит, чтобы в высказываниях Анджело и Рафа было что-то унизительное. Но он мог и не заметить, потому что, как бы то ни было, они с Доном мыслят совершенно по-разному.       Затем… Раф назвал Лео заносчивым, до этого упомянув, что они с Донни стали похожи. Значило ли это, что он таким образом задел самого Дона? Тоже вряд ли, потому как в юношестве они называли друг друга и более нелицеприятными словами.       После того, как Рафа понизили, сняв с него статус лидера, он стал довольно резким в высказываниях и не заботился о том, как и что говорит остальным. Они много раз обсуждали это и в итоге пришли к выводу, что Рафово недовольство будет затяжным, так как он чувствовал себя униженным тем, что кто-то оказался лучше него, кто-то недостойный.       Может быть, он бы не бесился так сильно, если бы лидером стал Дон, потому что он, очевидно, умнее них всех. Но главным в команде стал Лео и он не единожды подвергал их неоправданному риску. В конце концов, он единственный был виноват в том, что Раф попался Крэнгам и пострадал от их действий.       Но это всё ещё не объясняет отношения Дона к его возможным оскорблениям. Между ними произошло ещё что-то? Но как тогда Лео должен догадаться, если ему никто ничего не сказал?       Все предыдущие дни всё, что он мог наблюдать, это каким уставшим Донни выглядел, как он повторял, что хочет спать, что устал, что ничего не хочет. Он был вялым, практически не вылезал из постели, иногда ненадолго увлекался телефоном, но быстро уставал от него. Если Лео задавал ему вопросы, он отвечал односложно или вербально, будто у него не было сил на разговор. Он не прочитал ни страницы из книги, которая так увлекла его до отпуска. Она так и лежит на краю тумбочки в ожидании.       Лео закусывает губу, щурясь от подкатывающей дурноты. Будь он младше, наверняка бы расхныкался, но сейчас, когда у него такой опыт за спиной, когда его сердце больше не такое чувствительное и открытое, когда кожа загрубела от шрамов и он зарубил себе, что нельзя быть слишком доверчивым и простодушным, он не может себе этого позволить. Проблема есть и это очевидно, её нужно решить — тоже понятно.       Если Донателло его избегает, ему придётся выяснить, где он провинился, и договориться с ним. Что тоже создаёт вопросы для него, потому что обычно Дон максимально честен и быстр на ответ. Он не из тех, кто наказывают игнорированием. Он бы врезал Лео, если бы он был виноват, и доходчиво объяснил, где именно он проебался.       Это возвращает его обратно на самое начало и создаёт слабую связь с мыслями о том, чтобы попытаться взломать телефон Донни и почитать переписки с Рафом… Но уважение Лео к Дону слишком сильно, чтобы поступить так. В то же время он может никогда не узнать причину такого отдаления.       Как-то слишком он себя накручивает, да? Даже смешно становится от нелепости.       Он не уверен, что Донателло откроется ему, если он просто ещё раз спросит. Похоже, любые вопросы только раздражают его. Но с другой стороны, когда это раздражение хоть сколько-то пугало его?       Он глубоко вдыхает и сгребает пальцы в кулаки, слабо скобля когтями по каменной поверхности. Звук получается красивым и приятным, но слишком уж похожим на то, с каким шумом растёт невидимая броня внутри самого Лео, когда он натыкается на чужие шипы.       Нет, он не будет закрываться от Донни в ответ, он выше и лучше такого отношения. Он согласен держать Рафа максимально далеко, как бы сильно ему ни хотелось поддерживать близкие доверительные отношения. Но когда дело касается Дона, он не может позволить разладу случиться между ними.       Лео моет посуду и всячески запрещает себе думать о самом худшем. Возможно, Донни просто нужно пространство и время, чтобы сформировать основную претензию, с которой можно будет работать. В таком случае лучшее, что может сделать Лео, это сделать шаг в сторону и наблюдать оттуда, предоставив свободу и тишину.       Каким бы ни было решение Дона по итогу, что бы он там ни придумал, Лео просто будет рядом, чтобы либо опровергнуть его суждения, либо принять их. И что-то подсказывает ему, что просто не будет.       Он делает глубокий вдох, закрыв глаза. Плечи медленно опускаются, кулаки разжимаются. Теперь он чувствует, как щиплет кожу от того, как он слегка её оцарапал когтями и поработал с моющим средством. Ничего страшного в этом нет. Он просто вытирает руки, осматривает их, убеждается, что с ними всё в порядке и царапины несерьёзные. Гораздо хуже он чувствует себя изнутри и сейчас для него главное в ожидании, чтобы он не навредил себе, потому что обещал, что такого больше не произойдёт.       В конце концов, Донателло был очень расстроен, когда впервые увидел грубые шрамы, тянущиеся по закрытым частям тела Лео. Он ведь не зря носил такие длинные перчатки и шорты. И когда гений узнал об этом, о его привычке к членовредительству, он был опустошён. Лео не хочет видеть его таким снова никогда больше.       Он проходит в спальню, собираясь предложить Дону посмотреть что-нибудь или прогуляться, спрятавшись за широкой фальшивой улыбкой, но замирает на пороге. Донателло спит, завернувшись в своё одеяло на самом краю кровати. Лео прикусывает губу изнутри. Не похоже, что гений просто отдыхает после долгой изматывающей дороги, больше нет. Всё больше похоже на то, что он избегает. Ведь даже тут, в кровати, он предпочитает сделать всё, лишь бы не касаться никак того, что принадлежит не ему.       Это отзывается внутри болью. Лео накрывает ноющее место ладонью и рассеянно растирает его, будто это может помочь. Не помогает. Он медленно обводит комнату взглядом, но тут ему ничего не нужно. Только берёт телефон и бесшумно выскальзывает наружу.       Соблазн всё же прихватить и чужой слишком высок. Донателло сейчас спит, он вряд ли заметит пропажу, а потом, если Лео не успеет его вернуть, можно будет смахнуть на то, что кто-то звонил или что он сам забыл телефон в гостиной…       Нет. Лео не будет этого делать.       Он понимает, что сделает только хуже, предав любое возможное доверие с чужой стороны. Он не готов сталкиваться с этим, не готов руинить всё, что между ними есть, просто из-за собственной несостоятельности.       Он собирался проверить переписку с Рафом, верно? Отстранённо, он постукивает краем телефона по нижней губе. А что, если спросить самого Рафа? Конечно, Лео не тупой и прекрасно понимает, что между ним и бунтарём есть своего рода недосказанность, недопонимание, нечто большее, чем обида за незаслуженно полученный титул и ошибки, которые чуть не привели команду к гибели несколько раз.       Рафаэль подавал неоднозначные знаки задолго до того, как они с Доном сошлись, и Лео флиртовал с ним в ответ просто так, потому что ему это казалось весёлым. Он не думал тогда, что это аукнется ему в будущем проблемами. Но искренне думает сейчас, что прошло уже достаточно времени, чтобы глупая подростковая влюблённость Рафа в него исчезла.       Они практически не общаются, слишком занятые каждый своей жизнью. Этого и того, что Лео вступил в крепкие и стабильные отношения не с ним, должно хватить, чтобы отбить у него охоту. Да и когда они общались тет-а-тет, Лео не заметил попыток к сближению, кроме того раза, когда Раф был, как это у них называется, очарован им.       Грубо говоря, Лео не сложно очаровать любого, от кого ему нужно хоть что-то. Но он не пользуется этим, потому что тогда игра становится нечестной. Если играть с Рафом по правилам, легко погибнуть, у него слишком много возможностей размазать одним движением руки. Тут приходится хитрить, но именно к своей харизме Лео прибегает крайне редко. Только когда иначе его не слышат. Опять же, лишь из уважения.       Он тяжело выдыхает и прижимается к боковине телефона лбом, плотно закрыв глаза. Может быть, Анджело знает что-то, хотя вряд ли они с Рафом достаточно близки для того, чтобы делиться чем-то сокровенным. Вероятнее всего, в их чате максимум — это всякие фотографии и мемы, над которыми Анджело хохочет до боли в животе, а Раф тупит.       Он ухмыляется, выпрямляясь, и проскальзывает на балкон. Если задуматься, то какова вероятность того, что, спросив Рафа, он подставит Дона под удар? Допустим, между ними не происходит никаких разоблачающих диалогов. Подобраться к Дону слишком сложно, Раф не настолько искусен, ему не хватает терпения. Да и Дон не стал бы копаться в чужих чувствах, ему за глаза уже одного слишком эмоционального засранца под боком. Он и так слишком устаёт от всей этой чуши, она далека от него.       Если Лео скажет, что Донни ведёт себя странно… есть ли вероятность того, что прямолинейный дуболом Раф захочет взять ситуацию под контроль и дожать Дона, чтобы тот принял решение не в их с Лео пользу?       Она есть, этого нельзя отрицать. Что ж. Тогда Лео просто придётся проконтролировать этот момент. Наверняка Раф захочет что-то взамен на молчание и невмешательство. Лео знает, что не сможет дать ему многого, даже часть желаемого для него под строжайшим запретом. Но он будет до конца жизни себя грызть, если хотя бы не попытается.       Так что он не даёт себе шанса передумать и открывает чат с Рафом, в котором сообщения поначалу были очень интенсивными, эмоциональными, но с течением времени стали скудными, выдержанными и практически полностью случайными. Что-то по типу "ой, прости, ошибся чатом", без всяких разоблачений. Он пишет, что хочет с ним поговорить, но сразу уточняет, что если тема решений и запретов снова будет поднята, он уйдёт.       Требуется время, а чтобы дать себе его и не удалить сообщение, Лео решает отложить телефон и отвлечься. Минуты утекают. Он успевает поправить подушки на диване, почистить сидения, протереть поверхности, снять шторы и закинуть их в стиралку, проветрить помещение и даже покормить дурацкие мутировавшие дионеи на подоконнике, жертвуя не только пальцами, но и всем собой. Кухня его стараниями тоже оказывается чистой, в ванной больше нет грязной одежды, она вся в сушится.       И только к концу дня он наконец видит ответ. Рафи-бой: 20:17 [Давай.]       Руки Лео моментально потеют, он вытирает их по одной о собственные бёдра. В задумчивости он прикусывает кончик большого пальца, кидает взгляд на окно. Там уже темнеет потихоньку, а он даже не заметил, как день прошёл мимо них. Ещё один. Отпуск быстро заканчивается, и ему претит сама мысль о том, чтобы заканчивать его так.       Он делает глубокий вдох и снова открывает чат.

20:23

[где и когда?]

Рафи-бой: 20:25 [Ты меня на дуэль зовёшь?] 20:26 [Я закончу через 35 минут. Успеешь — приходи.] [Потом не знаю, когда смогу.]       Лео ухмыляется, постукивая по краю телефона кончиком когтя. Какое великодушие. За это время Раф научился писать в несколько сообщений вместо одного. Прям как раньше, ну прелесть.       Он снова кидает взгляд на окно и прикрывает глаза в раздумьях. Если бежать крышами… Он принимает решение.

20:29

[я буду]

      Теперь, если он действительно собирается успеть, ему нужно поспешить.       Как жаль, что нельзя воспользоваться одачи.