Белая роза на сером камне

После суда жизнь потекла в новом, странном ритме. Соцслужбы ослабили контроль, мать отступила (временно, как знали оба), отец уехал «по делам» — никто не знал куда. Люка арестовали повторно, на этот раз с достаточными доказательствами — Томас Грейвз сделал своё дело, опубликовав анонимные показания двух других жертв. Кристина ходила к Элинор раз в неделю, училась в колледже, по вечерам готовила ужин (научилась делать пасту с креветками — Алан хвалил, хотя она была уверена, что он преувеличивает). Её рука зажила, шрам превратился в тонкую белую линию — почти незаметную, если не знать, где искать. Она всё ещё любила Алан. Едко, пожирающе, до зубного скрежета. Но научилась с этим жить — как живут с хронической болью, которая то затихает, то обостряется. В тот день Алан ушёл в магазин. Кристина осталась одна — редкая роскошь, потому что обычно они всё делали вместе. Она сказала, что почитает, он взял список покупок и обещал вернуться через час. Она не читала. Сначала просто валялась на диване, глядя в потолок. Потом перешла в свою комнату — отдельную спальню, которую Алан оборудовал для неё: кровать с серым постельным бельём, торшер с мягким светом, полка с её книгами — в основном детективы и старые комиксы, которые она собирала в детстве. Скука перетекла в беспокойство. Беспокойство — в привычное, почти автоматическое желание снять напряжение. Кристина легла на кровать, закрыла глаза. Думала ни о чём — просто расслаблялась, позволяя рукам блуждать по телу, как учила себя в минуты одиночества. Это было не про секс, не про страсть — про то, чтобы заглушить шум в голове. Заменить его на что-то простое, телесное, не требующее слов. Но мысли, как всегда, потекли в запретное русло. Она думала о его руках. Длинных, с крупными суставами, с тёплыми ладонями, которые так мягко гладили её по голове, когда она рыдала по ночам. О его голосе — низком, чуть хрипловатом, когда он читал вслух Байрона. О его запахе — сандал, старая бумага, что-то древесное, от чего кружилась голова. — Алан, — прошептала она одними губами, и имя обожгло горло. Она не заметила, как произнесла его вслух. Сначала тихо, потом громче, когда пальцы нашли нужный ритм, а воображение нарисовало картину: он рядом, его губы на её шее, его руки — везде, куда она хотела, но боялась попросить. — Алан, — выдохнула она, запрокидывая голову, чувствуя, как тело выгибается под собственной лаской. — О, боже, Алан… Она не слышала, как открылась входная дверь. Как Алан прошёл в коридор, снял пальто, поставил пакеты на кухне. Как тихо, желая сделать сюрприз, подошёл к её комнате — проверить, не спит ли она. Он услышал её голос. Сначала не понял — подумал, что она говорит по телефону или разговаривает сама с собой. Но потом звук повторился — тот самый, низкий, прерывистый стон, от которого у него перехватило дыхание. «Алан… пожалуйста… не останавливайся». Она не говорила это ему. Она говорила это призраку, который жил в её голове. Но имя было его. Алан застыл. Не мог заставить себя ни уйти, ни войти. Тело не слушалось. Разум — тоже. Он стоял под дверью, сжимая в руке пакет с хлебом (который зачем-то принёс, хотя она просила только чай), и слушал, как его имя срывается с её губ — с каждым разом всё громче, всё отчаяннее. Внутри него боролись два человека. Один — мужчина, который хотел войти. Прижаться к ней, взять то, что она так явно предлагала, перестать притворяться, что он не хочет её каждую секунду каждого дня. Другой — психиатр, который знал, что это будет катастрофа. Что она не простит себя за то, что он застал её в такой момент. Что стыд уничтожит всё, что они построили за последние месяцы. Он выбрал второй вариант. Но не сразу. Целую минуту он стоял под дверью, слушая, как её дыхание учащается, как голос срывается на беззвучный крик, как она выдыхает его имя в последний раз — и замолкает, тяжело дыша. Тогда он отошёл. На цыпочках, с пакетом хлеба, чувствуя себя предателем и извращенцем. Вернулся в прихожую, громко хлопнул дверью — имитируя, что только что пришёл. — Кристина? — позвал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Я вернулся. Хлеба не было, пришлось идти в другой магазин. Пауза. Тишина. Потом шорох — она поправляет одежду, приглаживает волосы. — Ага, — отозвалась она из комнаты. Голос чуть хриплый — так бывает после сна. Или после… другого. — Сейчас выйду. Она вышла через минуту — растрёпанная, в его рубашке, босиком. Щёки пылали, губы припухли. Но глаза — в них была паника. — Что-то случилось? — спросила она, слишком быстро, слишком нервно. — Нет, — он улыбнулся — той натянутой, фальшивой улыбкой, которую она, надеялся, не заметит. — Просто устал. Давай чай? — Давай, — кивнула она, избегая его взгляда. Они пошли на кухню. Алан поставил чайник, достал чашки. Кристина села за стол, сжав колени под столом — жест, который он знал как «я что-то скрываю». Он не стал спрашивать. Не стал говорить, что слышал. Но всю ночь он не спал. Лежал в своей комнате, глядя в потолок, и вспоминал, как её голос произносил его имя — не жалобно, как в кошмарах, а требовательно, страстно, так, как он никогда не слышал. И не должен был. «Ты слишком стар для этого», — сказал он себе. — «Ты её опекун. Ты должен защищать её, даже от собственных желаний». Но желания не слушались доводов разума. И каждое утро, когда она выходила из своей комнаты в его рубашке, с опущенными глазами, он вспоминал те звуки. И ненавидел себя за это. Кристина тоже не спала. Она лежала в своей постели, в той самой рубашке (которая теперь казалась грязной, хотя была чистой), и прокручивала в голове момент за моментом. «А вдруг он слышал? Нет, не мог. Он же хлопнул дверью, когда вернулся. Значит, не было в доме, когда я…» «Но почему он так странно смотрел? Почему улыбался не своей улыбкой?» «Господи, если он слышал, я умру. Я просто умру от стыда». Она свернулась калачиком, натянула одеяло до подбородка. На подушке пахло им — сандалом и старой бумагой. Этот запах был повсюду. — Я чудовище, — прошептала она в темноту. — Я хочу его. Я хочу его так, что готова сгореть. Она не знала, что Алан, тремя стенами дальше, думал то же самое о себе. --- Три дня после того случая были странными. Они разговаривали — о погоде, о новостях, о том, что суп пересолен или чай недостаточно горяч. Но между словами висело напряжение — плотное, осязаемое, как линия электропередачи под дождём. Кристина перестала носить его рубашки. Вернулась к своим мрачным майкам и спортивным штанам. Она стала реже смотреть ему в глаза. Когда он случайно касался её плеча или руки — вздрагивала. Алан не мог этого не замечать. — Ты избегаешь меня, — сказал он за ужином, когда она в очередной раз отодвинула стул, чтобы сесть дальше от него. — Нет, — слишком быстро ответила она. — Просто… много учёбы. — Ты не брала учебники три дня. Она замерла с вилкой в руке. Положила её на стол. — Алан, — сказала она, глядя в тарелку. — Тебе не кажется, что мы слишком много дышим друг другу в затылок? Может, мне стоит… ну, не знаю… пожить пару дней у Дженны? Его сердце пропустило удар. Он не показал. — Если ты хочешь. — Я не хочу, — призналась она. — Но, может, так будет правильно. — Что значит «правильно»? — Ну… — она теребила край скатерти. — Вот эти все наши «нельзя» и «не время». Если я рядом с тобой каждую секунду, эти «нельзя» становятся громче. Мне трудно… справляться. Алан понял. Не услышанное — понял. — Кристина, — он накрыл её руку своей. — Что бы ни случилось — мы справимся. Это моя работа — быть рядом, когда тебе трудно. Если тебе нужно побыть одной — я пойму. Но не уходи из-за страха. Страх не должен быть твоим водителем. Она подняла глаза. В них стояли слёзы — те самые, которые она сдерживала три дня. — Ты не понимаешь, — прошептала она, выдёргивая руку. — Ты не понимаешь, что я чувствую. Иногда мне кажется, что я… что я не в своём уме. Что я больна. Что мне нужна не твоя опека, а… — она не договорила. Встала, отошла к окну, повернулась спиной. Алан медленно подошёл. Остановился в шаге. — Скажи мне, — попросил он тихо. — Скажи, что ты чувствуешь. — Не могу, — выдохнула она. — Если скажу — всё изменится. Ты посмотришь на меня по-другому. — Я не могу посмотреть на тебя иначе, — он осторожно коснулся её плеча, и она не отшатнулась. — Я уже смотрю. И ничего не изменилось. — Ты лжёшь, — она повернулась, и её лицо было мокрым. — Ты слышал меня. В тот день. Я знаю. Ты пришёл не через минуту после того, как я… ты был там. Ты слышал. В комнате повисла такая тишина, что стало слышно, как часы тикают в гостиной. Алан медленно убрал руку. — Да, — сказал он. — Я слышал. Кристина закрыла лицо ладонями, застонала — не от боли, от стыда. — Боже, нет, нет, нет, — бормотала она. — Ненавижу себя. Ненавижу, ненавижу, ненавижу… — Не надо, — Алан мягко, но настойчиво убрал её руки от лица. — Посмотри на меня. Она посмотрела — красными, опухшими глазами, с размазанной тушью (она снова начала краситься, только для себя). — Ты не больна, — сказал он. — Ты семнадцатилетняя девушка, которая испытывает влечение. Это нормально. Даже если объект твоего влечения — я. — Нормально? — она рассмеялась — нервно, истерично. — Ты мой опекун! Тебе пятьдесят три! Я должна желать парней из колледжа, ровесников, а не… — А не старого психиатра с седыми волосами, — закончил он. — Я знаю. Я каждый день говорю себе то же самое. Она замерла. Посмотрела на него — на его уставшие глаза, на морщины, на седину, на всё то, что другие назвали бы «непривлекательным», а для неё было самым желанным в мире. — Ты говоришь себе это? — переспросила она. — Каждый день, — повторил он. — И каждую ночь. — Ты… ты тоже хочешь меня? Вопрос повис в воздухе, как нож, брошенный вверх. Секунда — и он упадёт, разрубит что-то пополам. Алан молчал долго. Целую вечность. — Неважно, что я хочу, — наконец сказал он. — Важно, что правильно. — Ты не ответил, — прошептала она. Он посмотрел на её губы — припухшие, розовые, такие же, как в тот день, когда она шептала его имя в темноте своей комнаты. Взял себя в руки. — Я не могу ответить на этот вопрос, Кристина. Не сейчас. Не здесь. Она опустила глаза. Кивнула. — Хорошо, — сказала она тихо. — Тогда я не буду спрашивать. Она вернулась за стол, допила остывший чай. Алан сел напротив. Они молчали — минут пять, десять, пока за окном не стемнело окончательно. — Алан, — позвала она, не поднимая глаз. — Ты когда-нибудь думал о том, что будет, когда мне исполнится восемнадцать? — Я думал об этом с того дня, как ты переступила мой порог. — И что ты решил? — Что это будет твой выбор. Не мой. Она подняла голову. В её глазах горел тот самый огонь, который он видел в первый день — когда она стояла на его крыльце, с вызовом и ненавистью. Теперь это была любовь. Не менее опасная. — Тогда я уже сделала выбор, — сказала она. — Но подожду. Как ты просил. Она встала, подошла к нему, наклонилась и поцеловала в щёку — там, куда когда-то ударила. Коснулась пальцами его скулы, чтобы запомнить тепло. — Спокойной ночи, Алан. — Спокойной ночи, Кристина. Она ушла в свою комнату. Он остался сидеть за столом, с холодным чаем, с гудящей в висках кровью, с желанием, которое разрывало его изнутри. «Два месяца, — подумал он. — Ещё два месяца. И тогда…» Он не знал, что будет тогда. Но знал, что эти два месяца станут самыми долгими в его жизни.