Белая роза на сером камне

Восемнадцатый день рождения Кристины выпал на субботу. Весь предшествующий день — пятницу — они провели в странном, почти болезненном предвкушении. Кристина ходила по дому, как тигрица в клетке, трогала вещи, переставляла их, садилась, вставала, смотрела в окно. Она почти не ела. Алан — тоже. — Ты волнуешься, — заметил он за завтраком. — С чего бы? — бросила она, ковыряя ложкой овсянку. — Потому что завтра тебе станет на год больше, и все ограничения, которые нас сдерживали, перестанут существовать. Она подняла голову. Посмотрела на него долгим, изучающим взглядом. — А тебя они сдерживали? — спросила она. — Ограничения? Алан выдержал её взгляд. Слишком долго. — Я не мальчик, Кристина. Я умею себя контролировать. — Это не ответ. — Это единственный ответ, который я могу тебе дать. Пока что. Она отодвинула тарелку, встала из-за стола. — Я пойду приму душ, — сказала она, и её голос дрогнул на последнем слове. Алан остался сидеть, глядя в пустую тарелку, сжимая вилку так, что она грозилась согнуться. «Завтра, — подумал он. — Завтра всё изменится». Но день только начинался. Днём Кристина сказала, что хочет помочь приготовить угощение к празднику — они решили не звать гостей, только вдвоём, потому что, как выразилась Кристина, «мне не нужны свидетели моего первого трезвого дня рождения». Алан согласился. Они испекли шоколадный торт — вернее, Кристина наблюдала, как Алан смешивает ингредиенты, потому что у неё, по её словам, «отношения с духовкой сложные, я с ней на ножах». Он позволил ей украсить торт — она выдавила из кондитерского шприца неровную надпись: «С днём рождения, старая карга». — Это ты про себя? — поинтересовался Алан. — Нет, это для тебя, — она показала язык. — Потому что ты старше меня на тридцать шесть лет, и завтра я догоню тебя на целый год. — Тебе никогда не догнать меня по мудрости, — заметил он. — А тебе — по наглости, — парировала она. Они засмеялись — легко, свободно, как в те первые дни, когда ненависть только начинала таять. А потом наступил вечер. Алан посмотрел на часы: без четверти семь. В холодильнике не хватало сметаны для соуса и лимонов для чая. Он мог бы обойтись — но хотелось, чтобы всё было идеально. Её первый взрослый день рождения. Её первый шаг в свободу. — Я в магазин, — сказал он, надевая пальто. — Вернусь через полчаса. — Хорошо, — Кристина сидела на диване с телефоном, но не смотрела в него. Смотрела на него. — Иди. Он вышел. Дверь щёлкнула замком. --- Кристина выждала ровно минуту — пока шаги затихли за поворотом, а потом ещё минуту — на случай, если он забыл ключи и вернётся. Затем медленно встала с дивана, прошла в свою комнату (всё ещё отдельную, хотя они оба знали, что это фикция), закрыла дверь. Не заперла — замок был старый и скрипучий, она боялась, что он услышит щелчок. Просто прикрыла. Посмотрела на себя в зеркало. На тёмные круги под глазами — она почти не спала последние дни, потому что мысли, горячие, липкие, не отпускали её даже в кровати. На припухшие губы — она покусывала их в нервной привычке, когда Алан проходил мимо, и она делала вид, что читает книгу. — Ты сходишь с ума, — сказала она своему отражению. — У тебя есть он. Живой, настоящий, рядом. Почему ты не можешь подождать один день? Потому что один день — это вечность. Потому что завтра случится что-то, что она не могла контролировать. Потому что сейчас, в этой последней ночи перед совершеннолетием, она хотела принадлежать самой себе. Даже если это означало — принадлежать призраку. Она легла на кровать, не раздеваясь — в узких чёрных лосинах, в тонкой майке с открытыми плечами, той самой, которую он просил не надевать на улицу, «потому что холодно». Медленно провела рукой по животу, выше, к груди. Закрыла глаза. В голове, как по заказу, возникло его лицо. Алан, стоящий у плиты в очках для чтения, сосредоточенный, с лёгкой улыбкой. Алан, читающий вслух Байрона, и его голос — низкий, бархатный, проникающий под кожу. Алан с мокрыми волосами после душа, в старой фланелевой рубашке, расстёгнутой на две пуговицы, с серебряными волосами на груди. — Чёрт, — шепнула она, чувствуя, как тело откликается, как кровь приливает туда, куда она боялась даже думать. Пальцы двинулись сами, по привычному маршруту, но сегодня всё было иначе. Сегодня она не сдерживалась. Не прикусывала губу, чтобы не издать звук. Не зарывалась лицом в подушку, чтобы заглушить дыхание. Сегодня, в этой пустой квартире, где никого не было, она могла быть собой. — Алан, — произнесла она громко, пробуя имя на вкус. — Алан, я хочу тебя. Ей показалось, что стены вздрогнули. Она закрыла глаза плотнее, позволяя фантазии развернуться во всю ширь. Его длинные пальцы, расстёгивающие пуговицы её блузки — одну за другой, медленно так, что она задыхалась. Его губы на её шее, там, где бьётся пульс — влажные, горячие. Его шёпот на ухо — низкий, хриплый, такой, от которого у неё подкашивались колени. — Алан, пожалуйста, — выдохнула она, бросая голову на подушку. — Не останавливайся. Боже, не останавливайся. Она не слышала, как открылась входная дверь. Как Алан вошёл в прихожую, снимая пальто, держа в руке пакет со сметаной и лимонами. Как он услышал её голос — на этот раз не из-за закрытой двери гостиной, а из её комнаты, и этот голос был громче, откровеннее, опаснее. Она не слышала, как он замер, узнавая тот же тон, что и тогда, но усиленный в десять раз. Как пакет упал на пол, лимоны покатились по паркету, сметана разбилась. Как он сделал шаг к её комнате, потом другой, потом замер, потому что понимал — нельзя. Но ноги его не слушались. Кристина, ничего не подозревая, позволила себе разговориться. — Я хочу, чтобы ты вошёл в меня, — голос её дрожал, срывался на стон. — Там, где никто никогда не был. Только ты. Только твои руки. Твои длинные пальцы, которыми ты листаешь свои дурацкие книги. Я хочу чувствовать их внутри, Алан. Всю ночь. На рассвете. Восемнадцать раз подряд, по разу за каждый год, который я ждала. Она не слышала, как он выдохнул — тяжело, с хрипом, прислоняясь лбом к косяку её двери, которая была прикрыта, но не заперта. — Я хочу, чтобы ты называл меня своей девочкой, — продолжала она, и её голос становился всё громче, всё отчаяннее. — Не пациенткой. Не подопечной. Кристиной… нет, плохой Кристиной, которая вынуждает тебя делать то, что нельзя. Потому что ты и так уже делаешь это в голове, каждую ночь. Я знаю. Я чувствую. Ты хочешь меня так же, как я тебя. Признай это, Алан. Скажи мне в лицо, что хочешь трахнуть свою семнадцатилетнюю подопечную до потери пульса. Алан закрыл глаза. Его дыхание сбилось. Руки тряслись. Он должен был уйти. Должен был кашлянуть, топнуть ногой, включить свет — что угодно, чтобы она замолчала, чтобы он не слышал этих слов, от которых у него темнело в глазах. Но он не мог. Стоял, как загипнотизированный, слушая, как голос, который он знал как голос боли и страха, превращается в голос желания — необузданного, запретного, адского. Кристина вздохнула, и последние слова вырвались из неё вместе с оргазмом — громким, почти болезненным, с лёгким вскриком в конце. — А-а-а-лан! Да! Вот так! Да! Чёрт! А потом — тишина. Только её тяжелое дыхание и его — за дверью. Она лежала, раскинув руки, глядя в потолок, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. Улыбалась — пьяно, бездумно, потому что напряжение последних дней наконец вышло, оставив вместо привычной тревоги сладкую, тягучую истому. И тут она услышала скрип половицы за дверью. Её сердце остановилось. Потом ударило с такой силой, что потемнело в глазах. — Алан? — позвала она, голосом, который только что выкрикивал самые пошлые вещи, какие она знала. Теперь он звучал тоньше комариного писка. Тишина. А потом — тяжелый шаг. Ещё один. Дверь, которая была прикрыта, медленно открылась. Алан стоял на пороге. Бледный, как полотно. В пальто, которое он так и не снял. В руке — пустой пакет из магазина. Лимоны валялись у его ног в коридоре, сметана растекалась белой лужей по паркету. Он смотрел на неё — растрёпанную, с горящими щеками, в майке, сползшей с одного плеча, с лосина, которые спустились ниже живота — и в его глазах было что-то, чего Кристина никогда не видела. Не осуждение. Не жалость. Голод. Первобытный, нечеловеческий голод, который он держал на привязи месяцами, а теперь цепь порвалась. — Кристина, — сказал он, и его голос был низким, хриплым, почти неузнаваемым. — Ты не закрыла дверь. Она вскрикнула — негромко, скорее всхлипнула, хватаясь за одеяло, чтобы прикрыться. Но одеяло было на полу, и ей пришлось тянуться за ним, обнажая ещё больше. — Я думала, ты будешь дольше, — пролепетала она, и голос её срывался от стыда, ужаса и — да, чёрт возьми — возбуждения, которое никак не хотело уходить. — Я думала… прости, боже, прости, я не хотела, чтобы ты слышал… Алан сделал шаг в комнату. Остановился в метре от кровати. — Ты не хотела, чтобы я слышал, — медленно повторил он. — Не то, чтобы ты не хотела, чтобы это происходило. Она не могла отвести взгляд от его глаз. Зелёные, потемневшие, почти чёрные в полумраке. В них читалась борьба — последняя битва человека с самим собой. — Алан, пожалуйста, выйди, — прошептала она. — Дай мне одеться. Мы никогда не говорили об этом. Никогда. — Только что ты говорила о том, что хочешь, чтобы я вошёл в тебя, — он не двигался. — И называла вещи, которые я бы не решился повторить вслух. — Это было… я просто фантазировала, это ничего не значит… — Не лги, — он шагнул ближе, и теперь стоял вплотную к кровати. — Не лги мне сейчас, Кристина. Я слышал твой голос. Я слышал, как ты выкрикивала моё имя. Это не было «ничего». Это было самое честное, что ты когда-либо говорила. Она закрыла лицо руками. Тело сотрясала крупная дрожь — то ли от холода, то ли от того, что он был так близко, и она чувствовала запах сандала и дождя, смешанный с запахом мужского возбуждения, который она раньше не замечала. — Я чудовище, — прошептала она сквозь пальцы. — Ты должен меня ненавидеть. — Я не могу тебя ненавидеть, — он опустился на корточки перед кроватью, оказавшись с ней на одном уровне. — Я пытался. Каждый день. Но каждый раз, когда я смотрю на тебя, я вижу не чудовище. Я вижу девочку, которая выжила. Которая дерётся. Которая хочет жить, даже когда больно. И которая хочет меня. И это… это сводит меня с ума. Она убрала руки от лица. Посмотрела на него — на его поседевшие виски, на морщины у глаз, на тонкие губы, которые она хотела целовать каждый раз, когда он открывал их, чтобы сказать что-то умное. — Ты сейчас какой Алан? — спросила она, и голос больше не дрожал. — Доктор Рикман? Опекун? Или мужчина, который хочет меня? — Все сразу, — ответил он. — И ни один из них. Сегодня — последняя ночь, когда я могу сказать себе, что ты несовершеннолетняя. Завтра — твой день рождения. Завтра выбор будет за тобой. Но сегодня… сегодня я хочу, чтобы ты знала. Твои фантазии — не односторонние. Он протянул руку и медленно, давая ей возможность отстраниться, убрал прядь волос с её лица. Пальцы задержались на щеке, на скуле, на краешке губ. — Я тоже хочу тебя, — произнёс он эти слова, и воздух в комнате стал плотным, как сироп. — Я хочу тебя каждую секунду, когда ты в моей рубашке, когда ты смеёшься, когда ты плачешь, когда ты спишь и твои ресницы дрожат. Я хочу тебя в своей постели, в своём доме, в своей жизни. Не как опекун. Как мужчина. Кристина смотрела на него, не дыша. Её сердце колотилось где-то в горле, в висках, внизу живота, откуда ещё не ушло тепло её собственных пальцев. — Тогда почему ты стоишь на коленях, — прошептала она, — а не рядом со мной? Алан закрыл глаза. Его рука, лежащая на её щеке, дрогнула. — Потому что если я лягу рядом с тобой сегодня, я не смогу остановиться. А я не хочу, чтобы наш первый раз был… подслушанным. Поспешным. Осквернённым этим. Она взяла его руку, переплела пальцы. Такие разные — её маленькие, с чёрным облезшим лаком, его крупные, с клиновидными ногтями. Но они сходились, как пазл. — Завтра, — сказала она. — Завтра, ровно в полночь, я постучу в твою дверь. И если ты откроешь… — Я открою, — перебил он. — Я всегда открываю. Она улыбнулась — той улыбкой, которая начиналась в глазах и только потом расползалась по губам. Слезла с кровати, прямо в спущенных лосинах, и обняла его — сидящего на корточках, нелепого в расстёгнутом пальто, сбившемся на плечах. — Спасибо, — прошептала в его шею. — За то, что не вошёл. И за то, что вошёл. — Запутанная логика, — хрипло усмехнулся он. — Это я, — ответила она. — Я вся такая. Запутанная. Они разжали объятия. Алан встал, поправил пальто, отряхнул колени. Посмотрел на неё — и вдруг рассмеялся. Тихо, грустно, но с той ноткой, которая делает смех лекарством. — Я купил сметану, — сказал он. — Она разбилась. — Купим новую завтра, — ответила Кристина, тоже улыбаясь. — А сегодня… сегодня я, пожалуй, приму холодный душ. — Я тоже, — сказал он и вышел из комнаты, не оборачиваясь. Она смотрела ему вслед, чувствуя, как внутри пульсирует то самое желание, которое не утихло, а стало только сильнее — теперь подкреплённое знанием, что оно взаимно. «Завтра, — подумала она, опускаясь на кровать. — Завтра в полночь». В коридоре послышался звук льющейся воды — Алан включил душ в своей ванной. Кристина легла на подушку, прижала её к лицу — пахло им. И улыбнулась в темноту.