Белая роза на сером камне

Слушание назначили на среду, десятое ноября. Холодный, промозглый день, когда лондонское небо казалось серой простыней, которую кто-то забыл снять с города. Кристина проснулась в шесть утра, не спавшая почти всю ночь. Она надела костюм — Алан помог выбрать: чёрные брюки, белая блузка (с длинным рукавом, чтобы скрыть шрамы), туфли на низком каблуке. Волосы зачесала набок, спрятав бридж и септум — пирсинг она временно сняла, чтобы не провоцировать судью. Остались только туннели в ушах, но их можно было прикрыть волосами. — Ты красивая, — сказал Алан, когда она вышла в коридор. Он стоял в своём лучшем костюме — тёмно-синем, с серебряным галстуком. Волосы аккуратно зачёсаны, лицо непроницаемо. — Я похожа на примерную девочку, — отозвалась Кристина, кривя губы. — Мать бы обрадовалась. — Твоя мать сегодня будет плакать, — спокойно ответил Алан. — Не от радости. Они поехали на такси. Кристина молчала, сжимая его руку под сиденьем — невидную взгляду водителя. Алан сжимал в ответ. В здании суда было шумно и пахло старым деревом и потом. Коридоры с высокими потолками, затянутые зелёными коврами, мраморные лестницы. Люди в мантиях и париках проходили мимо, не обращая внимания на девочку с дрожащими пальцами и мужчину, который выглядел так, будто шёл на войну. Мать была уже там. Сидела на скамье в первом ряду, в своём лучшем платье, с идеальной укладкой и каменным лицом. Увидев Кристину, она не пошевелилась. Только губы сжались в тонкую нитку. Отец — Маркус — стоял у окна с адвокатом. Он выглядел лучше, чем при их встрече: выбрит, в дорогом костюме, с холодной улыбкой. Но Кристина видела — под глазами у него синева, и руки слегка трясутся. Алкоголь, поняла она. Или нервы. Или и то, и другое. Элинор Вэнс пришла отдельно — кивнула Кристине, улыбнулась одними глазами, заняла место рядом с Аланом. Она должна была выступить экспертом. Люк тоже присутствовал (отдельное слушание по его делу ещё не началось, но его вызвали как свидетеля судебной ошибки). Он сидел в другом конце зала, поджав губы, не смотря в сторону Кристины. Алан заметил, как его руки сжимают подлокотники кресла, и внутренне усмехнулся. Страх. Первый раз в жизни этот мальчик чувствовал то, что внушал другим. Судья — женщина лет шестидесяти, с седыми кудрями и пронзительными голубыми глазами — вошла ровно в десять. — Прошу встать, суд идёт. Кристина встала. Ноги дрожали. Алан, стоявший рядом как «опекун» (официально — временный попечитель), не касался её, но его рука была так близко, что она чувствовала тепло. Слушание длилось четыре часа. Мать говорила первой — о том, что Кристина «неуправляема», что она «позорит семью», что «доктор Рикман оказывает на неё ненадлежащее влияние». Голос матери был визгливым, на грани истерики. Судья слушала с непроницаемым лицом, иногда записывая что-то в блокнот. — Миссис Блэквуд, — перебила судья под конец её монолога. — Вы сказали, что ваша дочь «позорит семью». Можете уточнить, что конкретно вы имеете в виду? — Она убила человека! — выкрикнула мать, указывая на Кристину дрожащим пальцем. — Она кололась, пила, ходила по клубам, сделала татуировки, проколола себе лицо! Какая мать захочет такое признавать? — Вы признавали её до этого инцидента? — спокойно спросила судья. Наступила тишина. — Что? — переспросила мать. — До того, как она ударила ножом насильника в состоянии самозащиты — вы признавали её своей дочерью? Интересовались её жизнью? Ходили на родительские собрания? Мать покраснела — сначала шея, потом лицо, до самых корней идеальных волос. — Это не относится к делу… — Это имеет прямое отношение, — отрезала судья. — Поскольку вы претендуете на опеку над ребёнком, которого, судя по всему, игнорировали большую часть его жизни. Кристина смотрела на мать и чувствовала… ничего. Пустоту. Ту самую, которая была перед тем, как она взяла лезвие. Но теперь пустота не тянула вниз. Она просто была. Как фон. Адвокат Маркуса — гладкий, с масляным голосом — попытался доказать, что Кристина «нуждается в принудительном лечении в специализированном учреждении». Элинор Вэнс выступила с заключением: — Кристина Блэквуд демонстрирует значительное улучшение за последние три месяца. Её посттравматическое стрессовое расстройство находится в стадии стойкой ремиссии. Депрессивные эпизоды стали реже. Она способна к самостоятельной жизни при условии поддерживающей среды. Закрытая клиника принесёт больше вреда, чем пользы. — Поддерживающая среда — это доктор Рикман? — спросил судья. — Это человек, которому она доверяет, — осторожно ответила Элинор. — В данном случае — да. Люка вызвали для дачи показаний о «неподобающих отношениях» между Аланом и Кристиной. Он говорил путано, то краснея, то бледнея, обвинял Алана в том, что тот «живёт с несовершеннолетней», но не смог предоставить ни одного доказательства, кроме «я слышал от неё». — Мистер Уилсон, — судья посмотрела на него поверх очков. — Вас самого обвиняют в сексуальном насилии над несовершеннолетними. Вы считаете уместным давать показания в этом деле? Люк замолчал. Его адвокат дёрнул его за рукав. — Свидетель может быть удалён, — добавила судья. — По вашему ходатайству, адвокат. Люка увели. Кристина выдохнула. В четыре часа судья вынесла решение. — Миссис Блэквуд, в передаче вам опеки над дочерью отказано ввиду многолетнего пренебрежения родительскими обязанностями и психологического насилия. Мистер Блэквуд, в вашем ходатайстве о принудительном лечении отказано, поскольку отсутствуют медицинские показания. Кристина Блэквуд остаётся под временной опекой доктора Алана Рикмана до её совершеннолетия. Доктор Рикман, предупреждаю: любые нарушения условий опеки будут рассматриваться отдельно. Заседание закрыто. Молоток стукнул. Кристина не помнила, как встала, как обернулась к Алану. Он стоял с каменным лицом, но в его глазах — горели зелёные огни. Победа. Мать зарыдала — громко, театрально. Отец подхватил её под локоть и увёл, не взглянув на дочь. Кристина вышла из зала на негнущихся ногах, прислонилась к стене и закрыла лицо руками. — Мы выиграли, — прошептала она. — Мы выиграли, — подтвердил Алан, впервые за четыре часа касаясь её плеча. Она не плакала. Слишком устала для слёз. Дома они заказали пиццу — пили чай, смотрели глупый фильм, и Кристина впервые за долгое время уснула на диване, положив голову на колени Алану, раньше полуночи. Он не стал её будить. Просто укрыл пледом и сидел, глядя на огонь в камине, пока не начался новый день.