Белая роза на сером камне

Алан замечал всё. Конечно, замечал. Он был психиатром — и даже без лицензии, без практики, он умел читать людей как открытые книги. А Кристина была для него самой важной книгой. Он видел, как она избегает его взгляда. Как отодвигается, когда он случайно касается её плеча. Как замирает на пороге его комнаты по ночам — он слышал её шаги, тихие, почти неслышные, и стук сердца, который отдавался в его собственной груди. Она не входила. Он не звал. Они разговаривали — о погоде, об учёбе, о суде, о матери, которая подала очередную жалобу. Обо всём, кроме главного. Слово «любовь» стало призраком, который витал между ними, материализуясь в случайных паузах, в долгих взглядах, которые они тут же отводили. Однажды вечером Кристина сидела за кухонным столом, пила чай, который уже остыл, и смотрела на свои пальцы. Алан мыл посуду — стоял к ней спиной, в своей клетчатой рубашке, закатав рукава до локтей. — Алан, — позвала она. Голос сел, прозвучал хрипло. — Ммм? — он не обернулся. — Ты… — она запнулась, сглотнула. — Ты когда-нибудь думал о нас? В будущем? Через десять лет? Он замер. Рука с губкой застыла над тарелкой. — Каждый день, — тихо ответил он. — И что ты видишь? Он поставил тарелку в сушилку, вытер руки полотенцем, медленно повернулся. Его лицо было спокойным — но глаза, зелёные, пронзительные, горели тем самым огнём, который она боялась разжечь. — Я вижу тебя, — сказал он. — Живую. Студенткой, пиротехником, который поджигает небо фейерверками. Я вижу наши вечера — чай, книги, дождь за окном. Я вижу твои татуировки, которые ты, возможно, захочешь свести, когда станешь старше, — и я буду против, потому что они — часть тебя. Я вижу себя — седым, старым, но всё ещё рядом. Держащим тебя за руку. Кристина почувствовала, как слёзы подступают к горлу. Не тех, которые можно сдержать. — А я вижу, как я теряю тебя, — прошептала она. — Каждую ночь. Ты уходишь, и я бегу за тобой, но не могу догнать. А потом просыпаюсь и плачу, потому что ты рядом, но я не могу к тебе прикоснуться. Потому что… если прикоснусь — не смогу остановиться. Алан подошёл к ней. Медленно, не спуская глаз. Остановился в шаге. — Кто сказал, что нужно останавливаться? — спросил он. — Ты, — выдохнула она. — Ты сам. Своим молчанием. Своей отдельной спальней. Своим «Кристина, тебе нужно спать». Он опустился на корточки, взял её холодные пальцы в свои. — Я боюсь, — сказал он, и это было самое честное, что он сказал за долгое время. — Я боюсь, что если мы переступим черту — ту, последнюю — я не смогу защитить тебя. От соцслужб. От суда. От матери. Они скажут: «Он её совратил, он пользовался её уязвимостью». И они заберут тебя. Навсегда. — А если меня заберут — что тогда? — спросила Кристина. — Ты перестанешь меня любить? — Я не перестану, — Алан провёл большим пальцем по её запястью, по шраму, который всё ещё был розовым и нежным. — Тогда какого чёрта мы ждём? — она рванулась вперёд, обхватила его лицо ладонями, вглядываясь в зелёные глаза, в морщинки у век, в седые пряди, упавшие на лоб. — Я не хочу ждать, Алан. Я не хочу быть «хорошей девочкой» для суда, который всё равно решит, что я испорчена. Я хочу тебя. Сейчас. Прямо здесь. Даже если это ошибка. Он смотрел на неё долгую минуту. Потом медленно, очень медленно, наклонился и поцеловал её — не в губы, в уголок рта, туда, где она улыбалась, когда была счастлива. — Я люблю тебя, — сказал он. — Но я не буду с тобой, пока тебе семнадцать. Это неправильно. Не потому что мне жалко себя, а потому что я не хочу, чтобы ты потом, через десять лет, думала: «Он воспользовался мной». Даже если ты сейчас говоришь, что хочешь сама — я не могу. Кристина отшатнулась, как от пощёчины. Её глаза наполнились слезами — теми, которые она не могла контролировать. — Ты отвергаешь меня, — прошептала она. — Я оберегаю тебя, — поправил он. — Даже от самой тебя. Потому что это моя работа. И потому что я люблю тебя больше, чем своё желание. Она встала, не глядя на него. — Тогда не обещай мне будущего, — сказала она ледяным голосом, в котором сквозила тысяча осколков. — Не говори мне про чай и книги через десять лет. Просто будь рядом. Как сегодня. И не жди, что я перестану хотеть тебя. Потому что я не перестану. Ни через месяц. Ни через два года, когда мне стукнет восемнадцать. Никогда. Она вышла из кухни, оставив его одного с холодным чаем и разбитой надеждой. Алан сидел, сжимая пустую кружку, и смотрел на дверь, за которой исчезла его жизнь. «Ты поступил правильно», — сказал он себе. — «Ты защитил её». Внутри голос, который никогда не врал, шептал другое: «Ты просто трус. Ты боишься быть счастливым». Он не знал, кто из них прав. --- В три часа ночи Кристина постучала в его дверь. Легко, одним костяшкой, почти неслышно. Она не спала. Он — тоже. — Войди, — сказал он, даже не спрашивая, кто там. Она вошла — босиком, в его рубашке (той самой, Guns N' Roses, выцветшей, которую он так и не выкинул), с распущенными волосами, с опухшими глазами. — Я не буду ничего просить, — сказала она, останавливаясь на пороге. — Я просто хочу посидеть рядом. Тихо. Он кивнул. Отодвинулся на край кровати, освобождая место. Она села рядом, спиной к стене, поджав колени к подбородку. Он сидел так же, плечом к плечу, не касаясь. Долго молчали. Только тикали часы в гостиной, да где-то на улице плакала кошка, да в груди у каждого билось сердце — слишком громко для тишины. — Алан, — сказала она наконец, глядя в потолок. — Я хочу, чтобы ты знал. Если я когда-нибудь сделаю это снова — не потому, что ты меня не спас. А потому, что я слишком сильно тебя люблю, и это единственный способ перестать бояться. Он взял её за руку. Сжал крепко, до боли. — Этого не случится, — сказал он. — Потому что я не позволю. — Обещаешь? — Обещаю. Она повернулась, посмотрела на него — бледного, уставшего, с тенью синяка под глазом (нос всё ещё побаливал, но он скрывал это). Поцеловала его в щёку — быстро, почти невесомо. — Спокойной ночи, — сказала она, вставая. — Спокойной ночи, Кристина. Она ушла. Алан остался сидеть, чувствуя на щеке тепло её губ, и понимая, что эта пытка — быть рядом и не мочь — будет длиться вечность. Но вечность была лучше, чем ничего.