Белая роза на сером камне

Социальные службы поставили условие: Кристина должна посещать «независимого психолога» — не Алана, не его коллегу, а кого-то, кто не был с ней связан. «Для объективности», сказали они. «Чтобы исключить конфликт интересов», добавили, косясь на Алана с тем выражением, которое он научился читать как «мы знаем, что вы спите с ней, просто не можем доказать». Алан спорил. Ссылался на кодекс, на права пациента, на травматический опыт Кристины, которому нужен был знакомый терапевт. Бесполезно. Кристина согласилась сама. — Может, оно и к лучшему, — сказала она, сидя на подоконнике в его рубашке (она почти перестала носить свою одежду дома, говорила, что «в твоей теплее»). — Новый взгляд. Без… всего этого. Она махнула рукой в его сторону, но в жесте не было пренебрежения. Была боль. Он видел это — каждый раз, когда она смотрела на него, её глаза темнели, становились глубже, и она отводила взгляд первой. — Если ты хочешь, — ответил Алан, хотя внутри всё сжалось. Он знал эту логику. Она была права. Но правота не лечила ревность — профессионала, который займёт его место в её голове. — Хочу, — твёрдо сказала Кристина. — Я должна научиться жить без костылей. «Без тебя», — услышал он. И промолчал. Нового психолога звали Элинор Вэнс. Сорок пять лет, короткая стрижка цвета мокрого песка, очки в тонкой металлической оправе, спокойный, чуть насмешливый голос. Она работала с подростками двадцать лет, и у неё был тот редкий дар — она не давила авторитетом, но и не скатывалась в панибратство. Её кабинет находился в двадцати минутах ходьбы от дома Алана — в таком же старом викторианском здании, но без книг и без кожаных кресел. Вместо этого — мягкие пуфы, пледы, светильники с тёплым светом. И огромное окно, выходящее на маленький сад. Кристина пришла на первый сеанс одна. Алан предложил отвезти — она отказалась. — Мне нужно сделать это самой, — сказала она. — Иначе я никогда не поверю, что могу хоть что-то без тебя. Он кивнул. И сидел у окна все полтора часа, глядя на пустую улицу, чувствуя себя старым псом, которого оставили у подъезда. --- — Расскажи мне о нём, — попросила Элинор, когда Кристина закончила пересказывать свою историю — от ножа в горле насильника до лезвия в ванной. Жёстко, сухо, без слёз. — О ком? — Об Алане Рикмане. Кристина напряглась. Её пальцы, лежащие на коленях, сжались в кулаки. — Я не хочу о нём говорить. — Значит, ты боишься, что почувствуешь, если начнёшь. — Я ничего не боюсь, — огрызнулась Кристина, и сама услышала, как это по-детски. Элинор улыбнулась краешками губ, но глаза остались серьёзными. — Ты боишься, что я назову это зависимостью. Или созависимостью. Или скажу, что он тебя использует. Я не скажу. Я просто хочу услышать, как ты его видишь. Кристина молчала долго. Смотрела на свои руки — левое запястье всё ещё было замотано бинтом, под которым медленно заживал шрам, который она разбередила в тот день, когда они дурачились. — Он… — начала она, и голос предательски дрогнул. — Он спокойный. Как озеро зимой. И такой же глубокий. Когда он на меня смотрит, мне кажется, что он видит всё — всю мою грязь, все мои срывы, все мои истерики. И ему всё равно. Не потому что ему плевать. А потому что он принимает это как часть меня. — Это похоже на любовь, — заметила Элинор. — Это похоже на пытку, — выдохнула Кристина. — Потому что я не знаю, как долго это продлится. Я — бомба замедленного действия. Рано или поздно я взорвусь, и он пострадает. Уже пострадал. Я сломала ему нос. Случайно. Во время игры. Это было так глупо… и так страшно. Элинор не перебивала. Ждала. — Я люблю его, — сказала Кристина, и слова дались ей тяжело, как камни, которые она выталкивала из груди. — Я люблю так, что это жжёт изнутри. Когда он уходит в магазин, я думаю, что он не вернётся. Что бросит меня, как отец. Когда он рядом, я хочу вжаться в него так сильно, чтобы стать частью его тела, чтобы меня нельзя было оторвать. — И ты не говоришь ему об этом? — А смысл? — горько усмехнулась Кристина. — Он знает. Он всё знает. Но я не могу кричать об этом на каждом углу. Не могу сказать: «Алан, я хочу, чтобы ты обнимал меня каждый час, иначе я рассыплюсь». Это сделает меня слабой. А он и так носит меня на руках. Я не хочу превращаться в ещё одну его обязанность. Элинор сделала пометку в блокноте. Кристина ненавидела этот жест — он напоминал ей об Алане. — Ты боишься, что твои чувства — это обуза, — сказала Элинор. — Что ты слишком много требуешь. Слишком сильно любишь. Слишком громко существуешь. — А разве нет? — Кристина подалась вперёд. — Посмотри на него. Он потерял работу из-за меня. Почти потерял репутацию. Его бывшая пациентка, с которой он спит — так считают все. Я разрушила его жизнь. — Ты уверена, что это ты разрушила? — спросила Элинор. — Или это система, которая не выносит тех, кто заботится «не по правилам»? Кристина не нашлась с ответом. Она вышла из кабинета опустошённая, но странно облегчённая. Словно кто-то разрезал нарыв, и гной вышел не весь, но дышать стало легче. Алан ждал на лавочке напротив. В старом пальто, с подвернутым воротником, с книгой в руке, которую он не читал — просто держал, как прикрытие. Увидел её, встал. — Ну как? — спросил он, и в его голосе она услышала то, что он пытался скрыть: тревогу. Страх, что она скажет «я передумала, я остаюсь здесь». — Нормально, — ответила она, подходя ближе. — Она… неплохая. Не ты. — Это хорошо, — сказал он. — Что не я. Кристина хотела броситься ему на шею. Зарыться лицом в его пальто, вдохнуть запах сандала и старой бумаги, заплакать той самой истерикой, которую сдерживала весь сеанс. Вместо этого она кивнула и сказала: — Пойдём домой. Я хочу чай. Он пошёл рядом, не касаясь. Она чувствовала тепло его руки в двух сантиметрах от своей — и не смела взять. Потому что если бы она взяла, то уже не отпустила бы. Никогда. --- Недели превратились в месяц. Кристина ходила к Элинор два раза в неделю. И с каждым сеансом её чувства к Алану становились не слабее — острее. Элинор использовала технику, которая называлась «осознанность». Она учила Кристину замечать свои эмоции, не подавляя и не выплескивая. Называть их. Принимать. — Сейчас я чувствую гнев, — говорила Кристина, сжимая край пуфа. — Потому что мать написала, что я «позор семьи». — Сейчас я чувствую страх, — шептала она, глядя в окно на сад. — Потому что Алан кашлянул утром, и мне показалось, что он болен. — Сейчас я чувствую… — она замолкала, потому что следующее слово застревало в горле. Любовь. Но не та сладкая, романтичная, о которой пишут в книжках. А другая — едкая, как кислота. Она разъедала её изнутри, когда Алан стоял у плиты в своих очках для чтения и мешал суп. Когда он читал вслух стихи — Байрона, которого любил, и его голос, низкий, обволакивающий, заставлял её закрывать глаза и ловить каждое слово, как умирающий от жажды ловит дождь. Она перестала спать. Лежала ночью в своей комнате (Алан настоял на том, чтобы у неё была отдельная спальня — «для приличия, если придут соцслужбы») и смотрела в потолок, прокручивая в голове сценарии. Если я сейчас встану, подойду к его комнате, постучу… что я скажу? «Алан, я не могу дышать без тебя, пусти меня в свою постель, я хочу, чтобы ты обнимал меня каждую секунду»? Он скажет: «Ты просто устала, ложись спать». Или — хуже — согласится. А потом будет ненавидеть себя за слабость. А я буду ненавидеть себя за то, что воспользовалась. Она не шла. Но любовь не спрашивала разрешения. Она росла, пуская корни в каждую трещину её сломанной психики. Кристина начала замечать детали, которые раньше ускользали. Как Алан поправляет очки — тремя пальцами, левой рукой, чуть наклоняя голову. Как он морщит нос, когда смеётся — редкий, драгоценный звук, который вырывался из него только когда она говорила что-то совсем нелепое. Как он проверяет, выключен ли газ, перед сном — трижды, с методичностью, достойной ОКР. Она запоминала это, как маньяк запоминает фотографии жертвы. И ненавидела себя за это. — Ты одержима, — сказала она себе перед зеркалом однажды утром, глядя на свои красные, воспалённые глаза. — Ты больна. Ты не любишь — ты зависишь. — Это любовь, — тихо возразил её внутренний голос. — Самая настоящая. Просто она съедает тебя заживо.