Белая роза на сером камне

Всё случилось через час. После завтрака они сидели в гостиной, и Кристина предложила: — А давай подеремся по-настоящему. Как дети. На подушках. — У меня нет подушек для боёв. — А диванные подойдут, — она схватила маленькую декоративную подушечку с кресла и запустила ему в голову. Алан поймал её на лету — рефлексы у него были неплохие для его возраста. — Это детство, Кристина. — А я ребёнок, забыл? — она запустила второй подушкой, потом третьей, и Алан, сдаваясь, подхватил игру. Они носились по гостиной — смеясь, толкаясь, падая на диван. Кристина пыталась завалить его, запрыгивая сверху, он переворачивал её, щекотал, она визжала и брыкалась. В какой-то момент она схватила его за запястья — как тогда, на кухне, — и попыталась прижать к дивану. Алан, подыгрывая, упал на спину, она оказалась сверху, её волосы рассыпались по плечам, глаза горели. — Сдаёшься, Рикман? — спросила она, тяжело дыша. — Ни за что, — ответил он, и перевернул их снова, мягко, аккуратно, чтобы не придавить. Она засмеялась и вдруг — нечаянно, случайно — дёрнулась так, что её локоть влетел ему в переносицу. Не сильно. Просто неловко. Алан замер. Потом охнул, откинулся на спину, закрывая лицо рукой. — Алан? — Кристина села, смех застыл на её губах. — Прости, я не хотела, это вышло… Он убрал руку. Кровь текла из носа — густая, тёмная, заливала губы, капала на светлый свитер. — О боже, — Кристина побледнела. — Алан, прости! Я сейчас, сейчас принесу салфетки… Она вскочила, побежала в ванную, Алан остался сидеть на ковре, зажимая нос рукой. Это было пустяком, лёгким ударом — скорее обидным, чем опасным. Но кровь никак не останавливалась. Кристина вернулась с ватными дисками и полотенцем, опустилась на колени рядом, дрожащими руками принялась промокать его лицо. — Я идиотка, — бормотала она. — Я такая идиотка, зачем я дёрнулась, я же могла тебе глаз выбить… — Всё в порядке, — сказал он, стараясь говорить спокойно, но голос звучал глухо из-за зажатого носа. — Просто капилляры. У меня они слабые. Кровь наконец замедлилась. Кристина выдохнула, садясь рядом на ковёр. Её руки тряслись. — Я испугалась, — призналась она. — Я думала, что сделала тебе больно. По-настоящему. — Не страшнее, чем когда ты бьёшь меня словами, — усмехнулся Алан, убирая окровавленные ватные диски в сторону. Кристина кивнула, но в её глазах уже появилось что-то тревожное, настороженное. Она смотрела на его окровавленное лицо — и вдруг её взгляд сместился. Вниз. На своё запястье. На бинт, который был свежим этим утром, а теперь пропитался красным. — Что… — прошептала она, поднимая руку. — Алан, почему у меня бинт в крови? Он замер. Посмотрел на её руку. На розовое пятно, расползающееся по белому марлю. Потом перевёл взгляд на себя — на свой свитер, на свои руки, испачканные его кровью. И на ковёр, где рядом с его кровавыми каплями алели её. — Ты поранилась, — сказал он, но в голосе уже не было спокойствия. — Когда мы возились, ты, видимо, задела шов. — Но он уже зажил, — Кристина смотрела на руку расширенными глазами. — Врач сказал, что швы сняты, что всё нормально… Она размотала бинт дрожащими, неуклюжими пальцами. Марля прилипла к коже. Последний слой отошёл с влажным, чавкающим звуком. Кристина вскрикнула. Рана на запястье — та самая, которую она нанесла себе лезвием, которую хирург зашивал пять часов, которая должна была заживать ещё месяц — открылась. Не полностью, но достаточно, чтобы кровь сочилась тонкой, непрекращающейся струйкой. Швы, которые, казалось, держали, разошлись — вероятно, от резкого движения, когда она дёрнулась и ударила Алана. — Нет, — прошептала она. — Нет-нет-нет, не надо, только не снова… — Кристина, спокойно, — Алан, забыв про свой нос, но всё ещё в крови, схватил чистое полотенце и прижал к её запястью. — Всё хорошо. Это не глубоко. Просто края разошлись. — Это из-за меня, — она дышала часто-часто, паника закручивала спираль. — Я всё ломаю. Даже когда играю, я всё ломаю. — Замолчи, — строго сказал Алан, зажимая её рану. — Ничего ты не ломаешь. Это случайность. Она замотала головой, вырывая руку. Полотенце упало на ковёр. — Посмотри на себя! — крикнула она. — Весь в крови! Моей, своей! Я сделала тебе больно! Я всегда делаю больно тем, кого люблю! Матери, отцу, тебе! — Кристина, — Алан попытался взять её за плечи, но она отшатнулась, вскочила на ноги, отступая к стене. — Не подходи! — Она прижала раненую руку к груди, и по майке расползалось красное пятно. — Ты не понимаешь! Это знак! Мы не должны были дурачиться, не должны были… Это всё ненастоящее! Счастье — ненастоящее! Его нет! — Есть, — Алан медленно поднялся, поднял руки в примирительном жесте. — Оно есть, Кристина. Но оно пугает тебя, потому что ты привыкла к боли. И каждый раз, когда ему становится слишком хорошо, ты ищешь способ разрушить его. Она смотрела на него мокрыми глазами — дикая, растрёпанная, с размазанной тушью, которая осталась от вчерашнего дня, с трясущимися губами и кровью на руке. — Я хочу, чтобы ты ушёл, — прошептала она. — Пожалуйста. На час. На два. Я не хочу причинить тебе ещё больше. — Я не уйду, — сказал он. — Никогда. — Тогда я уйду, — она рванула к двери, но Алан оказался быстрее — перехватил её за талию, прижал к себе, несмотря на сопротивление, на удары кулаком по груди, на крик «Пусти!» — Я сказал — не пущу, — его голос был твёрдым, как сталь. — Ты успокоишься. Мы перевяжем твою руку. Вызовем врача, если нужно. Но ты не убежишь от меня. Не сегодня. Не сейчас. Кристина обмякла. Ткнулась лицом в его плечо, и её тело сотрясли рыдания — громкие, судорожные, с теми же животными звуками, что и тогда, на виадуке. — Прости, — всхлипывала она. — Прости, прости, прости… — Тш-ш-ш, — он гладил её по голове, прижимая к себе, чувствуя, как кровь с его разбитого носа капает на её спину, а её кровь окрашивает его свитер. — Мы справимся. Как всегда. Но больше никаких игр в борьбу. Договорились? Она кивнула, не поднимая головы. Они стояли так посреди гостиной — два окровавленных, сломанных человека, и ковёр был испачкан, и стены не видели ничего более страшного, чем это объятие, в котором любовь и боль переплелись в один узел, который нельзя было разорвать, не убив их обоих. — Алан, — прошептала Кристина спустя долгое время. — Что, если я никогда не смогу быть нормальной? — Ты не должна быть нормальной, — ответил он, целуя её в висок. — Ты должна быть собой. А я буду рядом. Даже если это значит — быть иногда в крови. За окном садилось солнце — редкое для Лондона, багряное, как будто само небо истекало вместе с ними. Война продолжалась. Но сейчас, в этой крови, в этих слезах, в этом бесконечном, выматывающем объятии, они оба знали: они выжили снова. И выживут ещё. Даже если для этого придётся разбиться в тысячу осколков.