Белая роза на сером камне

Томас Грейвз появился на пороге в восемь вечера. Высокий, поджарый, с лицом, которое видело слишком много смертей — не своих, чужих, но от этого не легче. Его серая кожа, ранняя плешь и острый нос делали его похожим на грифона, слетевшего с герба. — Алан, — он хлопнул друга по плечу. — Томас, — Алан кивнул, пропуская его в кабинет. — Кристина наверху. Говори тихо. Они сидели в креслах друг напротив друга — как когда-то, десять лет назад, после самоубийства Меган. Тогда Алан пил виски и молчал. Томас писал статью, которая уничтожила троих виновных. Тех, кто довёл шестнадцатилетнюю девочку до прыжка с моста. — Тот же мотив? — спросил Томас, доставая блокнот. — Почти. — Алан протянул ему распечатки сообщений, скриншоты, флешку с видео. — Шантаж, угрозы, изнасилование в состоянии беспамятства. Ей семнадцать. Он — двадцать два. Томас читал молча. Когда закончил, поднял глаза — холодные, серые, безжалостные. — Значит, Люк Уилсон. Студент Колледжа прикладных искусств. Никаких приводов. Аккуратный мальчик из хорошей семьи. — Томас криво усмехнулся. — Знаешь, кто его отец? — Чарльз Уилсон, — кивнул Алан. — Замначальника городского департамента образования. Я проверил. — Именно. — Томас откинулся на спинку кресла. — Если мы пойдём официально — папочка прикроет. Скажут, что девочка с психическими проблемами, судимость за убийство, сама напросилась. Извини за цинизм, но ты знаешь, как это работает. — Поэтому я пришёл к тебе, — Алан наклонился вперёд, его голос понизился до шёпота. — Ты всё ещё работаешь с… информаторами? Томас долго смотрел на него. Очень долго. — Алан, ты просишь меня достать компромат на сынка местного чиновника. Это не десять лет назад, когда мы просто публиковали факты. Это — шантаж в обратную сторону. — Я знаю. — Если нас вычислят, ты потеряешь всё. Лицензию. Свободу. Возможно, и её, — Томас кивнул в сторону лестницы, ведущей наверх. — Я знаю, — повторил Алан. Томас вздохнул, достал телефон, набрал какой-то номер и сказал всего одну фразу на ломаном уличном сленге: — Зайка, нужен пакет на студента. Подробности в старом месте, как в тот раз. Люк думал, что он хищник. Но в Лондоне всегда была акула крупнее. --- Четыре дня Алан превращался в того человека, которого он ненавидел. Он лгал Кристине. Говорил, что «занимается документами» или «встречается с коллегой», а сам встречался с людьми, которые пахли потом, дешёвой травой и опасностью. Томас привёл его в подвал паба «Старый Чарльз» — место, куда не спускались даже отчаянные пьяницы. Там, в полутьме, за столом из неструганого дерева, сидел человек по кличке Шрам. Его настоящее имя никто не помнил. Он занимался тем, что находил то, что спрятано. Банковские счета, измены, порно, долги. — Парень чист снаружи, — Шрам подвинул к Алану конверт. — Но внутри — гнилой. Отец прикрывает его уже трижды. Вот выписка из закрытого суда: два года назад Люк изнасиловал девушку на вечеринке. Она не стала подавать — заплатили. Вот фотки с его телефона. Две несовершеннолетние. Третья — ваша. Алан смотрел на фотографии. Кристина. Там, в той комнате, с того ракурса, которого он не видел. Слезы застыли на её щеках — даже в бессознательном состоянии она плакала. У него внутри что-то оборвалось. — Этого достаточно? — спросил он, голосом, который не узнавал сам. — Для полиции? Нет. — Шрам усмехнулся, обнажив кривые зубы. — Для газет? Ещё как. Для того, чтобы папаша Уилсон сам удавил своего сыночка, чтобы спасти свою репутацию? С гарантией. — Делайте, — сказал Алан. — Через два дня всё будет у Томаса. — Шрам встал, и вдруг наклонился к Алану, заглядывая в глаза. — Ты бы раньше не полез в эту грязь, Алан. Что с тобой случилось? — Она, — ответил Алан. Он заплатил. Сумма была такой, что его сбережений хватило бы на новый автомобиль. Но он отдал не колеблясь. Вернувшись домой, он застал Кристину на кухне. Она не спала — сидела за столом, сжимая кружку остывшего чая. В её глазах был страх. — Где ты был? — спросила она. — Не ври. Пожалуйста. — В одном месте, — Алан сел напротив. — Которое я не хотел бы, чтобы ты видела. — Ты что-то задумал, — она наклонилась вперёд. — Алан, я знаю этот взгляд. Ты собираешься сделать что-то ужасное. Ради меня. — Ради нас, — поправил он. — Не надо, — прошептала она, кладя ладонь на его руку. — Пожалуйста. Пусть полиция разбирается. Не становись таким же, как он. — Я не становлюсь, — соврал он. Кристина не поверила. Но не стала спорить. Только заплакала тихо, уткнувшись носом в его плечо, и они сидели так в темноте — пока за окном не начался дождь. --- Материалы ушли Томасу на следующее утро. К вечеру Люк Уилсон был арестован не полицией, а собственным отцом. Чарльз Уилсон, узнав из анонимного письма (которое Томас мастерски состряпал, как «утекшую информацию из участка») о том, что его сын — серийный насильник, и что «вот-вот появятся доказательства в открытом доступе», вызвал полицию к себе домой. Сам. С заявлением о том, что Люк «представляет опасность для общества». Алан слушал это по рации старенького транзистора, который держал на кухне. Голос диктора был бесстрастным: «Студент колледжа задержан по подозрению в совершении насильственных действий в отношении несовершеннолетних. Ведётся следствие». Кристина сидела рядом, обхватив колени. — Ты это сделал? — спросила она. — Нет, — ответил Алан. — Это сделала его совесть. Впервые он солгал так, что сам в это поверил. А потом пришёл шторм. На следующее утро в дверь позвонили не полицейские. Это была женщина в строгом костюме, с бейджем «Социальные службы округа Хайгейт». С ней — двое полицейских. — Доктор Рикман, — женщина говорила официально, но в глазах не было вражды — только усталость. — Нам поступила жалоба от имени матери вашей подопечной, миссис Блэквуд. Она утверждает, что вы удерживаете несовершеннолетнюю Кристину Блэквуд в вашем доме и имеете с ней неподобающие отношения. Нам нужно поговорить с Кристиной. Наедине. Алан замер в дверях. За его спиной на лестнице стояла Кристина — в его рубашке, босиком, с растрёпанными волосами и испуганными глазами. Вся картина складывалась хуже некуда. — Кристина, — позвала соцработница мягко. — Пройдёмте с нами. Мы ничего плохого не сделаем. Просто зададим несколько вопросов. Кристина посмотрела на Алана. Он медленно кивнул — единственное, что он мог сделать. Они ушли в машину соцслужбы. Алан стоял у окна и смотрел на жёлтый фургон, который поглотил всё, что у него было. Полицейские остались у дверей — на всякий случай. Он знал, как это выглядит. Пятьдесят три года, семнадцатилетняя пациентка, живут вместе, она носит его рубашку. Люк. Мать. Криминальный компромат, добытый нечестным путём. Всё рушилось. И рушилось так быстро, что он не успевал собрать осколки. Через двадцать минут Кристина вышла из фургона. Заплаканная, но спокойная. — Я всё рассказала, — сказала она, подходя к крыльцу. — Про мать. Про Люка. Про то, что ты спас меня. Что мы не… — она запнулась. — Что между нами ничего не было. — И что они сказали? — спросил Алан, боясь ответа. — Сказали, что проведут проверку. И что если найдут подтверждения, что наши отношения выходят за рамки «терапевтических» — тебя лишат лицензии. А меня отправят в приют. Она посмотрела на него. — Я сказала, что уйду сама. Что не позволю им разрушить твою жизнь. Алан схватил её за плечи — резко, почти больно. — Ты никуда не уйдёшь. Мы найдём выход. Юриста, апелляцию, что угодно. Но ты не останешься одна. — А если я останусь — что тогда? — она смотрела снизу вверх, и в её глазах была та же решимость, что и у него. — Ты потеряешь всё. Ради чего? Ради девчонки, которую подобрал на улице? — Ради любви, — сказал Алан, не думая. — Ради той любви, которой у меня не было тридцать лет. И которая, возможно, единственное, что я делаю правильно. Она бросилась ему на шею, повисла, сжимая до боли в рёбрах. Он держал её, чувствуя, как дрожит её тело — от страха, от отчаяния, от надежды. Дождь лил как из ведра. Полицейские отвернулись, делая вид, что проверяют патрульную машину. Соцработница покачала головой и уехала, оставив их вдвоём под серым небом Хайгейта. — Мы победим? — прошептала Кристина. — Не знаю, — честно ответил Алан. — Но мы будем сражаться.