Белая роза на сером камне

Проходит два месяца. Кристина больше не красит глаза так вызывающе. Тени теперь не чёрные, а тёмно-синие, под цвет её туфель (она сменила конверсы на берцы. Почему-то захотелось быть выше). Она всё ещё носит чокер, но майки с открытыми плечами теперь сочетаются с длинными кардиганами, которые она берёт из его гардеробной, когда холодно — он разрешил. Они вместе пьют чай. По-настоящему, как два старых друга. Она узнала, что он был женат. Один раз. Жена ушла через пять лет, сказав: «Ты живешь в своей голове, Алан. Там больше нет места для меня». Детей не было. Она хотела, он — нет. Не потому что не любил. Просто боялся передать дальше свои демонов: депрессию, перфекционизм, эту холодную отстранённость. — Я думал, что если не создам семью, то не разрушу её, — говорит он однажды, и в его голосе впервые звучит горечь. — Значит, ты просто трус, — отвечает Кристина без злобы. — Боялся, что будешь плохим отцом, и поэтому даже не попробовал. Он смотрит на неё долго. И вдруг улыбается. Это первая его улыбка, которую она видит. Не вежливую, профессиональную — а настоящую, с морщинками у глаз, с тем, как меняется свет в его зелёных глазах, становясь золотистым. Кристина чувствует, как у неё внутри всё падает в пропасть. Сердце ухает куда-то в желудок. Это не должно было случиться. Он старый. Он твой врач. Ему пятьдесят три, а тебе семнадцать. Но чёрт возьми, когда он так смотрит... Она переводит тему. Резко, грубо. — Док, а ты когда-нибудь был на рок-концерте? — Я слушаю Баха, — отвечает он спокойно. — Вот и отлично. В пятницу в «Электроворксе» играют каверы на Sabbath. Я за тобой заеду. Он качает головой: «Кристина, это невозможно». На что она выдыхает с вызовом: «Алан. Я не оставляю за собой выбора». Он едет. --- Клуб «Электроворкс» — это пот, вибрация и красный свет. Кристина в своей стихии: она плавится в толпе, танцует, запрокинув голову, её мокрая чёлка прилипает ко лбу. Алан стоит у стены, как надгробие в аду. В костюме. При галстуке. С идеально зачёсанными серебряными волосами. Люди его толкают. Он не двигается. Кристина выныривает из толпы, берёт его за руку — ладонь горячая, потная, а его — ледяная. — Расслабься! — кричит она ему в ухо перекрикивая гитары. — Просто чувствуй ритм! — Я чувствую только, что мне сломают рёбра в давке, — отвечает он, но не убирает руку. Она смеётся. Ведёт его в угол, на диван, ставит перед ним двойной виски. Он пьёт. Она курит одну сигарету за другой, пуская кольца в потолочный туман. — Ненавижу эту музыку, — говорит он, но она видит, как его нога в дорогом ботинке отбивает такт. — Ты врёшь, — улыбается Кристина. — Врёшь почти так же плохо, как я. Он смотрит на неё. Долго. Медленно протягивает руку и убирает прядь волос с её лица. Кончики пальцев задерживаются на скуле. — Кристина, — его голос низкий, хриплый от виски и дыма. — Ты понимаешь, что между нами происходит? Она замирает. — А что происходит? — шепчет она, чувствуя, как этот шёпот тонет в гитарном соло. — То, чего не должно происходить. — Он убирает руку. — Я нарушаю все границы. Я твой куратор. Мужчина, который старше тебя на тридцать шесть лет. — Мне всё равно, — говорит она, и в этом «всё равно» слышна вся её семнадцатилетняя дерзость и вся усталость от одиночества. — Мне всегда было плевать на правила, Алан. Я убила человека, помнишь? Что для меня какой-то возраст? Он тяжело выдыхает. Садится рядом, плечом к плечу, так что она чувствует жар его тела сквозь пиджак. — Ты ребёнок, — произносит он, но в его голосе нет осуждения. Там — мука. — Ты заслуживаешь молодости, глупостей, парней с гитарами. А не старого циника, который умеет только слушать и манипулировать. — Ты не манипулируешь, — возражает она. — Я делаю это непроизвольно. Это мой способ выживания. Но с тобой... — он замолкает и сжимает переносицу. — С тобой я не хочу играть. На сцене начинается медленная баллада. Кристина кладёт голову ему на плечо. Её туннели касаются его шеи. Он не отстраняется. Только берёт её руку и переплетает пальцы. Крупные, тёплые, с клиновидными ногтями. «Никто никогда не держал меня за руку так, — думает она. — Как будто я хрупкая. Как будто я — ценность». Снаружи идёт дождь. Лондонский, мелкий, унылый. Они стоят под козырьком клуба, она курит последнюю сигарету пачки. — Алан, — говорит она, глядя на мокрый асфальт. — Если я скажу, что влюбилась в тебя, ты прогонишь меня? Он молчит так долго, что она уже считает секунды до позора. А потом он поворачивает её лицо к себе. Его ладонь лежит на её затылке, большая, как совок. Он смотрит в её зелёные глаза, зеркальные своим. — Я не прогоню, — тихо, почти неслышно. — Потому что это будет значить, что мне тоже некуда идти. А я уже слишком стар, чтобы врать себе. И он целует её. Вкус табака, виски, отчаяния. И чего-то нежного, что он, вероятно, не дарил никому двадцать лет. Дождь льёт. Стекло козырька звенит. А Кристина, та самая «битое стекло», чувствует, как в груди зажигается что-то тёплое и опасное. То, что начиналось как ненависть, превратилось в пламя. А впереди — ещё столько сеансов, столько вторников, столько тихих вечеров за чаем. И громких ссор, и слёз, и его «Я же говорил». И её истерик. И его терпения, которое бездонно, но которое однажды всё равно закончится. Но это будет потом. Сейчас — только дождь, сигаретный дым и руки Алана Рикмана, впервые за долгие годы сложившиеся не в замок, а в молитву вокруг хрупкой девичьей спины.