Белая роза на сером камне

Всё рушится в обычный вторник. Кристина приходит к Алану с утра — с двумя синяками под глазами (бессонница снова вернулась) и дрожащими руками. Она не красилась. Впервые за всё время он видит её лицо без чёрной подводки — бледное, с россыпью веснушек на переносице, которых она стесняется. И без пирсинга в бридже — дырочка затянулась, потому что неделю назад она выдернула украшение в приступе ярости после звонка матери. — Ты выглядишь, — Алан подбирает слово аккуратно, как хирург скальпель, — измотанной. — Спала три часа, — бросает она, плюхаясь в кресло. Сегодня без ног на подлокотнике. Без вызова. — Мать устроила скандал. Сказала, что я «профукала своё будущее» и теперь «таскаюсь по психиатрам, как законченная психопатка». Это она про тебя, кстати. Алан медленно откладывает ручку. Его лицо становится тем особенным выражением, которое она научилась читать: ледяное спокойствие, под которым закипает лава. — Кристина, — говорит он низко. — Вы в безопасности здесь. Вы знаете. — Знаю, — она кривит губы в подобии улыбки. — Ты мой чёртов спасательный круг, док. Жаль только, что спасать приходится от собственной крови. Он не комментирует «дока». В последнее время она зовёт его так только когда злится или боится. Сейчас — второе. Сеанс проходит тяжело. Она рассказывает про младшую сестру — Анжелику, которой мать купила новое платье, проигнорировав день рождения Кристины две недели назад. — Мне стукнуло семнадцать, — голос её ломается. — Она подарила набор для уборки. Швабру и веник. Сказала: «Научись хотя бы полы мыть, раз убийцей стала». Алан встаёт. Подходит к окну, стоя к ней спиной. Его плечи напряжены под тонким свитером. — Я позвоню вашему социальному работнику, — произносит он жёстко. — Это граничит с психологическим насилием. — Не надо, — шепчет Кристина. — Станет только хуже. Она… она права, в конце концов. Я убила человека. Какая мать захочет такого ребёнка? Он резко оборачивается. В его зелёных глазах — боль. Настоящая, неприкрытая, которую он никогда не показывает. — Не смей, — командует он, делая шаг к ней. — Не смей оправдывать её жестокость своей виной. Ты убила в состоянии аффекта, защищая себя. А она убивает тебя каждый день словами. Медленно. Капля за каплей. Кристина сжимается в кресле, подтягивая колени к подбородку. Теперь она похожа не на бойкую панк-оторву, а на маленькую девочку, которую забыли забрать из детского сада. — Обними меня, — просит она тихо. — Пожалуйста. Просто обними. Он колеблется секунду. Потом садится рядом, притягивает её к себе, утыкаясь подбородком в её макушку. Она чувствует, как его сердце бьётся — ровно, тяжело, как механизм старых часов. Её дрожь постепенно утихает. — Всё будет хорошо, — говорит он в её волосы. — Я с тобой. Она верит. Потому что хочет верить. --- На следующий день Кристина совершает ошибку, которой поклялась не совершать: она идёт домой. Не потому что соскучилась. А потому что Алан сказал: «Иногда конфликты нужно решать, а не избегать». Он имел в виду конструктивный диалог с соцработником. Она же услышала: попробуй поговорить с матерью. Дом в южном Лондоне — типовой, с облезлой дверью и пластиковыми окнами. Она открывает ключом, слышит из гостиной голоса: мать и тётя Маргарет. Пахнет жареной курицей и «Фэйри» — мать помешана на чистоте, словно это может отмыть память о том, что её дочь «убийца». — Кристина? — мать поднимается с дивана. Высокая, худая женщина с седеющими волосами, когда-то красивая, теперь иссушенная злобой. — Ты что, забыла ключи? — Я пришла поговорить, — Кристина старается, чтобы голос звучал ровно. — Мам, я… я хочу, чтобы мы прекратили ссориться. Я знаю, что подвела тебя. Но я не специально. Это был несчастный случай. Тишина. Анжелика, розовая кукла в розовом платье, выглядывает из-за косяка и тут же прячется. Мать смеётся. Коротко, сухо, как выстрел из стартового пистолета. — Несчастный случай? — переспрашивает она. — Ты вскрыла человеку горло, Кристина. Ты видела фото? Я видела. Мне их показали в полиции. Он был весь в крови. Лежал на асфальте как свинья на бойне. — Мама, прекрати… — А ты знаешь, что мне соседи говорят? — мать повышает голос, переходя на привычный визг. — «Осторожно, её дочь — психопатка. Держите детей подальше». Я не могу в магазин ходить без того, чтобы кто-то не посмотрел с презрением! — Я не психопатка! — кричит Кристина, чувствуя, как стены начинают давить. — Я защищалась! Он хотел меня изнасиловать! — А может, ты сама напросилась? — мать делает шаг вперёд, и её глаза — карие, почти чёрные — впиваются в дочь. — Ходишь в этих своих сраных сетках, с дырами в лице, пьёшь, куришь… Нормальный мужчина посмотрит на такое и подумает: вот дёшево. Ты сама себя выставила куском мяса. Не удивляйся, что нашёлся тот, кто захотел откусить. Кристину тошнит. Буквально. Желудок сжимается, во рту появляется привкус желчи. Она делает шаг назад, спотыкается о порог. — Ты… ты правда так думаешь? — шепчет она. — Я это знаю, — мать скрещивает руки на груди. — И этот твой психиатр. Старый хрыч, который тебя жалеет. Трахаешься с ним, да? Потому что больше некому тебя захотеть? Убитую, грязную… Звук пощёчины разрывает воздух. Но бьёт не Кристина. Не мать. Это Кристина закрывает лицо руками, потому что слова врезаются больнее любого удара. Она пятится к двери, открывает её, вылетает на улицу. Не плачет. Не кричит. Тело работает на автомате — ноги несут прочь, лёгкие хватают воздух, но воздуха нет. Мать кричит вслед: «И не возвращайся! Слышишь? Ты мне больше не дочь!» Кристина бежит. Через дворы, через парк, мимо детской площадки, где мамаши шарахаются от неё с колясками. Она не замечает дождя — того самого лондонского, мелкого, едкого. Она не замечает холода. Она не замечает ничего, потому что внутри — полная, абсолютная тьма.