Белая роза на сером камне

Следующие недели превращаются в странный ритуал. Каждый вторник и четверг Кристина приходит к восьми утра, с бутылкой «Монстера» в одной руке и вонючей сигаретой в другой. Она моет полы в приёмной, протирает пыль с его проклятых томов Байрона и Китса, а потом они час говорят. Вернее, говорит она. А он слушает. Она рассказывает про мать, которая забила на неё после рождения младшей сестры («Знаешь, док, она назвала её Анжелика. Такую розовую куклу. А я вот — Кристина. Слишком взрослое имя для ребенка, которого не ждали»). Про отца, который «на службах» — она даже не знает, где именно. Дипломат? Военный? Шпион? Ей всё равно. Алан слушает. Никогда не перебивает. Иногда пишет что-то в блокнот. Кристина ненавидит его блокнот. — Ты там рисуешь черепа? — однажды спрашивает она, склонившись через стол. Он приподнимает блокнот, и она видит не каракули, а чёткие, каллиграфические записи на латыни. Цитата из Сенеки: «Nullum magnum ingenium sine mixtura dementiae fuit» («Ни один великий ум не обходился без примеси безумия»). — Это про вас, — говорит Рикман. — Ага, а ты, значит, великий ум, да? — фыркает Кристина, но внутри что-то трепещет. В её жизни никогда не было взрослых, которые слушали. Мать только орала: «Сними эти чёртовы дыры из ушей! Ты позоришь семью!» А этот... этот просто сидит, сложив длинные пальцы домиком, и смотрит своими лягушачьими зелёными глазами. И она ловит себя на мысли, что через две недели стала... ждать этих встреч. Она даже перестала курить в помещении. Не потому что он просил. Просто однажды заметила, как он молча открыл окно, когда она достала электронку. И ей стало стыдно. — Мать звонила, — на четвёртой неделе она вываливает это сразу с порога, даже не поздоровавшись. — Сказала, что отправила бы меня в психушку, но там платно. Что я «битое стекло, которое в семье не склеишь». Алан поднимает взгляд от бумаг. Медленно, так, что она чувствует вес этого взгляда на своей шее. — Это жестоко, — просто говорит он. — О, ты ещё не слышал, как она про моего убитого насильника сказала. — Кристина смеётся, но смех дрожит. — Цитата: «Сама напросилась, шлюха». И тут происходит то, чего она не ожидает. Алан Рикман встаёт. Во весь свой огромный рост. Подходит к её креслу и садится на корточки рядом. Их глаза теперь на одном уровне. — Послушайте меня, Кристина. — Его голос теряет всю профессиональную холодность. Становится низким, почти интимным. — То, что случилось той ночью — это не ваша вина. Вы защищали свою жизнь. А слова, которые вам говорят дома — это проекция их собственной боли. Вы не битое стекло. Вы... — он ищет слово, —вы закалённая сталь. Но даже сталь нуждается в покое. Она чувствует его дыхание — мятный чай и что-то древесное, мужское. Слёзы, которые она сдерживала три недели, наконец текут. Громко, некрасиво, с соплями и всхлипами. И он — Алан Рикман, который не выносит прикосновений, который ни разу не протянул руку — кладёт свою тяжёлую, сухую ладонь ей на плечо. Просто держит.