Белая роза на сером камне

Вторник. 7:45 утра. Район Хайгейт — это тишина, от которой Кристину мутит. Дома с историей, плющ на кирпичных стенах, ни одного граффити. Не район, а чья-то вылизанная гробница. Кабинет доктора Рикмана находился в перестроенном викторианском таунхаусе. Огромная дубовая дверь, медная табличка. Кристина нажимает на звонок и демонстративно выкидывает очередную жвачку от никотина в увядшие гортензии у крыльца. Дверь открывается не сразу. Секундная пауза, которая чувствуется как невидимый осмотр с ног до головы сквозь глазок. А потом он появляется. Кристина, готовая выдать порцию яда, застывает с открытым ртом. Прямо перед ней стоит мужчина, который не должен выглядеть так, как выглядит, в его-то возрасте. Чёртовы пятьдесят три. Рост. Под два метра? Нет, метр восемьдесят, но из-за того, насколько он прямой, поджарый, одетый в идеально сидящий тёмно-синий свитер с высоким горлом, кажется, что он возвышается над миром. Волосы. Пепел, серебро, седина, тронутая солью. Не седой старик — волки такими бывают. Глаза зелёные. Ледяные. Смотрят не на её лицо, а сквозь, сразу же считывая: пирсинг, браслеты, чокер, сетчатые колготки, рваную, бритую челку. — Мисс Блэквуд, — голос Алана Рикмана — это бархат, обёрнутый вокруг скальпеля. Тихо. Настойчиво. Ни одного лишнего звука. — Вы на одиннадцать минут раньше. Я не люблю сюрпризов. Входите. Она делает шаг, нарочно громко стуча конверсами по начищенному паркету. — А я не люблю психов в креслах, док. Так что мы квиты. Он не реагирует. Просто закрывает дверь, и щелчок замка звучит как первый выстрел на войне. Кабинет. Книги. Не просто интерьер — настоящие шеренги кожаных корешков. Пахнет палисандром и сухим чаем. Никаких семейных фотографий. Никаких наград на стене. Только одно кресло для пациента — глубокое, бордовое, и напротив — кожаное кресло самого Рикмана. Не диван психоаналитика. Дистанция. Баррикада. Она плюхается с ногами в кресло под насмешливый поднятый угол его бровей. — Снимите обувь, — говорит он, ровно. — О, хотите понюхать? — усмехается она. — Хочу, чтобы вы, по крайней мере, соблюдали базовую гигиену частной собственности. Либо снимите, либо убирайте ноги на пол. Она демонстративно закидывает ноги на подлокотник, натягивая ткань на колготках. Рикман садится напротив, перекидывает ногу на ногу, достаёт старомодную ручку и начинает записывать время начала сеанса: 08:02. — Вы убили человека, — произносит он безэмоционально, как диагноз, который не требует сочувствия. — Мужчина, двадцать девять лет. Удар перочинным ножом в область яремной вены. Эксайгунировал через три минуты. Кристина бледнеет. На её фарфоровой коже проступает синева дрожащих губ. — Он собирался... — голос срывается, и она тут же злится на себя. — Короче, читайте моё дело, умник. — Я читал. — Рикман чуть наклоняет голову, как птица, заметившая добычу. — Вы пили алкоголь в клубе «Подвал», вышли на задний двор, вас усыпили хлороформом. Очнулись в машине. Успели достать нож из внутреннего кармана куртки, когда он полез к вам. В панике вы нанесли удар. Суд и я, мы оба считаем, что это была самозащита. Но вы — ваша проблема — не считаете. Вы чувствуете вину. И от этого злитесь. Кристина резко выпрямляется, челка падает на глаза. — Ты нихрена не знаешь, что я чувствую, старик. Ты сидишь в своей башне из слоновой кости, смотришь на меня как на экспонат... У тебя есть дети? Тишина. Рикман медленно опускает ручку. Его лицо становится маской. Ни гнева. Ни боли. Только глубокая, колодезная пустота. — Нет, — тихо. — И это не ваше дело. Она добилась реакции. Но почему-то это не приносит удовольствия. Внутри всё переворачивается. Боже, у него такой голос, когда он говорит это «нет». Как будто он хоронит что-то каждое утро. Сеанс заканчивается через тридцать минут. Она не проронила больше ни слова, только демонстративно достала электронку и выдула облако «манго-льда» ему в лицо. Рикман даже не моргнул. — Во вторник в девять утра вы будете работать. Уборка архива. Я буду контролировать. — Чего? — она аж подпрыгивает. — Это не входило в договор! — Это входит в понятие исправительные работы, Кристина. — Он впервые называет её по имени, и это звучит как пощёчина шёлковой перчаткой. — Вы будете разбирать папки, мыть полы и учиться уважать чужое пространство. Заодно — своё собственное. Вы свободны. Она вылетает за дверь, трясущимися руками закуривает настоящую сигарету, жадно затягиваясь горьким дымом. — Козёл, — шепчет она, глядя на окна его кабинета. — Вылитый козёл. Но сердце колотится почему-то не от злости.