Имена

Не убежать от судьбы дальше выстрела,

Время придёт – причалю я к пристани,

Всю обниму, прижмусь к ней неистово

Каждою выемкой и каждым выступом

(Сурганова и оркестр — Фурия)

Вот уже неделю пани Янина лежала в постели и выздоравливала, а Индрика вдруг, неожиданно для себя, вызвалась за ней ухаживать. Пан Гануш орал на всю Богемию, ругал обеих девушек на чём свет стоит, грозился сослать племянницу в монастырь, а Индрику отправить на главную площадь Ратае — в колодки, за то, что поощряла неразумное поведение пани, а не бросилась докладывать ему, как только увидела её в лесу одну. Но стоило Индрике предложить услуги сиделки, как пан Гануш вдруг подобрел, смягчился и то ли в шутку, то ли серьёзно заявил, что таким образом дочь кузнеца свою оплошку и искупит. А Индрика наконец почувствовала себя нужной в этом большом чужом городе. Пусть не при пане Радциге, но всё же в услужении у господ хоть какую-то пользу приносила теперь… Она помогала Янине есть, доводила её, хромающую и кряхтящую, как старуха, до отхожего места, меняла ей одежду, точнее, исподнее, в котором пани теперь была вынуждена проводить всё время… Почти каждый день бегала к аптекарю за лечебными снадобьями и, ежели выдавалась свободная минутка, училась у него же готовить их самостоятельно — и вскоре всё чаще начала посещать не лавку Коняша, а алхимический стол на заднем дворе. Ночевала она прямо в покоях Янины в Пиркштайне — проводила с ней все дни и ночи, и доходить до мельницы Пешека у неё просто не было времени. Спала на полу, на расстеленной оленьей шкуре, укрывшись собственным старым плащом. Янина, первые дни проведшая в полубреду, не сразу это заметила, но как только одним прекрасным утром обнаружила Индрику спящей возле своей кровати, ухмыльнулась и сразу пожаловала ей подушку — и это был куда более ценный дар, чем старый лук. Пан Гануш по своему обыкновению тоже быстро остыл и пообещал выделить Индрике комнатушку на первом этаже замка, но лишь после того, как Янина окончательно поправится. Особым удовольствием для Индрики было расчёсывание длинных светлых волос пани, мягких и гладких, как самый дорогой заморский шёлк. Поначалу Янина не доверяла «кузнечихе» это поистине священное дело, шипела, как разозлённая кошка, хотя Индрика старалась быть осторожной и расчёсывать её наиболее бережно — ей и самой было жалко портить такие прекрасные волосы. — Ты сама косу отрезала наверняка потому, что ухаживать за ней не умеешь, — закатывала глаза Янина, но всё же отдавала Индрике изящный костяной гребень, украшенный причудливой резьбой. Несмотря на вечное недовольство, ругань и упрёки, девушка чувствовала в словах, взглядах и жестах Янины искреннюю благодарность. Просто ей трудно было выразить её прямо — холопке-то, простолюдинке, дочери кузнеца ещё «спасибо» каждый час говорить! И Индрика принимала то, что есть, да и сама выкладывалась от всей души, рьяно желая, чтобы пани поскорее выздоровела. Как-то она проснулась посреди ночи от лёгкого прикосновения к своей щеке. Решила, что комар в окно залетел, махнула рукой, надеясь прогнать его, хоть и не слышала мерзкого писка над ухом… Но через несколько мгновений вновь ощутила это прикосновение, наконец разлепила глаза и поняла, что это были пальцы Янины: та спала на боку, одну руку подложив под голову — а другая как раз свисала с кровати, кончиками пальцев касаясь щеки Индрики. Та привстала и осторожно убрала руку, положив её на подушку, но Янина тут же расслабила её и вновь свесила с кровати. Тогда же Индрика заметила, что спала пани крайне беспокойно: сморщилась, будто проглотила что-то горькое, покусывала губы… И щёки её были мокрыми от слёз. Индрика вздрогнула. Сонливость как рукой сняло, она подскочила и осторожно коснулась плеча Янины, боясь разбудить, а потом поняла, что будить надо, иначе та окончательно утонит в пучине своего кошмарного сна и начнёт кричать… Весь замок разбудит… Да и в целом неприятно, девица и так натерпелась… Индрика потрясла Янину за плечо, та вдруг перевернулась на спину и тяжело задышала. После нескольких ещё более ощутимых встряхиваний резко распахнула глаза и отчего-то закашлялась, вскочила, сев в постели, и прижала одеяло к груди. Вперила в Индрику ошалелый взгляд, словно перед ней какой-нибудь вооружённый половец сидел… — Господи, слава Христу, это сон, — прошептала Янина, не сдержав пары стремительно пробежавших по щекам слёзок, и бегло перекрестилась. Индрика сочувственно кивнула: самой ей кошмары о резне в Скалице в последнее время снились всё реже, но то и дело давали о себе знать… Кровь, трупы, блеск стали, людские крики и грубые венгерские ругательства половцев… И всё отчего-то красное, багровое, словно наблюдавшей за той страшной картиной Индрике кровь заволокла глаза. Ныне потерянный меч пана Радцига, ещё утром того страшного дня выкованный отцом, плавился в её руках от жара, словно Скалица вмиг превратилась в геенну огненную. А потом — резкий холод, и алый ад сменялся чёрным небытием. Индрика покачала головой: не время вспоминать ни жуткую явь, ни ужасающие ночные кошмары, надо о пани позаботиться — того и гляди, рыдать начнёт. — Всё курвины половцы снятся, — призналась та, наклонив голову и всё сильнее прижав одеяло к груди, хотя вырез на её ночной сорочке не был таким уж глубоким. — Будто они меня… меня… Индрика вновь кивнула, прекрасно поняв, о чём речь: сама ведь тогда о том же подумала первым делом… и пошутила ещё так нехорошо, что до сих пор немного глодало её душу чувством вины. — Колыбельного зелья вам подать? — предложила она, но Янина покачала головой: — Не надо, не хочу спать. — Что ж вы, из-за поганых снов вообще спать не станете, пани? — подняла бровь Индрика, осторожно присаживаясь на край кровати возле неё. Янина молча отвернулась. Так сейчас она не была похожа на себя обычную, гордую и заносчивую, самоуверенную, высокомерную… Сквозь броню образа благородной пани, делающей всё, что ей заблагорассудится, и плюющей на правила приличия в высшем обществе, вдруг пробилась настоящая живая душа юной девушки, умеющей тонко чувствовать и переживать. Индрика невольно усмехнулась: она ведь сама такой была… Делала вид, что сильная, упрямая, готовая ко всему, хоть сейчас ей подавайте меч и коня, и пойдёт она в бой за пана Радцига и родную Скалицу… Потому, видимо, и заплакать у неё долго не получалось — мужика из себя строила, а мужчинам, как известно, плакать не положено. А теперь слёзы пани Янины, её внезапно открывшаяся искренность — без бахвальства, без пресловутой самонадеянности — заставили и саму Индрику ощутить подкатившие к горлу рыдания… — Называй меня Яна, — вдруг проговорила Птичка, резко подняв голову — в ночной полутьме Индрика смогла разглядеть лихорадочный блеск в её небесно-голубых глазах. — не пани. Яна. Матушка меня так называла. — Да что вы, пани… — в неверии покачала головой Индрика, но та тут же её перебила: — Яна. И совершенно по-детски шмыгнула носом, ибо всё ещё роняла слёзы и тряслась то ли от ночного холода, то ли от пережитого во сне страха. И Индрика в который раз увидела перед собой не надменную пани, а напуганную девочку — такую же, какой она сама была, когда бежала из Скалицы на украденной половецкой лошади, когда возвращалась в разорённое селение, чтобы похоронить родителей, и блуждала по пепелищу, словно потерянный призрак… Когда наткнулась на банду лысого здоровяка, что отнял меч пана Радцига и грозился пустить Индрику по кругу со своими дружками-разбойниками, а её старый знакомый Збышек стоял рядом и отвратительно посмеивался. — Яна, — повторила Индрика, словно в полусне, и так же неосознанно, ведомая чутьём, а не холодным разумом немного приблизилась к ней, осторожно убрала её руки от груди — пальцы Яны, длинные и нежные, расслабились и выпустили одеяло… Следом Индрика обняла её — бережно, едва касаясь подрагивающих плеч, будто перед ней был не живой человек из плоти и крови, а драгоценная хрустальная статуэтка. И выдохнула с облегчением, когда почувствовала ладони Яны на своей спине. Та уткнулась лицом в её плечо, и у самого уха девушка услышала тихое: — Индри. *** У Индрики было много дел: она всё-таки съездила в Ужице на несколько дней, худо-бедно обучилась чтению у местного писаря и заодно познакомилась с тамошним священником: отец Богута оказался прелюбопытнейшим человеком, что сразу после утренней мессы шёл тренироваться с деревянным мечом в своём дворе, а после вечерней отправлялся в корчму, где пил ночи напролёт. У Богуты была любовница, чьё имя Индрика не запомнила, и священник не видел в её наличии ничего дурного, да и саму женщину, кажется, подобная жизнь вполне устраивала. Что ж, осуждать её Индрика не собиралась и лезть не в своё дело тоже не хотела. В это время какие-то изверги напали на конный завод в Нойхофе, убили лошадей и людей, в том числе и Смила, главного конюха пана Дивиша. Индрика, как могла, помогала сотнику Бернарду в расследовании этого жуткого преступления: сперва он послал её к Зоре, вдове Смила, чтобы Индрика, утешив её и войдя в доверие, по-женски осторожно и мягко обо всём её расспросила. Помимо Зоры, Индрика поговорила с другими свидетелями, хотя из них показания приходилось едва ли не клещами вытягивать, особенно её насторожил конюшонок Рыжий, который утверждал, что ничего не знает, и яростно отмахивался от всех вопросов. Осматривая кровавые следы, ведущие в лес, Индрика нашла на опушке труп человека явно бандитского вида — разбойник был заколот крючком для чистки копыт, и Зора тотчас заявила, что крючок принадлежит Рыжему. А того и след простыл… Бесконечные поиски возможных причастных к нападению на Нойхоф — Рыжего среди лагерей углежогов, упомянутого им хромого разбойника в Ужице, сына кожевенника Вонючки в Ледечко — вымотали Индрику. Слава Богу, ей хотя бы выписали лошадь, скромную Сивку, и большую часть пути по долине реки Сазавы Индрика провела верхом, однако долгие разговоры с людьми, которые либо не хотят, либо боятся рассказывать правду, утомляли не хуже долгих пеших переходов. Да и, как известно, одинокую, путешествующую налегке девушку всякий норовит обидеть, а в то неспокойное время дороги кишмя кишели половцами, мародёрами и разбойниками, вооружёнными иногда не хуже лучших рыцарей… Так что порой Индрике приходилось спасаться бегством и гнать бедную Сивку так, что под конец скачки они обе готовы были падать ниц от усталости. Но зато Индрика наконец-то почувствовала себя по-настоящему нужной. Хотела послужить пану Радцигу как следует, не готовкой еды и стиркой портков, — так получай желаемое! В конце концов, узнав местонахождение лагеря разбойников, ответственных за нападение на Нойхоф, и доложив о нём ясновельможным панам, Индрика вернулась в Ратае на заслуженный отдых. Первым делом навестила своих скалицких знакомых: многие из них так и не смогли никуда приткнуться, не нашли работу и жильё, а потому продолжали просить милостыню на площади и улицах Ратае и жили под открытым небом, спали прямо на земле и питались чем придётся. — Мы тебя с пани Птичкой видали, — сказала одна из скалицких девушек, — Индри, может, ты её попросишь, чтобы она нам как-то подсобила? Неужто не видит, как мы бедствуем? — Так не Ян… — Индрика осеклась. — Не пани Янина всё решает, а пан Гануш. А он и так делает что может… Хотя и сама она, и её собратья по несчастью прекрасно осознавали — этого мало. Слова о Яне вдруг вызвали в душе Индрики необъяснимое желание вновь навестить её. Когда они виделись в последний раз, Птичка ещё была нездорова после той злополучной охоты, хотелось верить, что она поправилась… Но сначала Индрика, вернувшись в свою комнатушку в Пиркштайне, переоделась: выбрала чистое синее котарди и скромный красный худ сверху. А потом уже явилась пред светлы очи пани. В её комнате даже на закате было светло благодаря расставленным на всех возможных горизонтальных поверхностях свечам (дочь кузнеца даже покачала головой от досады: свечи — недешёвое удовольствие…); стены комнаты были расписаны золотистыми геральдическими лилиями, а над камином висел гобелен со сценами охоты. Сама пани сидела у зеркала в своей комнате и расчёсывалась, не забывая вовсю собой любоваться. Её длинные волосы ниспадали до талии и жидким золотом сверкали в свете свечей и закатного солнца. Индрика замерла, словно впервые увидела эту красоту: её не было в Ратае около недели, и она вдруг поняла, что успела по Янине даже… соскучиться… Птичка вдруг обернулась; губы тут же искривила насмешливая улыбка, глаза отчего-то странно засветились… Она встала, положила гребень на стол, поправила поясок своего жёлто-красного платья, выгодно подчёркивающего все достоинства её фигуры. Индрика в своём мешковатом старом котарди вдруг почувствовала себя нелепой и неказистой на фоне пани Янины. Она слегка поклонилась и спросила: — Как у вас дела, пани? Вы поправились? — Давненько тебя тут не было, — хмыкнула Яна, скрестив руки на груди и чуть наклонив голову вбок. — Да, я уже в порядке, но здесь такая скука! Мне не разрешают читать ничего, кроме Библии, — закатила глаза она, — а Гануш пускает ко мне только священника… И всё грозится отправить в монастырь или выдать замуж, и я даже не знаю, что из этого хуже! Индрике оставалось лишь сочувственно покачать головой. — А этот священник разговаривает со мной так, как будто я уже умерла, — продолжила возмущаться Яна. Она вдруг принялась ходить туда-сюда по своим покоям, то поправляя подол платья, то заводя за ухо пряди волос, то всплескивая руками от переизбытка чувств. Потом внезапно замерла у стола с зеркалом и посмотрела на Индрику, чуть прищурившись. — Послушай, Индри, ты не сходишь со мной в купальню? Мне нужно сменить обстановку, пока я ещё не покрылась плесенью. Горячие ванны очень полезны… — Но вы же можете искупаться в любое время прямо здесь, — недоуменно протянула Индрика, сама не раз помогавшая ратаевским служанкам наполнять для пани бадью горячей водой, искавшая по всему городу особенное, только её привередливой светлости подходящее мыло и смущённо отводящая глаза, когда Яна раздевалась и погружалась в ванну. — Да и отпустит ли вас пан Гануш? — Поэтому я и прошу тебя сходить со мной, — сказала Птичка таким тоном, будто объясняла сущий пустяк несмышлёному ребёнку. — Переодеваться до неузнаваемости мне не впервой, а ты меня прикроешь… Потом так же тихо вернёмся в Пиркштайн, а там — будь что будет! «Будь что будет» — эта фраза, пожалуй, могла бы стать родовым девизом пани Янины, ибо, как поняла Индрика за время их знакомства, она руководствовалась ею всегда, при любых обстоятельствах. Времени решили даром не терять: Индрика принесла Янине несколько своих старых платьев, та выбрала поскромнее, хотя каждое из них оказалось ей коротковато, ибо пани была немного выше дочери кузнеца. Волосы она заплела в косу, которую обернула вокруг головы и прикрыла белым платком — как обычно носят замужние горожанки, на манер монашечьего апостольника. — Хорошо, хорошо, я признаю, что пытаться убить кабана из лука — это довольно глупая затея, — примирительно подняла руки Янина, когда речь зашла о той знаменательной охоте. — Но ваш выстрел был просто отличным, — заметила Индрика, прикалывая булавками вейл к её волосам. Янина звонко рассмеялась. Из Пиркштайна они вышли, когда звонили к вечерне и большинство обитателей замка отправились в костёл. Яна шла, смиренно опустив голову, а Индрика на случай возможных вопросов от стражников даже заготовила легенду, что с ней — её односельчанка из Скалицы, ищущая приличную для молодой женщины работу в Ратае, и что она показывает ей город… Но легенда не пригодилась, внимания на них никто особо не обратил. А вот в купальнях уже скрываться смысла не было: как оказалось, пани Янина была завсегдатаем не только корчмы и тальмбергских охотничьих угодий, но и местных бань и все мыльщицы её уже давно хорошо знали. Они заранее подготовили для неё частную комнату, чтобы никто посторонний вдруг не застал молодую пани в не совсем подходящем для неё месте, и до краёв наполнили глубокую бадью горячей водой. Яна с явным облегчением сбросила с себя одежду Индрики, буркнув, что та навек пропахла гарью и ржавчиной, и, оставшись в тонкой камизе на лямках, погрузилась в горячую воду — кажется, ни жар, ни исходящий от неё пар её не напугали. Индрика уже привычно отвела взгляд, успев лишь отметить про себя в очередной раз, что фигура у Птички была просто невообразимо прекрасной… Хотя оно и неудивительно: когда ты не занята тяжёлой работой с утра до вечера, отлично питаешься и командуешь целой армией служанок, легко иметь осиную талию, широкие бёдра, изящно-мускулистые руки и копну золотых волос, которые одна из банщиц тем временем уже распустила и принялась намыливать… — Что, пани, своё шёлковое платье отыграть не хотите? — хмыкнула служанка, проходящая мимо с каким-то кувшином — видимо, в нём было вино. — На мне оно сидит, как на корове седло, а продать всё никак руки не дойдут… — Никогда бы не подумала, что Здена мастерски играет в кости! — рассмеялась Янина, посмотрев на Индрику, по-прежнему скромно стоящую в углу комнаты. — Она раздела меня догола, а я не смогла с неё снять даже этот платочек. Индрика окинула оценивающим взглядом злорадно ухмыляющуюся мыльщицу, что поставила кувшин с вином на стол возле бадьи и принялась разливать ароматный алый напиток по стаканам. Это была темноволосая девушка с ничем не примечательным лицом, одетая в грубоватое коричневое сюрко поверх зелёного платьица. Но улыбка и взгляд у неё были лукавые, как и у любого игрока в кости, не чурающегося шулерством. В душе Индрики начал разыгрываться азарт — прямо как во время той охоты, когда пани Янина объявила соревнование по отстрелу зайцев… — Ну так, может, я её раздену? — хмыкнула дочь кузнеца. — Попробуй, — пожала плечами Птичка. — По крайней мере, я не хочу одна расхаживать с голым задом. — И что я буду делать с двумя голыми девками? — отозвалась Здена, хохоча. Она повернулась к Янине лицом и скрестила руки на груди, всё так же злорадно ухмыляясь. — Нам тут новые сотрудницы не нужны, если что. Зонк Индрике всегда давался плохо, хотя и раньше, в Скалице, и теперь, в корчмах тех поселений, что она посетила, ей доводилось бросать кости с разными людьми, от честных игроков до опытных шулеров. Порой она выигрывала какие-то небольшие гроши, но сейчас-то речь шла о ставке другого рода… Индрике очень не хотелось опозориться перед Яной. Играла Здена и впрямь хорошо, не боялась рисковать, тогда как дочь кузнеца в зонке всегда была чересчур осторожна. Другая мыльщица, обслуживающая в тот вечер пани Янину, Клара, взялась подсчитывать их очки, и Птичка оказалась предоставлена сама себе. Впрочем, она с интересом наблюдала за игрой и то и дело подбадривала Индрику, а вода в её бадье тем временем остывала… Индрика выиграла два раунда из трёх, заставив Здену снять платок и сюрко, а сама при этом лишилась красного худа, который ей, по правде говоря, было не жалко. Зато платье Птички вернула — на радость последней. Она расслабилась, развеселилась, да и пара стаканов дрянного вина сделали своё дело: после игры Индрика повернулась к Яне и совершенно по-пански заявила: — Я и сама не прочь искупаться! — Так раздевайся и залезай сюда, — позвала её Птичка и взмахнула рукой, обдав Индрику тёплыми брызгами. Мыльщицы подлили в бадью дымящегося кипятка, и погружение в горячую воду вознесло девушку прямо в райский сад. Яна смеялась и шутила, словно была не благородной пани, а распутным мужиком, откровенно заигрывала со служанками и пила так много, что Индрике даже стало за неё страшно: никак от вина и горячей воды дурно станет? Но потом она поняла, что Птичка в этом смысле — человек закалённый, да и сама она была не промах… Когда дрянная забористая выпивка из купальни закончилось, Индрике по приказу Янины пришлось бежать в Ратае, в подвалы ратуши за сильванским красным вином; заодно в сад Верхнего замка — за розами для Клары, ибо Яна заявила, что эта девушка так хороша, что заслуживает лучших букетов, и если её жених ей ничего не дарит, то подарит лично пани! Причём Птичка отчего-то очень удивилась, когда Индрика успешно выполнила все её поручения — посреди ночи-то, будучи пьяной и мокрой после купания! Потом они очень много пили. Пили и пели разудалые крестьянские песни про выпивку и плотские утехи. Пили и перешучивались с Кларой — та оказалась куда веселее и непосредственнее Здены, которая ближе к полуночи ушла домой. Пили и отплясывали так, что потом ступни болели и горели огнём. Пили и сорили грошами, точнее, сорила Птичка — щедро платила мыльщицам, чтоб и заикаться не смели, что пани Пиркштайна была в их купальне! Индрике тоже досталась пара монеток за удачную игру и добытые вино и цветы. Пили и пытались спровадить домой жениха Клары, Славку, которого Яна упорно называла Сранкой: тот, кажется, думал, что его невеста закрылась в комнате купальни с мужчиной-покупателем, который требовал от неё особых услуг… Он стоял в сенях и что было сил стучал в запертую дверь, и даже хозяйка купальни никак не могла выгнать его вон. А девушки решили поиздеваться над незадачливым Славкой и принялись изображать мужские голоса, но каждый раз взрывались смехом и выдавали себя. Они не поняли, убедился ли Славка в том, что мужчин в купальне в тот вечер не было, поэтому пригрозили ему: ежели, мол, дверь выломает и увидит обнажённую пани Птичку, то пан Гануш ему лично глаза выколет! Тогда Славка наконец ушёл восвояси, а они продолжили пить, однако всё произошедшее после Индрика не помнила вообще. *** Тщательно наведённая мыльщицами чистота тела Индрики оказалась безнадёжно испорченной: на рассвете она проснулась среди соломы и листвы на заднем дворе купальни. Голова болела так, будто её сдавили стальными тисками, ей было трудно даже открыть глаза… Во рту царила сухость и мерзкий привкус тошноты, при этом нестерпимо хотелось пить. Индрика ещё никогда, никогда так не напивалась. Кое-как она встала, держась за забор, с облегчением обнаружила на себе свою одежду — купалась-то, как и полагается, в камизе, причём та ещё была сырой, отчего котарди тоже промокло. Что ж, здравствуй, простуда — утро-то жарой не радовало! «Ну я пьянь и рвань…» — мелькнуло в гудящей, пульсирующей от боли голове. А где же Птичка? Ей нужно переодеться, сделать вид, что она — не она… Не пани… Мысли в голове путались, но за эту Индрика зацепиться смогла: если Яна как-то себя выдаст по дороге к Пиркштайну, то пан Гануш наверняка отправит её в монастырь или замуж, а Индрику… Индрику просто высекут, да и пан Радциг будет разочарован, что ещё страшнее! Несмотря на боль, головокружение, тошноту и слабость, Индрика умылась в ближайшей бадье как смогла — ледяной водой, бросилась в купальню и замерла на входе: спокойная, собранная, вытянутая, как тростиночка, Яна одевалась в ту крестьянскую одежду, что вчера одолжила ей дочь кузнеца. О похмелье свидетельствовало лишь то, что девушка слегка покачивалась, а взгляд её был мутным, словно она не до конца проснулась и делала всё машинально, по давно выработанной привычке. Вид Яны вызвал в замутнённом, спутанном разуме Индрики новые воспоминания о вчерашней ночи: в бадье вдвоём всё-таки было тесно, их обнажённые ноги то и дело соприкасались, и сначала девушки смущённо одёргивались, хихикая, но потом… Вот Яна проводит по бедру Индрики большим пальцем ноги… Вот их колени соприкасаются, и всякое смущение отчего-то улетучивается. Потом почему-то они стали сидеть не лицом друг к другу, как прежде: Яна оперлась спиной о грудь Индрики и что-то шутила про доску, а потом забрала свои слова обратно, заявив, что сейчас ей мягче, чем в собственной постели… Индрика вспомнила свои руки на её плечах и ниже… Отвела взгляд — благо, Янина пока её не заметила, продолжая монотонно одеваться и завязывать шнуровку на груди. На той самой груди, которую вчера Индрика зачем-то так бесстыже тискала… Кожа у Яны была гладкой и нежной, как и полагается пани, и дочь кузнеца поначалу будто бы боялась как-то ей навредить своими огрубевшими от работы пальцами… Но затем вошла во вкус. Забрались ли её руки в итоге куда-то ниже груди? Кажется, они целовались. Да, точно целовались на потеху Кларе, но как они дошли до такого, Индрика не помнила. Зато уже теперь точно никогда не забудет сладость панских губ, наглость её языка, напористость и страсть, привкус сильванского вина… И если поначалу в её гудящей голове мелькнула мысль, что поцелуй они вновь проиграли в кости или проспорили, то потом, воскресив в памяти жар и жадность того поцелуя, Индрика поняла — то ли с ужасом, то ли с удовольствием, — что он был совершенно искренен. И как ей теперь в глаза смотреть Яне? Как с ней разговаривать? Как набраться смелости обсудить произошедшее ночью — или, того хуже, сделать вид, что ничего не было? В конце концов Яна её заметила: — О, Индри! Помоги убрать волосы под платок. Голос её был тихим, хрипловатым, дрожащим. На негнущихся ногах Индрика подошла к Янине и как-то неосознанно, будто не понимая, что делает, принялась укладывать её косу и завязывать платок — все шпильки они растеряли, а сделать должную причёску трясущимися от похмелья руками Индрика не могла… Помимо всего прочего, прикасаться к её волосам — в целом прикасаться к Яне — после минувшей ночи было крайне неловко. Но Птичка была всё так же странно спокойна… Возможно, она не помнила вообще ничего? И всё же Индрика понимала: им обязательно нужно поговорить о том, что произошло. Не сейчас, так через пару дней, когда чувства уймутся и улягутся, когда они обе холодным, трезвым взглядом смогут посмотреть на этот случай и здраво его оценить. Возможно, и Яна вспомнит, что творила тогда в бадье, и Индрика перестанет испытывать неловкость от одного взгляда на пани… Или они просто сделают вид, что этого никогда не было. Но и в том, и в другом случае отношения их уже никогда не станут прежними.