Имена

Все говорят – ты гадкая фурия,

Но я от тебя на грани безумия

(Сурганова и оркестр — Фурия)

Индрика неторопливо бродила по Тальмбергским лесам, предоставленная сама себе. Недавно прошёл славный дождь, и теперь прозрачные капли стекали с хвойных игл, застывали на листьях буков и лип, словно на донышках чашек. Могучие сосны сказочными великанами выстраивались вдоль путаных тропинок, а у их кореньев белели небольшие бутончики ромашек, тут и там мелькали крошечные лепестки жёлтого чистотела и круглые верхушки лугового клевера. Лес был наполнен влажной прохладой и запахами земли и смолы, а главное — тишиной, которой так не хватало Индрике в последнее время. После её прибытия в Ратае и разговора с паном Радцигом прошло несколько дней — долгих и бессмысленных, скрашенных лишь редкими беседами с вечно занятой Терезой и ночными визитами в корчму. Индрика рвалась на службу к пану Радцигу, но что она, совсем юная девушка, обученная лишь мало-мальски стрелять из лука, могла для него сделать, как сумела бы помочь? Разве что стряпать да панские портки стирать… А так даже деревянным мечом дубасить не умела: помнится, приезжал в Скалицу странствующий фехтовальщик, Ванек, который, вопреки предубеждениям, готов был научить владеть мечом даже девчонку — лишь бы гроши платила, но отец тогда сказал, что высечет крапивой, и Индрика не решилась брать уроки. Лишь раз им с Терезой удалось подраться деревянными мечами на ристалище, пока Ванек отсыпался после ночной попойки, но то была скорее шутка, игра, детская забава, а не полноценный бой. Теперь Индрика пыталась помогать Терезе по хозяйству, чтобы хоть как-то отдать долг Пешеку, но больше мешалась под ногами, а ушлый мельник намекнул, что ему требуется отработка другого рода — то что-то украсть, то замок взломать, то, прости Господи, могилу раскопать… Кражам и взлому Индрика поучилась, копать могилу не стала — испугалась, по правде говоря. А гроши стремительно заканчивались, и порой думалось, что легче всего поступить, как большинство её знакомых из Скалицы: усесться на колени на главной площади Ратае лбом в землю, вытянуть руки и просить на пропитание Христа ради… Но Ратае попросту кишел такими нищими, просящими подаяния на каждом шагу, а из разговоров с жителями города Индрика сделала не очень весёлый вывод: далеко не все рады таким «гостям», сочувствие у людей ведь тоже не бесконечно… Как и гроши в кошеле. Поэтому она купила несколько охотничьих стрел — снова пришлось брать в долг у Пешека — и выпросила у пана Гануша разрешение поохотиться, не желая вступать в ряды наполнявших окрестные леса браконьеров. Гануш под тяжёлым взглядом пана Радцига разрешил, хотя и не без недоверчивой усмешки: что, мол, эта девчонка вообще может? Впрочем, пусть балуется, жалко, что ли… А пан Радциг было предложил Индрике походить на уроки стрельбы к сотнику Бернарду, но после того, как девушка стремительно всадила в самую середину стоявшей в двадцати шагах от неё мишени не менее десятка стрел, рот открыла даже молодая пани Янина, что до этого кичилась, будто её в мастерстве лучника не превзойдёт никто. Она даже подарила Индрике свой старый лук — и дочь кузнеца, несмотря на явно напряжённые отношения с пани Яниной, подарок оценила. Стрелять из лука она училась вместе с Терезой ещё в Скалице: девушки бегали в лес, по-тихому подстреливали зайцев, пускали стрелы в сорочьи гнёзда или в наскоро нарисованные на деревьях углём мишени. Порой с ними ходила и бедняжка Бланка, девушка из корчмы, погибшая во время нападения на Скалицу, но она стрелять не решалась, лишь с нескрываемым восторгом наблюдала за подругами и искренне радовалась за каждую попавшую в цель стрелу. Воспоминания о доме всегда вызывали у Индрики резкие приступы горячей тоски, но сегодня душевная боль отчего-то оказалась особенно страшной — хоть сворачивайся калачом прямо на влажной земле и вой, срывая горло. Порой Индрике правда хотелось выть, орать до хрипоты, изливая тоску по разорённой Скалице и погибшим родителям, которых она не смогла спасти… Но получалось лишь тихонько плакать в подушку — чтобы спящая напротив Тереза не услышала. Почему не выходило закричать до потери голоса, даже наедине с собой, Индрика не знала. Пожалуй, это даже самый лучший лекарь не объяснит, даже самый мудрый учёный муж или познавший истину священник… Людская душа — те ещё потёмки, что ни говори. Она внимательно смотрела перед собой, пытаясь разглядеть очертания шустрых зайцев, что так удачно прятались среди сухих кустов и поваленных деревьев благодаря своей бурой шубке. Иногда они выбегали на зелёные луга, но скакали так быстро, что Индрика даже не успевала натянуть тетиву — зайцы тут же уносились прочь, лишь завидев вдалеке человека, лишь почувствовав чужой запах и уловив своим чутким слухом подозрительный шорох. В конце концов Индрика притаилась за широким стволом бука, наблюдая за тем, как один из зайцев вдруг замер посреди небольшой полянки, неосмотрительно расслабился — то ли травку щипал, то ли ещё какими-то своими звериными делами занят был… Индрика натянула тетиву, чуть сгибая в локте левую руку, чтобы тетива не хлестнула её по предплечью… Прицелилась. Глубоко вдохнула, на выдохе собралась было выстрелить, но вдруг почувствовала лёгкий запах дыма. Господи, неужто лесной пожар? Да нет, пахнет не удушливой гарью — а Индрика помнила, как пахло в дотла сожжённой Скалице, — а приятным дымком костра. Видимо, кто-то разбил лагерь неподалёку. Разбойники, мародёры или, упаси Господи, половцы? Да нет, так близко к Ратае они не сунутся наверняка. Может, стоит сходить проверить? Оторвав взгляд от зайца, Индрика увидела среди деревьев тонкую струйку дыма и окончательно поддалась своему любопытству. В конце концов, необязательно подходить близко, а если наткнётся на каких-нибудь лихих людей, так сразу бегом в Ратае, пану Ганушу докладывать! Вот и будет от неё хоть какая-то польза… Заяц опрометью рванул прочь, когда Индрика бегом пересекла полянку и оказалась на очередной узкой тропинке, что быстро привела её к небольшому лагерю, устроенному под невысокой, заросшей травой скалой. Вместо палаток — лишь небольшие полотняные навесы и хилые тюфяки, набитые соломой, лежащие прямо на земле. Здесь и правда горел костерок, над которым стояла наскоро собранная из деревянных палок тренога — а пустой котелок сиротливо валялся рядом. Поначалу Индрике показалось, что здесь никого нет (а кто тогда развёл костёр?), но, осторожно подойдя ближе и не убирая с тетивы стрелы, она увидела в лагере того, кого встретить здесь вообще не ожидала. Точнее, не того, а ту — молодую пани Янину по прозвищу Птичка, причём в таком виде, который Индрике даже в самых безумных снах бы не приснился. Вместо изысканного платья из золотого шёлка на пани был того же цвета пурпуэн, весьма ладно сшитый и приталенный, подчёркивающий все достоинства её фигуры — и весьма объёмную грудь, и осиную талию, и довольно мускулистые, но от того не менее изящные руки. На плечах был, впрочем, знакомый алый худ с расшитыми золотом фестонами. Светлые волосы пани были убраны в длинную косу — без привычных филлетов, украшенных жемчугом, и тонких белых вейлов, зато с красной тиролькой с фазаньим пером. И, что самое страшное, шоссы. Длинные мужские шоссы и высокие сапоги для верховой езды — немыслимая для женщин одежда, за такое, говорят, и на костёр можно угодить! Сама Индрика никогда не позволяла себе одеваться на охоту… так. Конечно, предпочитала более удобные наряды, к тому же те, которые не жалко: сегодня вот выбрала тёмно-зелёное, старое, ещё скалицкое котарди и чёрное сюрко сверху, вместо туфель надела небольшие кожаные ботиночки, купленные недавно у ратаевского сапожника. Но чтобы шоссы? А под ними наверняка брэ… Где же пани Янина это всё раздобыла? Почему она одна, кто её отпустил сюда? Знает ли пан Гануш? Если нет, как она выбралась из Ратае и как обратно будет возвращаться незамеченной? Вопросы роились в голове, словно стая испуганных ос, и Индрика не могла отвести взгляда от пани Янины, а та, сидевшая к ней спиной, её даже не замечала — как ни в чём не бывало попивала вино из фляги и то и дело поглаживала одну из гончих, что лежали у её ног. Неподалёку паслась панская игреневая лошадь, покрытая ярко-жёлтой попоной; длинный тисовый лук и полный стрел колчан стояли прислоненными к простому деревянному сундуку — Индрика уже по привычке на глаз приметила, что его замок взломать будет слишком легко… Вдруг пани Янина оглянулась, заставив Индрику замереть в ледяном ужасе, но вместо криков, оскорблений и обвинений, к которым дочь кузнеца уже привыкла, лишь устало ухмыльнулась и произнесла: — А, кузнечиха, ты? Чего ты тут шастаешь? — Да я вот… Охочусь… — Индрика растерянно кивнула на свой лук, словно тот мог бы устно засвидетельствовать, что его хозяйка и впрямь пыталась охотиться, а не просто бродила по лесу без дела. — А, слышала, дядя тебе тут побаловаться разрешил. — Пани Янина окончательно развернулась к испуганной Индрике лицом и закатила глаза. — Смотрю, мой лук тебе по душе пришёлся… И как успехи? Много настреляла? — Немного. То есть ничего… пока, — отозвалась та, почувствовав укол стыда: если бы не раздумывала о своём печальном прошлом, то наверняка бы уже пару зайцев подстрелила. — В этом весь справедливый пан Гануш! — невесело рассмеялась пани Янина, словно нарочно демонстрируя крепкие белые зубы, какие только у панов и бывают, и вновь пригубила вино из фляги. — Свою подопечную не отпускает на охоту даже со свитой, всё ворчит, мол, не женское это дело, лучше б я занялась танцами и вышивкой… Зато какой-то кузнечихе сразу добро дал, а та, как я погляжу, только зря растрачивает стрелы? Индрика совершенно по-детски обиделась: пани Янина же сама видела, как «кузнечиха» славно себя показала на ратаевском стрельбище! Да и без безмолвной и тем самым крайне красноречивой поддержки пана Радцига пан Гануш уж точно бы её никуда не пустил, отправив побираться вместе со всеми на улицы города или, в крайнем случае, чистить котлы на кухне Пиркштайна. — Принеси-ка мне ветчины из седельных сумок! — вдруг велела пани, вновь поднеся к губам флягу с вином. Заметив, что Индрика всё ещё не сдвинулась с места, поражённая тем, что только что увидела, Птичка повысила голос: — Пошевеливайся, кузнечиха, негоже пропускать панский приказ мимо ушей. Панский приказ пришлось исполнить, иначе пани Янина бы с неё с живой не слезла. Одна из её собак лениво зарычала на Индрику, когда та проходила мимо, но, видимо, почуяв вполне знакомый запах, быстро успокоилась. — Что, нравится тебе на охоте? — приняв ветчину, поинтересовалась Птичка будничным тоном. Она вальяжно сидела на накрытом шкурой бревне, словно это было самое мягкое на свете кресло, закинув ногу на ногу и будто нарочно выставляя на обозрение чёрные шоссы, обтягивающие длинные изящные ноги, явно созданные Господом для танцев, а не беготни за зайцами по мокрому лесу. — Так мы ещё ничего не добыли, — отозвалась Индрика, оглядывая лагерь пани Янины — судя по всему, та тоже пришла сюда недавно и никого подстрелить не успела. — Охота — только предлог, чтобы хоть на время выбраться из города, — вздохнула Птичка, опустив взгляд, словно не желая, чтобы «кузнечиха» увидела, как в её ясных голубых глазах мелькнула искренняя печаль. — Постоянные нотации Гануша меня доводят до белого каления. — Как же вы выбрались, пани? — не сдержалась Индрика, вопрос сам собой сорвался с её губ. — Для Гануша я сейчас в Пиркштайне на уроке танцев, а на самом деле мой учитель валяется пьяный в конюшне и вряд ли может хоть миг на ногах постоять, не то что полькам да рейдовакам учить. Слава Богу, дядя слишком занят у себя в Верхнем замке, чтобы проверять, чем я на самом деле занимаюсь. — А стража, слуги? Не доложат ли? — спросила Индрика, как только пани Янина замолчала, дабы перевести дух после долгой речи. — Я умею не попадаться им на глаза, — хмыкнула та. — Ежели пан Гануш вам охотиться не разрешает, как же вы научились? Индрика думала, что поймает пани Янину за руку и та признается, что никак она не научилась и на самом деле ничего не умеет, а в лес пришла лишь для того, чтобы побыть наедине с собой — как и сама Индрика. Хотя она и видела, какова пани на стрельбище и что стреляет она весьма умело и метко, но ведь одно дело — бить по мишени, и совсем другое — преследовать бегущего через кусты зайца, а то и оленя или кабана… Но пани Янина вдруг вздохнула ещё тяжелее, чем прежде, и закусила полную розовую губу. — Родители к этому проще относились, — призналась она. — Точнее, матушка и пан Индржих из Липы, мой предыдущий опекун. Он сам меня брал на охоту, не на соколиную, как прочих благородных девиц, а на оленей и косуль. Раз уж я единственная наследница Ратае, как рассудил пан Индржих, я должна уметь исполнять и некоторые мужские обязанности, а не только у оконца вышивать и глазки прятать. Индрика невольно улыбнулась со странной теплотой — так же рассуждал её отец, кузнец Мартин, у которого она была единственной дочерью. Оттого и позволял ей помогать в кузнице. Пани Янина продолжала рассказывать о нелёгкой судьбе подопечной пана Гануша, который обязанностями наследницы видел нечто иное: учиться править, выслушивать прошения подданных, вершить суд… Индрика её не понимала, ей всё это казалось ужасно интересным, а вот Птичка жаловалась, как скучала и раздражалась на этих приёмах в попытках рассудить поспоривших из-за сущей ерунды вассалов. — Даже учиться, и то интереснее, — сделала вывод пани Янина, кажется, искренне обрадованная тем, что Индрика выслушивала её жалобы. В этом, впрочем, они были солидарны: дочь кузнеца, конечно, никто читать не учил, но она слышала, что ужицкий писарь берёт учеников — в отличие от ратаевского, который вечно болеет и спит, даже книг в долг не даёт, хоть иди и воруй, — и хотела, как поднакопит денег, съездить к нему, поучиться читать хоть на чешском, без латыни — ею пусть учёные мужи да монахи занимаются. Не помешало бы ещё у аптекаря взять пару уроков алхимии, чтобы самой себе гнать шнапс и отвар из календулы. В общем, учиться Индрика любила, что наверняка удивило бы пани Янину, скажи она ей об этом вслух. Птичка вдруг поднялась со своего бревна и потянулась, раскинув руки — и Индрика вдруг поймала себя на том, что бесстыдно разглядывает рослую девичью фигуру, напоминающую песочные часы. Сама Индрика таким изящным станом похвастаться не могла, она была по-крестьянски крепкой, плечистой, издалека даже похожей на паренька — особенно после того, как в Тальмберге, после своего позорного побега из Скалицы, отрезала себе русую косу тупым ножом. Пани Стефания тогда принесла ей еды на медном начищенном блюде, что впоследствии послужило Индрике зеркалом. Теперь её волосы едва достигали нижней челюсти и постоянно лезли в лицо — приходилось заправлять их за уши. — А расскажи мне про Скалицу, — вдруг попросила пани Янина, скрестив руки на груди и наклонив голову вбок, словно была готова ловить Индрику на лжи. — Я слышала, Сигизмунд вывел туда сотню стягов? Индрика тогда не считала стяги Сигизмунда. Не считала орды половцев, разоривших её родной дом, не считала обнаруженные под дождём на грязной земле трупы односельчан. Не считала, сколько ударов понадобилось тому лысому приспешнику Сигизмунда, Маркварту фон Аулицу, чтобы убить её отца, и сколько половцев потом набросились на её мать… То, что Индрика пережила в Скалице, не поддавалось никакому счёту. Она так усердно пыталась всё это забыть, отвлечься на прогулку в лесу и охоту, а эта высокомерная сучка обратила все усилия в прах. Главное, так невзначай спросила: «А расскажи…» Как дитя малое, что сказку желает услышать на ночь глядя. От взгляда пани Янины не укрылась та презрительная ухмылка, что исказила лицо Индрики после её вопроса. Но девушка всё же взяла себя в руки, проморгалась, чтобы прогнать непрошенные слёзы, и спокойно, как ей казалось, с достоинством ответила: — Не знаю, пани. Я их не пересчитывала. Пани Янина вперила в неё внимательный, выжидающий взгляд, явно желая услышать что-то ещё, но Индрика молчала. — А я слышала в корчме, что… Стараясь не думать о том, как оказалась в корчме эта благородная девица (наверняка так же, как сегодня оказалась в лесу), Индрика посмела перебить её: — Простите, пани, но для меня Скалица — не из тех историй, что можно рассказывать за кружкой пива. — Хорошо… Я понимаю, — тихо ответила Птичка, не сдержав горечи в голосе. — Я сочувствую тебе. Правда. Индрика ушам не поверила — неужели расслышала в голове пани Янины вину и раскаяние за неосторожные слова? Неужели в душе даже такой надменной дамы, воспитанной с чувством собственного превосходства над другими, может хоть изредка пробуждаться совесть? Воистину, удивительный сегодня день, интересно, какие ещё чудеса встретятся на пути Индрики? Прохладное светлое утро только-только разгорелось над лесом, ещё столько времени впереди, так что же ещё захочет послать Господь, чтобы свести её с ума окончательно? Тут же Индрика заметила, что они с пани Яниной стояли как-то слишком близко друг к другу, и в полшага расстояния нет… Птичка была выше дочери кузнеца и смотрела на неё сверху вниз — смотрела пронзительно, долго, не отводя глаз и, кажется, даже не моргая. Индрике было неловко и неуютно под этим взглядом, но она не собиралась опускать голову, хоть и должна была, не хотела выглядеть слишком уж покорной и безропотной, готовой выносить все насмешки и уколы наглой пани. А та вдруг встрепенулась и заговорила весело и громко: — Ладно, неважно, пора выходить. Я бы не отказалась от кабана, хотя бы одного, и нескольких зайцев. Насчёт зайцев Индрика была не против, но вот кабан? Они даже вдвоём его до лошади не дотащат, да и она не видела у пани Янины при себе копья — не с луком же эта на первый взгляд опытная охотница собралась идти на кабана?.. Птичка же схватила свой лук, накинула колчан на спину, заранее вынув из него стрелу, и быстрым, лёгким шагом побежала прочь из лагеря — по узкой тропке, ведущей в глубь леса. На ходу она бросила Индрике через плечо: — Встретимся здесь в полдень: у кого будет больше зайцев, та и победила. И лес озарился её весёлым задорным смехом. *** Индрике удалось подстрелить трёх зайцев, довольно тяжёлых и жирненьких, которых ей пришлось тащить в лагерь прямо за ноги. Она разделалась с ними быстро и ждала в лагере целый час, пожёвывая солонину и запечённые на костре яблоки. Пани Янина же, на удивление, вернулась с пустыми руками, при этом, кажется, совсем не расстроилась, что «кузнечиха» выиграла объявленное ею же соревнование: девушка не глядя вынула из поясного кошеля около тридцати пяти грошей и отдала их изумлённой Индрике. Складывая деньги в свой кошель, она не могла не заметить, что пани Янина едва ли не прыгает от предвкушения и какой-то поистине детской радости, которая невольно передалась и Индрике. — Ваша холопка смиренно благодарит вас, госпожа, — с усмешкой сказала она, потуже завязывая кошель. — А теперь пойдём, — пани Янина кивнула в сторону леса, — пора поохотиться на настоящую добычу. Так. Получается, её слова про кабана не были шуткой или какими-то отдалёнными планами на уж точно не ближайшее будущее? Индрика опешила, а пани Янина тем временем легко запрыгнула на свою лошадь и рысью повела её по тропинке — пришлось бежать за ней вместе с двумя гончими, что Индрика сочла крайне унизительным, но выбора не было. Они остановились у небольшого холмика и скрылись в густых кустах. Пани Янина не выпускала из рук снаряженный лук с наложенной стрелой и то и дело напоминала Индрике, что ей нужно быть тихой и осторожной, иначе спугнёт добычу. Наконец у подножия холмика показался некрупный кабан, и пани Янина тут же привстала, поднимая лук… Тетива привычно заскрипела, и Индрика в неверии подняла бровь. — Вы хотите его подстрелить? Вы его так не убьёте, на кабанов ходят с копьями… — Неужто? Ты что, ловчая? Смотри и учись! — отмахнулась пани Янина и, прицелившись, всё-таки выпустила стрелу. Стрела с лёгкостью вонзилась в бок кабана, и тот тяжело рухнул наземь с противным хриплым хрюканьем. — Видела? Ну не молодец ли я! — искренне возрадовалась пани Янина. — Что ты там говорила про то, что кабана стрелой не убить? Засунь свои слова в… Пока она бахвалилась и вовсю веселилась, довольная собой, кабан как ни в чём не бывало встал и убежал прочь. Индрика даже перекрестилась от облегчения: мог бы и на них броситься, с раненого зверя что возьмёшь? Слава Христу, что удрал, а то ведь кабаньи клыки бывают опаснее, чем тот же кинжал или меч… Боковым зрением заметив, что кабан «ожил», пани Янина не растерялась. Сдавленно выругалась похлеще своего опекуна, что никогда за словом в карман не лез, и велела собакам догонять «эту курвину свинью», а сама вновь бросилась в седло, пришпорила лошадь и ускакала так стремительно, что Индрика даже не поняла, в какую именно сторону. Теперь она не знала, что ей делать: ждать пани на месте, вернуться в лагерь, пойти поискать Птичку поблизости? С кабаном ей связываться не хотелось, но и оставлять госпожу наедине с раненым животным казалось неправильным… Несмотря на мерзкую неприязнь, которая проклюнулась в душе Индрики после первой же встречи с пани Яниной, что-то всё равно мешало ей бросить её на произвол судьбы. Можно, конечно, вернуться в Ратае, продать зайцев мяснику и сделать вид, что никакой пани она не видела, пусть хоть до полуночи тут бегает и разыскивает своего кабана. Однако нечто неведомое, какой-то внутренний голос или та же совесть, нашёптывало Индрике, что так неправильно. И что пани Янина, несмотря на свою вздорность и надменность, оставаться одной в этом огромном опасном лесу всё же не заслужила. — Курва-мать, — вздохнула Индрика и пошла на запад, вслед за катящимся к горизонту солнцем. «Дурная, погналась за кабаном раненым, — думала она, скрипя зубами от досады. — Может быть, этот кабан уже где-то дохлый лежит? Хотя что такое одна стрела для кабана… Только сильнее разозлился небось… Теперь ещё и искать эту курвину дуру, которой дома не сидится… Зайчатина протухнет, надо было на костре пожарить, пока ждала… — Индрика в сердцах пнула лежавший на её пути камешек. — Легче работать углежогом, чем вот так служить этим панам… Кроме пана Радцига разве что, да только как я ему услужить смогу?» Она поправила кожаный пояс, проверила, целы ли гроши в кошеле, будто кто-то в этом лесу мог бы их украсть, и в очередной раз убрала передние пряди волос за уши. Огляделась: эти леса не были ей особо знакомы, но она шла строго на запад и в случае чего легко вернулась бы в лагерь за пару часов. Да и вообще, густые заросли, нехоженые заповедные места, буреломы и чащи Индрику никогда не пугали. Она всегда хорошо ориентировалась в лесах, знала приметы, по которым можно не заблудиться и всегда вернуться домой. Только вот дома у неё теперь нет. Впереди замаячило что-то белое, будто полог палатки. Свои или чужие? Лесорубы или те же углежоги… Нет, точно не они: стука топора не слышно, воды поблизости нет, речной свежестью не пахнет. Индрика замедлилась, пригнулась, стараясь стать будто бы меньше и незаметнее, осторожно вынула из колчана стрелу и положила на тетиву… Прислушалась: среди шороха листвы, далёких трелей птиц и жужжания насекомых вдруг ясно услышала голос пани Янины. Дрожащий, на грани истерики, сорванный, но всё же громкий, полный какой-то отчаянной злости и яда… — Эй, содомит! А правда, что вы и с лошадьми тоже? Голос точно доносился из лагеря, но… Что происходит, что она там делает? И, главное, чей это лагерь? И тогда Индрика ужаснулась, разглядев среди зелени листвы и бурых стволов красные и жёлтые половецкие туники. Перед глазами встала недавняя картина: скалицкая мельница, трое или четверо половцев — и Тереза, прижатая ими к стене. Если бы Индрика не свистнула, призывая половецких лошадей, одну из которых украла, и не отвлекла кочевников, которые, как известно, лошадей чтили едва ли не как божеств и не могли позволить, чтобы какая-то девка их увела, Терезе бы не поздоровилось, мягко говоря… Она потом рассказывала, уже на ратаевской мельнице у Пешека, что одного из половцев смогла заколоть кинжалом, а потом сбежала, пока остальные пытались нагнать Индрику. И вот теперь подобная участь ждёт пани Янину… Если эти животные ещё не успели сделать то, о чём думала Индрика. Но нет, она разглядела, что девушка стояла привязанной к дереву, и одежда на ней была цела: пожалуй, шоссы и брэ сбили кочевников с толку, а обшитый шёлком пурпуэн и украшенный золотом худ натолкнули на мысль, что в их руки попала крайне ценная пленница, за которую можно получить неплохой выкуп… И которую надо бы вернуть в целости, чтобы выкуп не сократился вдвое, пойми её родственники, что девушка больше не девушка. Впрочем, мыслей половцев Индрика знать не могла и не хотела. Зато знала иное: пани Янину надо спасать. Это тебе не раненый кабан, тут нужно быть осторожнее и хитрее… Просто подойти к ней и развязать руки не получится, ибо один из половцев стоял слишком близко к Птичке, видимо, стерёг, пока другой обходил лагерь, неся караул. Индрика взмолилась Иисусу и всем святым, чтобы в этом лагере половцев оказалось только двое… Она решилась. Натянула тетиву, чей скрип всегда так ласкал ей ухо… Права на ошибку у неё не было, она должна, обязана с первого раза попасть в ближайшего половца и хотя бы ранить его… И, видимо, молитвы её были услышаны, ибо стрела вонзилась прямо в грудь кочевника, и на жёлтой тунике проступило красное пятно. Слава Богу, что он почему-то не надел доспехи, только высокий шлем! И Индрика что есть мочи побежала в лес, слыша позади себя резкую венгерскую ругань и новые крики пани Янины — слов не разбирала, но, кажется, её пытались поддержать… Стрелять половцев, будто зайцев на охоте, Индрике было не впервой — во время побега из Скалицы удалось убить парочку, и не то чтобы она сильно раскаивалась после этого, даже на исповедь идти не собиралась: не заслужили, твари, чтобы она терзалась из-за их убийства. Вот и сейчас, остановившись, стремительно развернувшись и пустив стрелу в догонявшего её второго половца, Индрика и глазом не моргнула, бровью не повела. Лишь равнодушно осмотрела труп, забрав немного грошей. Шлем бы ещё прихватила, продала бы броннику — сталь хорошая, крепкая, без вмятин и царапин, купец с радостью примет и даже торговаться не будет… Да только куда его класть? Большая сума в лагере осталась… Вернувшись к лагерю и убедившись, что половцев, слава Христу, и правда было только двое, Индрика развязала Янину, которую била истерика: слёзы текли по щекам, и хриплый, даже пугающий смех вырывался из горла, словно чахоточный кашель. Индрика не знала, что с ней такой делать, и поэтому молча ждала, пока та успокоится. Свою тирольку Янина где-то потеряла, а туго заплетённая коса её растрепалась, и светлые волосы падали на измазанное слезами и кровью лицо — Индрике вдруг захотелось отвести золотистую прядь ей за ухо и заодно коснуться её щеки, дабы хоть как-то попытаться утешить… Всё это было словно наваждение, забытье, полусон, потому что она, кажется, и правда это сделала. Зато Янина перестала смеяться и взглянула на Индрику с таким изумлением, как будто к ней сошла с небес сама Дева Мария. — Меня чуть не сожрали… — проронила пани всё тем же охрипшим, севшим от крика голосом. — Скорее чуть девственности не лишили, — вырвалась у Индрики злая, неуместная шутка: она ведь совсем недавно ясно осознавала, что этим половецким животным только того и подавай, а теперь ещё и острит об этом… Видимо, пережитое потрясение их обеих свело с ума, замутило разум и развязало им языки. — Эй, холопка! — искренне возмутилась Янина, но следом снова рассмеялась, уже не так безумно и пугающе, как прежде. — Спасибо, что выручила, Индри. Девушка опешила: Птичка впервые назвала её по имени. Не кузнечихой, не холопкой, не просто «эй, ты!», а Индри — так, как её родители назвали… Она округлила глаза от нового потрясения, но Янина помешала ей долго изумляться: вдруг зашипела и нагнулась, прижав ладонь к ноге, чуть повыше колена — пальцы тут же окрасились алым… Индрика присела рядом с ней, осторожно отвела руку (не преминув отметить, какая у Янины, несмотря на все обстоятельства, была нежная кожа…) и обнаружила глубокий кровоточащий порез. — Эта рана не слишком-то хорошо выглядит, пани… — проговорила она сосредоточенно. Тут же всплыли воспоминания, как в Тальмберге из неё извлекали половецкую стрелу: слава Христу, у Янины из ноги стрела не торчала, видимо, саблей рубанули… Однако обработать не помешает, хорошо, что Индрика ясно помнила — забудешь такое, — как пан Борек полил её ногу крепким самогоном, а после проталкивания стрелы насквозь и извлечения её с отломанным наконечником накрепко перевязал. До сих пор после этого действа Индрика чуть прихрамывала. Она бросилась к половецким сундукам, в одном так удачно обнаружила полупустую бутыль самогона, но обычных повязок-бинтов не нашла. Пришлось достать какую-то рубаху, молясь всем святым, чтобы та была неношеной или хотя бы просто стираной, и оторвать от неё рукав для перевязки. — Да, эта половецкая свинья меня задела немного… — бормотала та, пока Индрика поливала её рану самогоном. — А моя лошадь ускакала… — Янина даже огляделась с надеждой во всё ещё слезящихся глазах, как будто лошадь паслась тут где-нибудь поблизости и по первому же свисту была готова вернуться. — Тебе придётся меня как-нибудь доставить домой. Индрика кивнула. — Кто знает, сколько ещё лиходеев тут бродит… До заката они ковыляли к Ратае: подстреленные Индрикой зайцы остались гнить в лагере, припасы Янины — в седельных сумках сбежавшей лошади, а ещё пани уже на подходах к воротам Верхнего замка вдруг распереживалась за иные забытые в сундуках вещи. Как оказалось, в мужскую одежду она переоделась прямо в лесу, а шёлковое платье и суконный плащ оставила в лагере… Слава Богу, ей хватило ума не велеть Индрике за ними вернуться, однако Янина волновалась, что в этих шоссах, сапогах и пурпуэне её не пустят в Ратае, а отправят сразу к палачу на Висельный холм. Индрика не растерялась и отдала ей своё сюрко: без него к вечеру сделалось прохладно, но хоть Янина в нём выглядела поприличнее. — Я переодеваться мастерица, — сквозь боль посмеивалась она. — Ты думаешь, я это всё, — она указала на свой пурпуэн и шоссы, теперь уже прикрытые сюрко Индрики, — ради удобства надела? Видит Бог, юбка никак не мешает по зайцам стрелять, а у меня рванья вроде твоего, — Янина окинула взглядом чуть истрёпанное котарди девушки, — в сундуках пруд пруди. Не в шелках и золоте же в корчмы мне выбираться! Поэтому надеваю холопскую одежду — у служанок прошу поцелее и почище… Волосы под чепец, кольца снять от греха подальше… — Что же вы делаете в корчмах? — удивилась Индрика, поудобнее перехватывая её руку. — Мессы слушаю, — закатила глаза Янина и зашипела от боли, случайно наступив на раненую ногу. — Не строй из себя монашку, кузнечиха, я и тебя в корчме на рыночной площади частенько вижу. А раз ты меня не узнала, стало быть, мои переодевания и впрямь хороши. Мне это просто нравится, вот и всё. Только сегодня вот не повезло, что ты меня среди деревьев нашла… «Да наоборот повезло, — подумала Индрика, не решаясь сказать этого вслух и тем самым ещё сильнее разозлить пани, — ты же, дура проклятая, и так наверняка бы на половцев напоролась, и кто бы тогда твою задницу спасал…»