Имена

I know that you're only playin'

I hate it so much I love it

What would be the repercussions

If I let you inside me

It's so dangerous I want it

Guess you got me where you want me

I don't care that I'm addicted

(I-DLE — Oh my god)

По бледному небу разливалось ало-розовое марево летнего заката. В воздухе воцарилась лёгкая прохлада, что была так необходима после весьма жаркого дня, и приятный свежий ветерок охлаждал кожу, играл с многочисленными знамёнами и полотнищами палаток, шевелил высокие травы и кроны деревьев бескрайних лесов, что окружали Тальмберг. Индрика сидела на крупном бревне, накрытом сукном, и смотрела на одновременно такой далёкий и близкий замок. Тальмберг… То место, что приютило её после разгрома Скалицы, и теперь Индрика не могла оставить его в беде, бросить на произвол судьбы, позволив панам самим разбираться с захватом этого замка. Сердце сжималось от тоски, страха и опасений за пленённых Тотом отца — её настоящего отца, пана Радцига — и добрую пани Стефанию… Да, отчасти по её вине, из-за её доверчивости Тальбмерг оказался захвачен. Но ни Индрика, ни пан Дивиш не винили Стефанию. Сейчас, когда её жизнь в опасности, нельзя было даже думать о том, что если бы не она, то этого штурма сейчас бы не было. Кровь кипела в предчувствии сражения. Точнее, паны Дивиш и Гануш со своими военачальниками надеялись, что битвы удастся избежать, если Индрика с небольшим отрядом сможет тайно, тихо и бесшумно, не привлекая лишнего внимания противника, проникнуть в Тальмберг и спасти заложников. И всё же Индрика понимала: стоит ей сделать один лишний шаг, позволить себе один неосторожный вздох, и придётся браться за оружие. Тальмберг был заполнен людьми Тота, они стояли в дозоре на стенах, наводнили башни и двор, комнаты и коридоры… Будет трудно не попасться на глаза кому-то из них. И всё же Индрика была обязана попытаться — проникнуть в замок, спасти отца и Стефанию… И, по возможности, других пленников Тота, жертв обстоятельств и больших игр высокородных панов. Они-то уж точно не виноваты в том, что оказались в захваченном Тальмберге. Тайно проникнуть в замок и спасти заложников без боя и штурма предложил сотник Борек, но присоединиться к вылазке Индрика вызвалась сама. Конечно, её отговаривали: паны и так были недовольны, что она хвостом увивалась за их войском, «играла в солдатиков», как выразился Гануш, хотя все видели, что и польза от неё тоже была. Сбегать за лечебными травами или зельями к знахаркам, достать вдоволь пива и мяса — а о поразительных навыках Индрики в стрельбе из лука нынче знала едва ли не вся Богемия… Индрика готовила еду и ходила за ранеными, коих после Враника и неудачного первого штурма Тальбмерга оказалось предостаточно. И по-прежнему ей казалось, что всего этого было мало. Поэтому она и решила попробовать спасти пленных. А пан Дивиш, оглядев её с ног до головы, вдруг хмыкнул и сказал: — Девочка ты шустрая и юркая, как мышка. Думаю, и на стену по лестнице легко поднимешься, и в замке внимания врага не привлечёшь. Иди, — позволил он в конце концов, и у Индрики в груди разлилось приятное тепло, а губы невольно растянулись в слабой, усталой улыбке. И вот она сидела на бревне и ждала своего часа. Она спрятала все свои вещи в сундук, что стоял в её небольшой низкой палатке возле соломенного тюфяка, разложенного прямо на земле; оставила лишь небольшой кинжал на поясе да пару крошечных склянок с зельями, что могли бы ей пригодиться в бою. Подобрала ботинки помягче, наиболее бесшумные, и теперь думала, как ей быть с юбкой шерстяного коричневого котарди, не будет ли она мешать лезть по лестнице и бегать по стенам замка? — Индри! — раздался звонкий девичий голос прямо над Индрикой, и она резко поднялась, вздрогнув от неожиданности. Прямо возле неё стояла пани Янина, причём почти в том же самом облике, что и тогда, когда они случайно встретились в лесах неподалёку и славно поохотились… чуть было не став при этом жертвами половцев. На Птичке был мужской гамбезон светло-серого цвета, едва доходящий до середины бедра и целомудренно прикрывающий брэ, чёрные шоссы в едва заметную клетку, небольшие сапожки со шпорами и красная тиролька поверх золотых волос, что так красиво блестели в лучах заката. На плечи был накинут красный плащ, расшитый золотыми листочками на плечах, — он явно был призван скрывать неподобающую пани одежду, но Яна будто нарочно откинула его на спину, а не куталась в него, как было бы должно. И снова Индрика осознала, что любуется Яной, хотя это было чёрт знает как неуместно и глупо. Она чуть поклонилась и осмелилась спросить: — Чего вы тут забыли, пани? Смотрите, пан Гануш увидит — точно в монастырь отправит. — А он сам мне разрешил. — Яна скрестила руки на груди. — Я намедни сюда верхом и прискакала с небольшим отрядом из Ратае. И уезжать, как видишь, не собираюсь. Слышала, будет вылазка, пленников спасать пойдёте? Индрика кивнула. И нехорошее предчувствие зашевелилось в душе, словно рой разбуженных ос… — Ты присядь, Индри, — вдруг предложила Яна весёлым голосом, — в ногах правды нет. Нам давно пора поговорить, тебе не кажется? Они сели на всё то же бревно. Некоторое время провожали взглядом догорающий закат, что из ало-розового становился кроваво-красным, а небо стремительно темнело, словно на него пролили каплю чернил, а эта капля разрослась по пергаменту огромной кляксой… Очертания Тальмберга вдалеке становились всё менее отчётливыми, замок погружался во тьму и оттого казался ещё более неприступным и недосягаемым. — Возможно, мы умрём на этой вылазке, — вновь подала голос Яна, вздохнув. Она звучала на удивление серьёзно, даже чуть печально, да и сидела в позе, ничуть для неё не свойственной: немного ссутулившись, опустив голову и сцепив пальцы в замок. Волновалась, но отчего? Из-за грядущей вылазки? Или от того, что собиралась сказать Индрике? — А я так и не узнаю, как ты… — Она запнулась, подбирая слова. Индрика терпеливо ждала, глядя на неё так участливо, как только могла — лишь бы не надавить, лишь бы не вспугнуть эту певчую Птичку… — Как ты ко мне относишься после того вечера в купальне. Она договорила и отвернулась, словно боялась прочитать во взгляде и всём выражении лица Индрики то, что причинило бы ей боль. Равнодушие, насмешку, отторжение? Но, видит Бог, она бы не нашла там этого всего. Ибо Индрика улыбнулась тепло, с явным облегчением, что не ней пришлось начинать этот разговор, который они откладывали несколько недель и делали вид, что ничего не произошло. Или вообще думали друг про друга, что той хмельной ночи не помнят вовсе. — Я очень дорожу вами, пани, — постаравшись выразить мысль искренне и в то же время без лишних признаний, отозвалась Индрика. — Когда мы с вами встретились впервые, я и подумать не могла, что мы так… подружимся… Яна резко повернула голову, взгляд её горел так, что Индрика отшатнулась. Пани округлила глаза и зашипела — явно хотела кричать, но не желала, чтобы посторонние люди, наводнившие лагерь, услышали её слова: — Подружимся? Неужто подруги в одной бадье целуются и за титьки друг друга лапают? — ядовито ухмыльнулась она, подавшись вперёд, словно боясь, что Индрика её не расслышит. — Раз уж либо я, либо ты, либо мы обе сегодня головы сложить можем, говори прямо, Индри, — потребовала она. — Пани, успокойтесь, — попросила девушка, постаравшись успокоиться первой: выровнять дыхание, заставить пальцы не дрожать, словно у неё падучая, и не закусывать губы в волнении… Протянула руку, коснулась сначала пальцев Яны, заставив кулак разжаться, а затем провела ладонью до плеча. — Негоже так изводить себя перед столь важным делом. Я понимаю, умирать с нерешёнными вопросами в голове не хочется, но кто сказал, что нам помереть предстоит? — усмехнулась она, кивнув на далёкий Тальмберг. — Ежели вы на успех не надеетесь, то лучше не ходите. И пану Ганушу спокойнее, и мне. — Тебе? — закатила глаза Яна и повела плечом, но Индрика не убрала руки. — А тебе зачем за меня переживать, кузнечиха? — Неужто вы решили, что безразличны мне, коли я вас подругой назвала? — горячо произнесла Индрика. — Что ж, ежели хотите знать: я всё помню. Всю ту ночь помню, хоть и хмельная была. Просто очень удивилась… И с вас, и с себя… И вам, слышала, жениха пан Гануш подыскивает, и мне родители в Скалице парней присматривали, кто мог бы помочь отцовское дело продолжить. А тут мы с вами… Две девки, словно так и надо, словно Бог Содом и Гоморру в пепел не превратил однажды… Яна сдавленно рассмеялась, хотя видно было, что ей хотелось рассмеяться во весь голос. Индрика тоже усмехнулась, не понимая при этом, что так рассмешило пани Птичку. — Я давно поняла, что на девушек смотрю так, как прочие девушки смотрят на парней, — призналась она. — И тогда, в купальне… Я подумала… Мы могли бы… Мыльщицы-то понятно, они за гроши с кем хочешь готовы, это всё не то. А ты, Индри… — Яна вдруг положила руку на её колено и заулыбалась её светлее, словно солнце уже не зашло за горизонт, а продолжало озарять мир чудесным божьим светом. — Прошу, скажи прямо: тебе понравилось тогда? Или ты запомнила ту ночь как самое отвратительное событие в своей жизни? — Да что вы, пани! — изумилась Индрика, покачав головой. — Какое тут отвращение… Будь моя воля — вечно бы из той бадьи не вылезала. Лишь бы вы… вы там тоже были, — призналась она и, чувствуя, как краснеет, опустила голову. От смущения загорелись щёки и вновь задрожали руки, а в горле встал какой-то непонятный ком, помешавший договорить. В следующий миг она почувствовала пальцы Яны на своей щеке. Охотно подалась вперёд, но в последний миг осознала, что зря. Чуть закусила губу и сказала: — Ну не здесь же, пани. — Хмыкнула от радости, что они наконец всё обсудили и что так легко на душе стало от этой беседы. — Мало ли кто увидит. — Ты права. — Яна чуть потрепала Индрику по щеке и убрала руку. — Ладно, раз уж мы с тобой скоро должны на стену лезть, пойдём, я тебя переодену. С этими словами она встала с бревна, поправила шоссы, потянулась… Словно намеренно заставляла Индрику любоваться собой, своей точёной фигурой, которой, как ни странно, очень шла мужская одежда. — Зачем? — не поняла Индрика, вставая вслед за ней. — Я подол под пояс подоткну, и сойдёт… — Нет уж, ещё с лестницы свалишься и шею сломаешь, кто тогда твоего отца и пани Стефанию спасать будет? — Поймав испуганный взгляд Индрики, она хохотнула: — Да, я всё знаю, Гануш сказал, что пан Радциг — твой отец. Так что ты и не кузнечиха никакая вовсе, а тоже пани, по сути? — подмигнула она. — Ладно, пойдём. Как знала, вещи с собой взяла про запас. Шоссы тебе подберу и какую-нибудь курточку сверху, чтобы ты брэ перед мужиками не светила. *** Закат погас, и ночь накрыла Тальмберг — лишь редкие звёзды на небе и факелы в осадном лагере и самом замке слегка прорезали густую тьму. Кираса сотника Борека тускло мерцала в этом скупом свете, и Индрика, чтобы отвлечься от волнения, смотрела на эти крошечные блики, пляшущие на светлой начищенной стали. — Мы должны освободить заложников, чтобы лишить Тота преимущества, — говорил тем временем сотник Борек, прохаживаясь туда-сюда вдоль шеренги добровольцев. — Сейчас он держит их отдельно от своих людей, но так, чтобы они всегда находились под стражей. Мы всегда держали пленных в домике во внутреннем дворе замка рядом с конюшней, — вспомнил он, — поэтому полагаем, что пан Радциг и пани Стефания тоже находятся там. Индрика знала это место: именно в том домике ей выделили комнатку, когда она на краденой половецкой лошади прискакала в Тальмберг из Скалицы. До сих пор она с теплотой вспоминала эту крошечную спаленку, в которую едва помещались кровать и стол, и заодно радовалась, что без труда найдёт её, когда проникнет в замок. — А что если их прячут в башне или где-нибудь ещё? — спросила пани Янина, наклонив голову и скрестив руки на груди. Борек окинул её недоуменным взглядом, будто не понимал, откуда она здесь и какое имеет право подавать голос. Впрочем, многие мужчины тут этого не понимали, да и сама Индрика до сих пор гадала, почему ей самой вполне привычно и находиться в заполненном воинами лагере, и отправляться на эту опасную вылазку, а вот вид ошивающейся среди солдатни пани Янины отчего-то вызывает точащую душу тревогу. — Тогда нам придётся пойти к воротам и попытаться их открыть, — наконец ответил Борек. — Но так мы привлечём к себе излишнее внимание противника, поэтому мы должны действовать наверняка! А если они поднимут тревогу, мы немедленно уходим оттуда. Ясно? — И он взглянул на Индрику, будто у него были причины сомневаться в её осторожности. — И оставим их там? — не отступила она. — Лучше куча заложников, чем куча мертвецов, — напирал Борек. Не дав Индрике возразить — впрочем, возражать ей было нечем, — он вновь повернулся к Яне, что стояла рядом и выслушивала наставления сотника с таким лицом, будто была намерена нарушить каждое. — Пани, вы уверены, что хотите принять в этом участие? Та лишь пожала плечами: — Вполне! — И тихонько шепнула Индрике на ухо: — В конце концов, это ненамного сложнее, чем каждую ночь незаметно исчезать из замка Ратае и возвращаться обратно. Девушка коротко хохотнула, но, поймав тяжёлый взгляд сотника Борека, убрала улыбку и выровнялась, расправив плечи. Впрочем, и пан Дивиш с Ганушем, и сам Борек несколько часов назад сами пришли к выводу, что две ловкие, шустрые и увёртливые девушки в этой вылазке просто необходимы. Ведь не каждое дело стоит решать грубой силой, иногда нужны хитрость и смекалка, умение обвести врага вокруг пальца, быстрота и гибкость. Разумеется, паны переживали и за самих девушек, жизням которых угрожала опасность, и за успех всего дела, который вдруг оказался в их нежных (особенно у Индрики) руках. А они обе решили доказать, что переживания напрасны. — Да благословит Господь наш путь! — напоследок произнёс сотник Борек, и отряд с ним во главе нырнул в ночную вязкую мглу. *** Всё, что могло пойти не так, пошло не так. Нет, на стену они залезли без затруднений: первыми поднялись воины, дабы снять часовых; следом вскарабкались Индрика и Яна, обе в тёмной мужской одежде, с убранными волосами — и их обеих в полуночной тьме легко можно было принять за худощавых парней. Двое воинов сотника Борека остались на том же месте караулить, а девушки, с небольшим прикрытием, направились к лебёдке герсы: Индрика быстро и ловко вонзила кинжал в шею одного из стражников Тота, второго им с Яной общими усилиями удалось придушить. Сердце колотилось от страха и волнения, но руки её не дрогнули ни разу. Глаза со временем привыкли к кромешной тьме, и даже дождик, что вдруг начал накрапывать и покалывать лица, быстро перестал мешать и стал вполне привычным. Отряд прокрадывался по знакомым лестницам и коридорам, спускаясь во внутренний двор, освещённый добрым десятком факелов, и тут следовало быть наиболее осторожными: стоит хоть одному разбойнику выйти наружу из замка, и незваных гостей заметят… Индрика и Яна долго ждали за углом, у лестницы в главную башню Тальмберга, и лишь когда двор более-менее очистился от стражи, бросились бегом в домик за конюшней. Но ни пана Радцига, ни пани Стефании там не оказалось — лишь горстка пленённых простолюдинов, которые ничего не понимали и, разумеется, не знали, куда подевались благородные заложники. Яна тут же потащила Индрику назад, сетуя, что придётся вернуться с пустыми руками; Индрика сопротивлялась, не желая возвращаться в лагерь без отца и пани Стефании… Пока они судили да рядили, люди Тота подняли тревогу, и пришлось бежать — уже безо всякой осторожности и скрытности, как прежде. И не успели девушки покинуть стремительно наполняющийся людьми внутренний двор, как какой-то умелец-лучник метко выстрелил с верхнего этажа главной башни, и шальная стрела попала… Нет, это всё напоминало скорее пьяную байку какого-нибудь завсегдатая таверны, чем правду, но это было так: стрела прилетела Яне в ягодицу. Индрике пришлось тащить её прочь на своём горбу — впрочем, ей было не привыкать. В Тальмберге поднялся настоящий переполох: обнаруженные Индрикой крестьяне бросились бежать, какие-то мужики даже схватили топоры и головни, отбиваясь от стражников Тота, да и воины сотника Борека, что сопровождали девушек на стенах замка, тоже не оплошали и вступили в бой вовремя. Индрика что было сил сжимала свой кинжал, уже испивший сегодня людской крови, но применить его в сражении не могла: она была обязана вытащить из Тальмберга раненую Яну, что поначалу визжала от боли, а потом начала причитать прямо на ухо Индрике и умолять её быть аккуратнее, выражаясь такими забористыми словечками, что у любого сапожника или стражника-простолюдина завяли бы уши. Но в конце концов Яна вдруг заговорила как-то подозрительно спокойно: — Ещё не всё кончено, Индри. Мы освободим заложников и повесим этого ублюдка Иштвана. И потеряла сознание прямо в тот миг, когда Индрика передавала её в руки воина, чтобы спустить со стены. *** Индрика зашла в просторный светлый шатёр из золотисто-алого полотна и невольно замерла, озираясь: внутри было так много места, чем не могла похвастаться ни одна комната, в которых жила дочь кузнеца за всю свою жизнь. Большой подсвечник, стоявший на столе возле кровати, был заполнен свечами, и благоухающий воск капал на столешницу, оставляя жёлтые следы. Судя по всему, в этот воск были добавлены какие-то целебные травы, ибо запах стоял потрясающий, хотя со временем от него начинала кружиться голова. Индрика, сжимая в руках склянку с отваром календулы, которая её саму не раз поднимала на ноги, несмело подошла к кровати. Яна лежала на животе, накрытая тонким бежевым одеялом, и, кажется, спала. Её ресницы чуть подрагивали во сне, длинные распущенные волосы в беспорядке разметались по спине и подушке, а пальцы нервно сжимали грубую ткань наволочки. Интересно, эта девушка хоть когда-нибудь спит спокойно? Хоть одну ночь отстанут от неё кошмары и раны, которые она получает по глупости, строя из себя какую-то бравую валькирию из норманнских сказаний? Индрика даже на миг разозлилась на Яну, но сострадание и нежность вмиг погасили пламя этого гнева, и она присела на одно колено рядом с кроватью, осторожно проведя пальцем по щеке Птички, чтобы убрать с него прядь волос. Видимо, та спала не столь крепко и тут же открыла глаза… Сначала в них вспыхнуло недоумение, но затем Яна тепло улыбнулась. — Снова ты меня не бросаешь, Индри, — прошептала она. — Ходишь за мной, как мать родная. Что ты там принесла? — Календула вот, — растерялась Индрика, приподняв склянку с отваром. — Раны залечивает, в себя приводит. Будете? — Да меня уж залатали, — ухмыльнулась Яна, дёрнув головой назад. — Опять пан Гануш с лекарем ведут себя так, будто я помираю, хотя это всего лишь стрела в заднице, что тут смертельного? Не спорю, когда вытаскивали, было больно, но та половецкая сабля была похуже, чем эта венгерская стрела. Индрика кивнула, вспомнив и адскую боль, которую она сама испытала, когда из неё вытаскивали половецкую стрелу во дворе Тальмберга, и ту рану, что получила Яна на охоте, когда они наткнулись на двух половцев. Вместе и по отдельности они уже немало пережили, им было чем поделиться друг с другом и что вспомнить, а знакомы-то всего ничего… Она встала и поставила бутылочку с отваром календулы на стол. Голова немного кружилась от усталости, недосыпа и волнения; в ушах до сих пор звенело от яростного крика пана Гануша, что, естественно, был разгневан из-за ранения племянницы. Наорал он и на Яну, и на Индрику, и на тех людей, что сопровождали их во время вылазки в Тальмберг. И всё время думалось: если бы план не провалился, если бы пана Радцига и пани Стефанию удалось спасти, то рана Яны не разгневала бы пана Гануша… Наоборот, наверняка обрадовался бы, поздравив подопечную с боевым крещением. А так он угрожал то монастырём, то замужеством и лишением наследства, что вовсе не укрепляло подорванный дух Яны, хотя обычно, как она признавалась, злость опекуна её лишь веселила. Индрика вполне понимала её обиду. Всегда неприятно, когда тебя недооценивают и спускают в отхожее место все твои старания. — И вновь ты оказалась во всём лучше меня, — вдруг вздохнула Яна, словно прочитав её мысли. — Надо было тебе одной идти, может, без меня дело бы и выгорело… — Вы мне жизнь спасли! — посмела прервать её Индрика, строго поглядев на несчастную Птичку сверху вниз. — Если бы не вы, я бы точно побежала в панские покои искать отца и Стефанию… Тогда мне всё казалось неважным, в том числе и собственная жизнь, а сейчас я понимаю, как глупа была. А то, что вас ранили… Да с кем не бывает! — развела руками она. — Пан Гануш злится, потому что иначе свою любовь и беспокойство выражать не умеет, к тому же он мужик, природа у них такая — орать, чуть что. Мне кажется, хорошо, что мы вместе пошли. Мы с вами теперь уже неразлучны. И мне без вас никуда. После этих слов Яна уткнулась лицом в подушку, явно скрывая слёзы, и Индрика вздрогнула и замерла. Она не хотела заставлять её плакать, лишь искренне, от всего сердца сказала всё, что было на уме по поводу произошедшего. Но и не хотела она, чтобы Яна почувствовала себя ничтожной и ненужной, ибо она точно таковой не была. Да, вечно лезла в пекло, искала неприятности на свою задницу — и как раз на неё и нашла в этот раз… Рисковала то честью, то здоровьем, то жизнью, нарушала правила, выводила людей из себя и самовольничала как могла. Но будь она парнем, ей бы всё это сходило с рук. Или будь она простолюдинкой. Тогда определённо к этим капризам относились бы проще: Индрику-то никто не пригрозил в монастырь отправить после возвращения из Тальмберга, да и её скитанья по долине реки Сазавы особо никого не удивляли… Да, бывали и косые взгляды, и всякие оскорбительные выкрики в её сторону. Но не было той золотой клетки, в которой оказалась пани Янина. — Яна, — позвала её Индрика, присев на одно колено возле кровати. На ней снова было её шерстяное тёмное сюрко, и ноги чуть запутались в подоле: кто ж знал, что в длинных мужских шоссах окажется настолько удобно, что теперь юбка будет только мешать! — Яна, ну не плачь! Она погладила её по затылку, поразившись тому, какими мягкими оставались её волосы даже в условиях военного лагеря, когда помыть их особо некогда и негде. А что сказать, чтобы утешить подругу, Индрика не знала. — Иногда я тебе завидую, кузнечиха, — сквозь всхлипы послышался голос Яны, заглушённый подушкой. Одеяло чуть сползло с неё, обнажив едва прикрытое рукавом камизы плечо, и Индрика как-то машинально, не отдавая себе отчёта, тут же коснулась этого плеча, якобы чтобы поправить камизу, а на самом деле… — Нечему тут завидовать, пани, — покачала головой она. — Жизни такой, как у меня, врагу не пожелаешь, а тебе — тем паче. — Так вон ж ты какая! — вновь повернулась к ней лицом Яна, и Индрика волей-неволей отпрянула, всё же не ожидая увидеть слёз в её голубых глазах. — Со всем справляешься, всё в идеале выполняешь, тебя хоть за Святым Граалем посылай… А я что? Только посмешище… — И она в сердцах ударила рукой по подушке. — Зачем на меня равняться? — хмыкнула Индрика, уже не зная, как переубедить её. — Мы с тобой разные, пани, как Господь задумал, когда людей создавал. Что толку было б, если б все одинаковыми оказались? Тебе правительницей быть. — Она сжала руку Яны, переплетая их пальцы. — И, чует моё сердце, не из худших. Тебе на людей не всё равно, раз ты так помогать рвалась. Если что, за стенами отсиживаться не станешь, ибо храбрости тебе тоже не занимать. — Audentes fortuna juvat, — с усмешкой отозвалась Яна. Она отвела всё ещё заплаканные глаза, но лица в подушку больше не прятала. И руку из руки Индрики тоже не отняла, лишь осторожно перевернулась набок. И вдруг предложила: — Приляг со мной, Индри. Места тут немного, но мне хоть повеселее будет. Индрика сначала растерялась, но потом выполнила просьбу. Оказаться по одним одеялом с Яной было ещё волнительнее, чем разделять одну бадью. Они лежали очень близко друг к другу, ибо кровать была небольшой, и вскоре Индрике даже сделалось жарко, но она быстро перестала обращать на это внимание. Близость к Яне, явное ощущение её тёплой кожи рядом, её чуть резковатое от такого же волнения дыхание и взгляд, слегка мутный то ли из-за раны, то ли из-за того, что между их лицами почти не осталось расстояния… Пальцы Яны вдруг коснулись щеки Индрики, а та не заметила, как положила ладонь на её талию. В прошлый раз они обе были пьяны, и воспоминания возвращались к ним постепенно, принося скорее горечь и смущение, чем удовольствие. Теперь же… Теперь всё было чётко и ясно для каждой. Каждое прикосновение — к горящей щеке, к шее, на которой в волнении билась жилка, к талии и плечу, к спутанным волосам… Каждый взгляд — Индрика почувствовала немалое облегчение, когда поняла, что Яна больше не плачет, а в глазах её вместо глубокого разочарования в самой себе светится теплота и нежность… Сама она старалась отвечать ей тем же — и не заметила, как в конце концов их губы соприкоснулись, сначала несмело, а потом всё яростнее и жаднее… В вихре чувств они забыли обо всём, но, в отличие от той ночи в купальне, друг друга запомнили на этот раз поразительно хорошо.