Это точно по сценарию?

Неделя пролетела так быстро, что ни один из них толком не успел к этому привыкнуть.

      Ни к Вирджинии, ни к чужому языку, ни к графику тренировок, ни к тому, что на лёд нужно было вставать раньше, чем Петя дома.       В Питере у него было по две тренировки в сутки, около пяти дней в неделю. Иногда только утренняя, иногда только вечерняя.       Здесь же, Рафаэль решил показать им как каша дома пахнет.       Он назначил им по три тренировки, каждый день. Обусловился тем, что сейчас они здесь не учатся, только привыкают, и кроме как тренироваться им нечего делать.       В целом, так оно и было.       По утрам отнимать у себя лишние полчаса сна казалось чем‑то извращённым, но как только за окном зависал серый рассвет, Пётр уже знал: сегодня не тот день, чтобы откладывать.       Парень боролся сам с собой, пытаясь встать. Подъем с раннего ранья он с детства не любил, и царство Морфея никак не желали его отпускать сразу.       Он вставал, осторожно переступая через валяющиеся посреди коридора вещи, которые за ночь успевали «переехать» из комнаты Влада в зал, а из зала — под дверь его комнаты.       Казалось, будто кучерявый ночами бродит, как домовой, и решает, кому из вещей где жить, а кому — кочевать по углам.       Но Пётр знал, что друг просто не привык на новом месте, следовательно лунатит. Тяжело будет, когда они съедут от Рафаэля. — Встаёшь рано, как доброволец на военные сборы, — в дверях кухни появляется заспаный Влад, которого Петя разбудил стуком в дверь.       Влад проходит в кухню за стаканом воды. В горле такой сушняк, будто он либо марафон бежал, либо бухал пол ночи.       Гуменник сидит с видом «отъебитесь-от-меня» и пьет кофе, что недавно сделал. — Сейчас, если что, я тебя брошу у двери и поеду один. — говорит таким похуестическим тоном Петя, что Влад начинает верить. — Ты не посмеешь, — тут же бросался Парень, усаживаясь рядышком и укладывая голову на холодный стол, пока ещё не проснулся полностью. — Попробуй проверить, — пожимает плечами старший. Начинает шутить, значит всё-таки просыпается.       И каждый раз Влад всё‑таки выскакивал из дома, подгоняемый бибиканьем машины, в которой его ждут два мужчины, почти привыкшие к тому что он такой тормоз.       А выбегает он так, как будто за ним гналась вся Российская Федерация, которая решила, что его торможение — это возможность поймать его на одном месте и увезти обратно в свою страну.

      Каток стал для них почти домом.

Не в прямом смысле, потому что дом всё ещё оставался там — в квартире Петербурга, семейных обедах, смехе братьев, долгих разговорах с родителями за кухонным столом. Но в метафорическом смысле — да.       Когда Пётр заходил в холл арены, снимал рюкзак и чувствовал знакомый запах льда, в нём срабатывало что‑то такое, будто он только сейчас возвращался в настоящую реальность.       Сонливость тут же отступает, а желание тренироваться заряжает полностью.       И из-за этого тренировки постепенно становились частью ритуала. Не рутиной, нет. Они становятся частью жизни, частью ожидания что скоро всё у него будет и будет лучше.       Сначала — разминка, ОФП, растяжки и хореография. Потом элементы, повторения, падения, исправления, новые ошибки, снова падения, и затем — короткий разговор с Рафаэлем, который смотрел на них спокойно, но с лёгким одобрением, когда их возможности не просто вылетают из‑под контроля, а выстраиваются в живую, дышащую систему, возможную запустить как новый двигатель.       Хотя они и приехали с перелётом и усталостью, их тренер уже никак не намеревался давать им поблажек. Он был суров и требователен, но справедлив. — Всё в жизни — плюс-минус один элемент, заученое движения которое стимулирует жизнь, — говорил он, когда они выходили с тренировки, уставшие, но довольные. — Если вы не будете работать — тогда вы и не нужны.       Как ни странно, парней это заставляло работать ещё усерднее.       Пётр это давно знал. Влад считал, что это звучит как угроза, но тем не менее, соглашался.       Раздевалка постепенно превратилась в место, где они не просто переодевались, но и заодно узнавали друг друга.       Илья и Миша уже успели привыкнуть к тому, что после каждой тренировки в их мире появляются ещё два человека, которые тоже говорят на русском, и это не просто случайные новенькие, а фигуристы, с которыми всё равно придётся делить пространство и внимание.       Именно здесь начался медленный, но устойчивый коннект.       Михаил первым заметил: Влада невозможно было не полюбить, если провести с ним больше пяти минут. Парень говорил без остановки, шутил, нервничал, хихикал, иногда срывался на смех, когда кто‑то говорил обычную фразу, и при этом казался таким живым и искренним, что становилось теплее просто от его присутствия. — Ты вообще не устаёшь? — как‑то спросил он Влада, когда тот, ещё не успев переодеться, уже начал говорить о своих планах на будущее, о первой программе в новой стране, о том, как он хочет стать известным тут, но при этом не потерять себя. — Устаю, — отвечал тот, — но это не повод молчать, — и добавлял, — К тому же, я практикую твой русский, пока ты слушаешь меня.       Михаил хмыкнул, но улыбнулся. Он понимал, что Влад не просто «много говорит», а искренне интересуется жизнью других людей.       С каждым днём они проводили всё больше времени друг с другом. Не только на льду, но и в раздевалке, за обедом, после тренировок, пока Рафаэль расспрашивает их о самочувствии, о проблемах, о работе, об учебе (для Влада, он говорил что собирается поступать куда-то, как только волокиты с бумажками будет меньше) и о планах на будущее (это уже для всех).       Вечерами, когда они возвращались к дому тренера, там уже ждал кто‑то из спортсменов, кто‑то из тренеров, иногда новые лица, и все они собирались в зале, как в одном маленьком мирке, где смешиваются культуры, языки и характеры.              Михаил и Влад понемногу становились связующим звеном между Петром и Ильёй. — Ты просто его не понимаешь. — как‑то сказал Влад Илье, когда тот в очередной раз спрашивал, как, чёрт возьми, Пётр вообще может быть таким спокойным и как кучерявый его вообще терпит. — Я его вообще не понимаю, — буркнул Илья, глядя в сторону катка, где Петра уже не было. — Он не реагирует на давление, не кричит, не ругается… Вообще не реагирует на меня как такового.       Влад лишь улыбался. Потому что в этом и был его лучший друг. — Это и есть настоящий мужчина. — гордо выпячив грудь, сказал Влад и захихикал, получив раздраженный выдох от Ильи. — Ты хочешь сказать, что я не настоящий мужчина? — как-то уже безнадёжно говорит светловолосый, скрещивая руки на груди и прокручиваясь на коньках вокруг своей оси. — Немножко если. — смеялся Влад, понимая, что его ответ заставит Илью только больше взбеситься. Но последний, как ни странно, не отвечал.       Он только кривил рот и фиксировал взгляд на Владе, как будто кто‑то высказал правду, которую нельзя было сказать вслух.       Пётр видел в Илье долю искренности, а Илью Пётр просто бесит своим поведением. Но в этом была определённая связь.       Илья — живой, эмоциональный, дерзкий, любит, когда другие смотрят на него, как на звезду. Он любит, когда вокруг него шум, внимание, восхищение, когда кто‑то пытается подстроиться под него.       Пётр — спокойный, собраный, сдержанный, без лишнего внимания к себе. Он улыбается, но не демонстративно. Он шутит, иногда, но не для того, чтобы привлечь к себе внимание, а просто потому что есть повод.       Илья не любил, когда его не замечали. А Пётр, в свою очередь, любил, когда его оставляли в покое.       Поэтому их отношения быстро приняли форму «фейерической антипатии».       Они препирались друг с другом, подкалывали, оценивали и иногда ссорились, но почти никогда не превращали это в настоящую драму. — Ты сегодня аксель слишком близко к бортику делал. — как‑то заметил Пётр, когда Илья уже собирался уйти после тренировки. — Ты мне сейчас опять разбор хочешь делать? — фыркнул Малинин, не скрывая презрительного удивления. Его и бесило такое внимание, в ненужном русле, но в то же время подначивало. — Просто заметил, — ответил Пётр, — пожал плечами он, и как ни в чём не бывало ушёл.       Илья чуть скривился, но не стал спорить. Потому что, в глубине души, он знал: Пётр был прав.       А ещё Илья не знал, как реагировать на то, что этот человек, который его вообще «не вдохновляет» и «не очаровывает», ему всё же симпатизирует.       Дружба Миши и Влада постепенно становились связующим звеном между всеми четырьмя.       Каждый день после тренировки они сидели вместе, где‑то на лавочке, у края катка, либо в зале, либо в раздевалке, пили воду, обсуждали планы, шутки, проблемы. Иногда Илья присоединялся, но чаще всего он оставался сам по себе, наблюдая за ними. И они начинали привыкать к друг другу.       Михаил был спокойным, умным и немного дерзким. Влад — энергичным, жизнерадостным и иногда слишком откровенным.       Их дружба развивалась естественно, без лишнего давления. Они смеялись, спорили, иногда шутили над друг другом, но никогда не переходили границ.       С каждым днём их общение становилось всё глубже и живее. Они обсуждали не только тренировки, но и личные вопросы, мечты, страхи, планы на будущее.       Иногда они заходили слишком далеко, но всегда останавливались, потому что понимали, что их дружба важнее. Возможно, главный их фейл, но они поймут это чуть позже.

***

      Сначала это было просто шуткой.

      Илья в очередной раз пришёл домой к Татьяне и Роману, которые, как обычно, помимо распросов о тренировках, задавали ему вопросы о личной жизни. — Ты уже встречаешься с кем‑то? — спросил как-то между делом Роман, когда они сидели и ужинали       Мама смотрела на него с ожиданием, а Скорняков смотрел в тарелку, будто интересовался не его личной жизнью, а погодой. — Ну вы же знаете, что у меня нет времени, — сказал он, бросив на Татьяну многозначительный взгляд, — Я тренируюсь, серьёзно занят, вы же видите, как я загружен. — отвечал он тоном, не требующим возражений. — Но, может, у тебя уже есть кто‑то? — пожала плечами мама, отводя взгляд в тарелку, — Мы же видим, как ты смотришь на людей, как ты улыбаешься, как ты шутишь. Ильюш, у тебя глаза горят, ты явно влюблён. Ну нам то не ври. — Если бы я был с кем‑то, вы бы уже знали, — менее уверенно ответил он, продолжая есть, только лишь бы заняться чем-то, — Я не скрываю.       Однако, после этого разговора, его родители продолжали задавать те же вопросы снова и снова. И Илья не понимал, либо они слепые и видят то, чего не видит он, либо ему правда начал нравиться этот Пётр.       Однажды, когда Илья снова сидел на кухне, его мама снова спросила. — Ты уже нашёл кого-то? — в её тоне не было надежды, всё тот же интерес родной матери, что беспокоится о жизни сына.       Илья устало вздохнул. Он понимал, ответить «нет» — значит снова начать этот замкнутый круг. А ответить «да» — значит… Придумать какую-нибудь идею. — Да, — ответил он слишком быстро, для человека который только что размышлял, — Я… Мы вместе уже. — он начал будто оправдываться, выдумывая сроки, — Два месяца.       Татьяна замерла. Вот чего она не ожидала, так это даже не ответа, а «предательства» со стороны ребёнка. Два месяца? И он скрывал? — Да? И кто это счастливица? — завидев что сын раскрепастился в рассказах о своей личной жизни, она горела узнать кто же его спутница. А ложь. Ну будто она не врала своим родителям, так ведь?       Илья посмотрел на телефон, что лежал на подлокотнике кресла, в котором он сидел. В голове вдруг всплыл образ Петра. Того Петра, что слишком грациозно катал свои программы, кто-кто, но именно он правда умел и проживал их, как отдельную жизнь.       В голове всплыл именно тот Пётр, что улыбался. Но не ему, всему миру. И так легко, ненавязчиво шутил, что хотелось слушать только его.       Молчание затянулось, он понимал что раздумывать больше нельзя, и из головы сразу же вылетели все имена подруг, которые так или иначе могли ему помочь.       Родители, сидящие на диване, молча смотрели на него. Его молчание они расценивали как стеснение, мол, думает стоит ли говорить или нет.       А Илья невольно, в какой то степени безнадёжно, размышлял о фигуристе в любовном ключе. — Пётр, — из уст Ильи вырвалось чужое имя непроизвольно, просто потому что он думал о нём, и в этот момент с того же дивана спрыгнула его кошка. Наверное она почувствовала переживания своего хозяина и решила подойти к нему, но стук её лап будто заставил отмереть его и резко сказать это имя, — Пётр Гуменник… — понимая всю абсурдность ситуации, он всё равно сказал полное имя, осознавая как налажал.       Глаза обоих родителей расширились. Гуменник? Тот самый, о ком говорили все Российские новостные каналы?       Как бывшие фигуристы СССР, и так же сбежавшая оттуда пара, они имели привычку изучать новости о своей бывшей стране.       Обуславливая это спортивным интересом, потому что эта страна всегда славилась сильными спортсменами в любых категориях.       А как тренеры, они знали о нём ещё и с соревнований, потому что видили этого парнишку и его талант.       После переглядок взглядами, Роман первый разорвал тишину. — Пётр? — спросил он, убеждаясь точно ли то он услышал. — Да, — кивнул Илья, не в силах ещё что-то сказать. Голову тут же заполнили мысли о своей тупости и неудачных размышлениях.       Он знал, что если уже сказал об этом, Пётр — его парень, они будут спрашивать о нём, о том, как они познакомились, о том, как они проводят время вместе. Илья понимал, что ему придётся подыграть. И не имеяя большего выбора, он уже размышлял что сказать и пообещать старшему, ради согласия.

***

Лёд сегодня был слишком гладкий.

      Илья это чувствовал с первого же захода — ноги скользили чуть быстрее, чем нужно, прыжки получались резче, а приземления требовали больше контроля.       Он любил такие дни. В такие дни можно было либо сделать что-то идеально, либо разбиться к чертям.       Середины не дано. — Ты опять пытаешься убиться? — доносится со стороны борта, когда он проезжал мимо. Там стоял Миша, что уже закончил с тренировкой и сейчас о чем-то мило переговаривался с Владом.       Илья даже не обернулся, но сделал небольшой круг, возвращаясь к другу и снова проезжая мимо, чтобы просто ответить. — Я тренируюсь. — лаконично, слишком коротко для такого эмоционального человека как Илья.       Рядом стоящий Влад усмехнулся и покачал головой, он опёрся руками о бортики, начиная подкалывать Илью. Ну, чтоб жизнь малиной не казалась. — Если он сейчас упадёт, — говорит он, Мише Илья заходит на четверной риттбергер, — Я не буду делать вид, что не видел. Мой ор ничем не остановите.       Миша фыркает, чуть отворачивая голову в сторону. — Ты говоришь так, будто сам не падаешь с каждого второго флипа, — язвит Малинин, когда чисто приземлил прыжок, видимо заслышав чужой разговор. — Я хотя бы когда падаю не готов разбить голову об лёд. — парирует Влад, видя с каким остервенением тот глотает воду из бутылки, что протянул ему Шайдоров. Лишь бы на него не выплюнул. — Помочь? Я и без прыжков тебе голову разобью. — в привычном, чуть завышеном и угрожающем тоне, говорит он, кидая бутылку в руки другу. — Вау. Поддержка уровня сборной. — Миша посмеивается, ловко подхватывая бутылку, — Не переживай, — говорит он, — Если ты разобьёшься, мы скажем, что ты был талантливый. — Илья бросает на него чуть осуждающий взгляд, Влад явно плохо влияет на Шайдорова. — Ключевое слово — «был». — добавляет Влад, начиная улыбаться в своей манере, чуть наклоняя голову.       Малинин цокает, закатывая глаза. У него и так думы не думаются, а тут еще эти со своими подъебами. — Вы двое вообще зачем здесь? — спрашивает он, слегка крутясь вокруг себя, давая телу отдохнуть. — Наблюдаем, — пожимает плечами Миша, — Это бесплатно и весело. Некоторые состояния отдают, лишь бы тебя увидеть, а нам такая халява. — Особенно момент, где ты делаешь вид, что тебе «никто не интересен», — добавляет от себя Влад, чуть толкая Мишу в плечо, чтобы тот понял.       И он понял.       Илья уже собирается ответить, но по законам судьбы в этот момент на лёд выходит Пётр. И, как назло, сразу едет в центр, начиная делать какие то упражнения руками.       Спокойный, собранный, будто весь этот шум вокруг него вообще не касается. Он коротко кивает тренеру и начинает катать, разогреваясь. — О, началооось. — тихо говорит Миша, ловя взгляд Ильи, что уже смотрел на Петра. — Что? — Илья делает вид, что не понимает. Он еле отворачивает голову, смотря на казаха и ожидая ответа. Во взгляде уже нет ни усталости, ни злости. Только живой, неподдельный интерес. — Ты сейчас опять будешь на него смотреть. — он кивает на середину катка, и играет бровями как самая настоящая сваха. — Я не…— — Уже смотришь. — перебивает его Дикиджи, улыбаясь как последняя язва со взглядом «а я вижу, а я всё знаю».       Илья резко отворачивается. На лице хочет появиться улыбка, но он сжимает челюсти до боли в скулах. — Я оцениваю. — буркнул он, смотря себе в ноги. — Конечно, — с явным сарказмом говорит Миша, не веря не единому слову. — Очень профессиональная оценка со взглядом «почему ты существуешь, если всё ещё не мой».       Илья игнорирует их и отталкивается от борта, снова уходя в прокат.       Но теперь концентрация уже не та.       Потому что Пётр рядом. И потому что он, как обычно, катается так, будто всё легко.       Это раздражает.       Очень.

***

— Это была плохая идея. — говорит Илья вслух, смотря в экран телефона и видя сообщения Отца. Father Ilya, Tatiana has already told us everything. Ilya really wants to see this Peter of your and decided to have a family dinner. Can you come back tomorrow? I'll text you at what time. refusals are not accepted       Последнее сообщение явно писал не Шейн, потому что эта манера указывать присуща только Илье, то бишь его родному отцу.       Он не открывал чат с ним, лишь перечитывал всплывшие уведомления уже раз пятый.       Их зовут уже знакомиться, а он ещё даже не сообщил об их «отношениях» Петру. Блять, честно, измену проще объяснить. — Ты ещё не сказал, какая именно. — отвечает Миша, тоже не отрываясь от своего телефона. Он печатал очередное сообщение Владу, и Илью это бесило. Они разошлись буквально 15 минут назад, что уже успело такого случиться?       И да, он не рассматривает того варианта, в котором тем просто нравится разговаривать. О чем можно говорить сутки на пролёт? Они находятся рядом почти каждый день по 15 часов из 24. Ещё и переписываться успевают.       Эти двое сидят в раздевалке после тренировки. Влад, как упомянулось ранее, уже ушёл, сославшись на «более важные дела, чем наблюдать за вашими драмами», явно понимая что Илье надо выговориться. Его внешний вид говорил это сам за себя. — Я сказал семье, что у меня есть парень. — без предисловий заявляет Малинин, выключая осточертевший для него гаджет и убирая его.       Илья потом напишет, что у них тренировка и они не смогут завтра. Но долго это не продлится.       Миша резко поднимает голову. Его глаза тут же расширяются, от услышаного. И сам не понимает чему удивлён больше.       Тем что он соврал, или нет, своим родителям об отношениях. Тем, что в контексте идёт речь о парне. Или вообще тем, что он не в курсе подробностей. — Ты… ЧТО??! КАКИЕ ОТНОШЕНИЯ ИЛЬЯ?! — Шайдорова прорывает, и такой любимый ему телефон тут же отправляется в карман на неопределённый срок.       Тут дело явно повеселее чем мемы, что скидывает Влад. Хотя, то что сейчас скажет Илья, явно будет в их личке мелькать неединожды. — Мне надоело, — Илья упирается руками в колени и закрывает лицо руками, морщась, — Каждый раз одно и то же. Вопросы, намёки… Я просто сказал, что встречаюсь. — И? Причем тут вообще парень?! — вскидывается он, брови тут же уже становятся ближе к линии роста волос, а тон такой, будто Миша прямо сейчас будет пытать его. — И теперь они хотят с ним познакомиться. — предпочитая не отвечать на второй вопрос, говорит ему Илья. Голос жалкий и приглушенный, сам же он будто сжался в комочек.       Миша качает головой. Губы тут же сжимаются в тонкую линию, но он же будто поубавил пыл первой реакции. — Это не просто плохая идея, — говорит он, наблюдая за другом, — Это катастрофа. — Спасибо за поддержку. — вздыхает Илья, убирая пальцы с глаз, оставляя руки закрывать нос и рот. Взгляд стеклянных глаз тут же упирается в пол. — Пожалуйста, — чуть усмехается он, качая головой, — А кто этот несчастный? — всё-таки повторяет он свой вопрос, меняя формулировку.       Илья молчит. Он медленно поворачивает жалобный взгляд на Мишу, молча давая ответ.       Михаил щурится. Брови, что недавно готовы были уйти к линии роста волос, хмурятся к переносице от осознания степени трешовости ситуации. — Нет… — качает он головой в отрицании, надеясь что он такой дегенерат и не понял что друг имел ввиду.       Илья не отвечает. Но глаза, в которых сейчас царит вселенская тоска говорят за него. — Нет, — повторяет он, имея ещё небольшую крупицу надежды, — Только не говори, что… — Пётр. — он перебивает его, говоря это злополучное имя и вновь Отворачиваясь.       Шайдоров тяжело выдыхает, прокручивая в голове услышанное.       А потом… На лице Миши проявляется слабая улыбка, сменяющаяся той, что теперь во весь рот и начинает смеяться. — Ты издеваешься. — говорит Илья, хмурясь и закрывая глаза от безнадежности. — Это первое имя, которое пришло тебе в голову?! — сквозь смех говорит он, начиная прикрывать рот рукой и отворачиваться, — Из всех людей?! — он почти задыхается от того, что пытается хоть чуть-чуть сдержать смех, — Ты выбрал именно его?! — Я не выбирал! — неубедительно отпирается Илья, толкнув друга коленом в бедро. — Ты буквально выбрал его из всех своих знакомых. — приперается Миша, говоря факт, который Илья не хотел воспринимать.       Илья раздражённо проводит рукой по волосам. Он выглядит слишком жалко, и Миша старается успокоиться. — Мне нужно просто… договориться с ним. На пару дней. Сыграть… — озвучивает он свой план в слух, не надеясь на его реализацию.       Миша вытирает слезки в уголках глаз и вдруг смотрит на него так, будто оценивает уровень безумия. — Ты понимаешь, что он тебя терпеть не может? По крайней мере в пространстве диаметром пять метров. — говорит он очевидную, но безумно горькую правду. — Это взаимно. — не поддаётся на провокации он, потирая пальцами виски. — Отличная база для отношений. — говорит темноволосый и встаёт, похлопав друга по плечу.       Илья встаёт следом, не желая оставаться тут одному. — Я серьёзно. — Я тоже, — парирует казах, — Это худшая идея, которую ты когда-либо придумывал. Хотя, что-то подсказывает мне, что ты в тот момент не думал.       Илья уже направляется к выходу, желая первый выйти отсюда. — Я справлюсь… — неубедительно говорит он, себе или Мише — не понятно. — Конечно, — с напускной серьёзностью говорит Шайдоров ему в спину, — Ты всегда справляешься. Особенно с вещами, которые потом превращаются в полный хаос.