The coffin of Andy and Leyley

С экрана надрывался какой-то дурацкий сериал. Эндрю лежал, развалившись на продавленном диване, и пялился в потолок, где серой змеёй шла трещина. В комнате стоял полумрак, только мерцание телевизора да полоска света из приоткрытой двери в коридор. Пахло пылью, застарелым табачным дымом и дешёвым винищем, которое Эшли цедила уже целый час. Он скосил глаза. Она сидела развалившись в кресле, с бокалом в руке. Даже в этом скудном свете было видно, что футболка на ней несвежая. — Не многовато ли для субботнего вечера? — протянул он, не повернув головы. — Или дно бутылки уже маячит? Второй вариант вероятнее. — Ой, блядь, началось занудство, — Эшли даже не взглянула на него, уставившись в экран, где какая-то девица в вечернем платье закатывала истерику своему бойфренду. Она сделала глоток прямо из горлышка — бокал так и остался стоять на подлокотнике, забытый и ненужный. — Тебе-то какое дело? Продолжай страдать на диване, я тебе мешаю, что ли?..  Что ты, продолжай, не отвлекайся, у тебя же так хорошо получается. Можешь на коврике продолжить... Она снова приложилась к бутылке, обвела взглядом комнату: продавленный диван, пепельница, полная окурков, его растянутая футболка с дыркой на вороте. — Пиздец, конечно... но мне это даже нравится. Почти как в пентхаусе. Будешь дальше морали читать, диванный эксперт, или присоединишься? — она качнула бутылкой в его сторону. — Вдвоём веселее. Хотя куда уж веселее, да? Прям вечеринка мечты. Эндрю медленно сел. Старая пружина жалобно скрипнула под ним, вгоняя в тишину ещё один гвоздь убожества. — «Мешаю, что ли?» — передразнил он, игнорируя колкость про коврик. — Нет, блядь, украшаешь. Как те цветы в горшках, что забыли полить месяц назад. Он спустил ноги на пол. Взял с журнального столика — заваленного старыми чеками и пустыми пачками из-под сигарет — свою помятую пачку. Выудил одну сигарету. — Морали читать? С хуя ли? — он прикурил, на секунду осветив зажигалкой лицо — такое же бледное и усталое, как у неё. Выпустил дым в потолок, провожая взглядом серую струйку. — Я просто жду, когда в этом «пентхаусе» горячую воду дадут. Или зарплату, да хоть что-нибудь. Он издал короткий сухой смешок, похожий на кашель. — Ага. Ещё скажи, что мы слишком круто живём. Охранники из супермаркета и бабки на лавке обзавидуются. Эндрю встал, потянулся так, что хрустнуло в пояснице, и в два шага преодолел расстояние до её кресла. Нависнув над ней, вынул бутылку из слабых пальцев. Сделал глоток. Вино было тёплое и приторное, что аж зубы свело. Вернул бутылку обратно — прямо в руку. — Не бухти. И так тошно. Эшли вжалась в спинку кресла и скрестила руки на груди продолжая сверлить взглядом, но бутылку взяла. Сделала глоток не протерев горлышко. — От тебя уже весь диван просел. Предсмертный писк издал, — она вдруг коротко хохотнула, поставила бутылку на пол и, перебравшись на диван, закинула ноги прямо ему на колени. Холодные ступни упёрлись в его бедро. — Ахахахах! Да я единственная тут, кто создаёт хоть какой-то уют в этом доме. Без меня он давно был бы как зона отчуждения! А это значит, что всё только благодаря МНЕ! Она демонстративно и наигранно вздохнула, закатив глаза к потолку, и продолжила: — Боже, ты можешь сказать спасибо за то, что уже имеем, нет? Нас не ищут копы, и мы имеем крышу над головой, а не спим на лавочке. Воду можно подогреть, а вообще — привыкай к холодной. Не переживай, я всегда тебя согрею после, мой милый Энди, — хехехе. Она прищурилась и улыбнулась кривой улыбкой, задрав нос кверху. Эндрю дёрнул ногой, когда она закинула на него свои холодные культи, но сбрасывать не стал. Только поморщился, глядя на экран, где теперь шла реклама какого-то чудо-шампуня от перхоти. — Уют, — процедил он сквозь зубы, стряхивая пепел мимо пепельницы, прямо на пол. — Ага. Очень уютно, когда в раковине плесень уже в шахматы играет, а из еды только просрочка, которая хер знает сколько лежит в морозилке... тогда да. Ты у нас просто богиня домашнего очага. Зевс в юбке. Он вдохнул и задержал дыхание на секунду, пока она закатывала глаза. Её слащавый тон в конце заставил его поперхнуться дымом. — Спасибо тебе моя дорогая хозяюшка— сказал он тихо и без всякого выражения. — Спасибо тебе, Эшли. За то, что я могу подогреть воду в кастрюле. За то, что копы пока не оценили наш дизайнерский ремонт. За то, что в зоне отчуждения на одну плесень меньше. Ты ж моя ебучая фея! — Согреешь меня? Не перельсти себе. — он покосился на неё, как на сумасшедшую. — Ну-ну. У тебя самой руки как у покойника. Вечно ледяные. Согреешь... Ты о себе-то позаботься для начала, балда. Эндрю снова уставился в телевизор, но его пальцы не машинально легли на её ногу. Эшли уставилась сначала на брата, потом на экран. За окном уже совсем стемнело, синий свет от телевизора скакал по их силуэтам, раздражая глаза от чего невольно прикрывались. — Сука, возьми пепельницу! Хули ты на пол встряхиваешь?! — она резким движением убрала ноги и отодвинулась дальше по дивану. Положила голову на спинку, поджав колени к груди. — Я хотя бы пытаюсь для нас двоих что-то сделать! Конечно, мой труд не виден, когда такая свинья, как ты, его только портит! Никакого спасибо в твоём тоне нет, скотина!! Ты это говоришь только для того, чтобы я заткнулась, а сам всё засираешь вокруг! Эндрю хмыкнул. Даже не посмотрел в её сторону. Вместо этого он медленно, демонстративно, взял с подлокотника забытый бокал с мутным налётом старого вина, и аккуратно поставил его на пол. — Вот. Теперь это пепельница. Дизайнерское решение. Интеллигентно, блядь. Он стряхнул пепел в бокал. Стекло тихо звякнуло. Эндрю покосился на её поджатые ноги. — Я ещё покажу тебе настоящую свинью, если ты оочень напросишься, Эшли! Свиньи, знаешь ли, в грязи не гадят. Я устал, Эш. Очень устал. Он поднялся. Обошёл диван и, даже не глядя на окно, с усилием дёрнул ручку, захлопывая створку. В комнате сразу стало на градус тише, исчез шум далёкой трассы и лай дворовых собак. Эндрю снова сел, но на этот раз ближе. Почти касаясь бедром её ступней. — Ты видишь свой труд? — спросил он тихо, глядя не на неё, а на экран, где рекламу сменила заставка вечерних новостей. — И чему ты рада? Что пол подметён? Что труп в ванной наконец перестал вонять? Я это безмерно ценю. Честно ценю. Очень даже.. Без этого трупа наш завтрак был бы слишком пресным. Эшли резко выдернула ногу из-под его ладони, будто обожглась. Бутылка, стоявшая на полу у ножки дивана, покачнулась и с глухим стуком завалилась набок. Тёмно-красная лужица растеклась по линолеуму, впитываясь в пол. — Устал он... — выплюнула она, поднимаясь с дивана рывком, от которого старая пружина жалобно взвизгнула. Футболка задралась, открывая полоску бледного живота. — Ты, блядь, устал?! А я, по-твоему, на курорте тут? В спа-салоне «Зажопинск»? Массаж лица с утра делаю сигаретным дымом, а обёртывание из не стиранного белья! Она сделала шаг в сторону — босая пятка хрустнула по осколку, что валялся здесь уже третью неделю после того случая с пивной кружкой. Боль пронзила ступню, но она не издала ни звука, только вздрогнула, одними плечами. Её взгляд упал на бокал, куда он только что стряхивал пепел. Пепел всё ещё лежал на дне — серый, невесомый, смешанный с каплей недопитого. Эшли схватила бокал. Пальцы сомкнулись на холодном стекле, и она швырнула его в стену через всю комнату, вкладывая в бросок всё напряжение скрученных плеч. Бокал пролетел метра полтора. Ударился о бетонную стену над телевизором, именно туда, где отслаивались старые обои и темнело пятно сырости. Раздался звон разлетающегося стекла, а потом глухой гул. Осколки брызнули веером по линолеуму: одни закатились под диван, другие  под тумбочку, третьи остались лежать на виду, ловя синий свет от телевизора. Самый крупный осколок, донце с ножкой,  покатился по полу, описал полукруг и замер у её босой ступни, рядом с каплей крови от пореза. — Эндрю, я заебалась за тобой подгребать тут всё! Ты невыносим!! — она нависла над ним, вцепившись в спинку дивана. Волосы упали вперёд, закрывая лицо, и он видел её перекошенный рот. Пахло от неё вином и гелем для душа с вишней — сладкий запах, режущий ноздри. Грудь вздымалась часто, неровно. — Я тут только всё убрала, и ты пришёл, и всё засрал: сначала грязной обувью, потом пеплом, а теперь из-за тебя осколки везде! Ты сам давно был в душе!? Ха-ха-ха, да от тебя несёт за километр как от помойного пса! Ты приходишь сюда, ложишься на этот сраный диван, смотришь в потолок и но-о-оешь! «Я устал, сестричка! Очень устал!» — она скривилась, пародируя его интонацию, голос сорвался на фальцет, зазвенев, как то самое стекло. — Я?! Ты думаешь, я тут целый день ничего не делаю для НАС? С пустым холодильником и твоим ебучим равнодушием! Ты хоть раз спросил, как у меня дела? Спросил?! Я не помню ни одного раза за эту неделю!! Эшли перевела дыхание — рваное, со свистом, словно воздух царапал горло, — и продолжила, не давая ему вставить ни единого слова: — Ты эгоист, Эндрю. Ты, блядь, конечный эгоист. Весь такой благородный — «я ради неё, я всё для неё», — она снова скривилась, передразнивая. — А на деле что? Приползаешь домой, от тебя воняет как от дворового пса, ты бубнишь про «устал» и ложишься лицом в подушку в обуви. Не можешь неделю разуться. Ради меня? Ну да-а-а. Конечно. Хуй там плавал. Чтобы совесть не жрала, о великомученик Эндрю, блядь! Она выпрямилась и пошла на кухню. По пути пнула осколок бокала — тот зазвенел, укатываясь под тумбочку. — Я смотрю ты дверь на балкон захлопнул, — бросила она через плечо, уже скрывшись в дверном проёме. — Заботливый какой. А то, что мне дышать нечем пока мы тут торчим, ты не подумал? А то, что я тут задыхаюсь который год, сука, задыхаюсь и тебе насрать!? Ха-ха-ха, ну как всегда. Ну так и мне насрать на тебя ублюдка! Хлопнула дверца шкафчика. Звякнул стакан, она наливала воду, а может, искала, что бы ещё разбить. Эндрю сидел неподвижно. Даже когда осколки бокала брызнули по полу, даже когда один чиркнул по голени, оставив тонкую красную полоску. Только челюсть сжалась так, что на скулах заходили желваки, а костяшки рук побелели. Он медленно встал. Оглядел поле боя: лужу вина, россыпь стекла, своё отражение в чёрном экране телевизора — реклама давно кончилась, и теперь экран просто мерцал синим. Что-то перемкнуло. Он пошёл на кухню. Остановился в дверном проёме, глядя на неё. В одной руке дымящаяся сигарета, другой она шарила по полкам. В тусклом свете лампочки без плафона её тень металась по облупленным стенам. — Ты закончила? — спросил он. Голос был ровный. Слишком ровный. Таким говорят с буйными пациентами или с особо тупыми клиентами. — Или мне подождать, пока ты ещё что-нибудь разъебёшь? Может, телевизор? Или зеркало в ванной? На счастье. Он сделал шаг. Половица скрипнула. Ещё шаг. — Ты спросила, когда я последний раз был в душе. Отвечаю: вчера. В холодной воде, которую ты, мать твою, «подогрела» тем, что спустила наши деньги на вино. Ой, забыл, как у тебя дела, Эшли? Даже такой грубиян как я неожиданно стал на путь исправления. Эндрю подошёл вплотную. От него пахло потом, старой тканью и сигаретами. Он был похож на человека, который стоит на краю ямы и раздумывает: прыгнуть или столкнуть. Протянуть бы руку, взять с полки стакан, из которого она пила.. и засунуть поглубже в глотку... — Ты хочешь, чтобы я спросил? Готово, так тебе станет легче? Ты расскажешь, как тебе хреново, и мы оба почувствуем себя говном, а завтра проснёмся и я снова уйду на работу, снова в этот сраный цирк. Что изменится? Он взял тряпку с края раковины, застиранную, серую и сунул ей в руку. — Или давай я угадаю. У тебя были грандиозные планы: помыть пол, приготовить ужин из ничего, найти смысл жизни в пустом холодильнике. Но ничего не вышло. Пиздец, да? А теперь ты орёшь на меня, потому что я не оценил. Не похвалил самого дорого человека на всем свете, и не сказал: «О, Эшли, спасибо, что ты убрала этот пиздец ценой своего здоровья, что бы я без тебя делал». Он развёл руками. Эндрю отвернулся. Открыл холодильник – тот осветил его усталое лицо мертвенным белым светом. Внутри сиротливо лежала половина луковицы, помидор и банка просроченного майонеза. Закрыл дверцу. — Пойду я. За хлебом. Или повешусь. Он шагнул в коридор к входной двери. Эшли смотрела на тряпку, которую он сунул ей в руку. Смотрела долго, будто видела её впервые. Старая, с застиранными краями. Как и всё в этой квартире. Как всё, никому не нужное и богом забытое.. — Стоять, — сказала она тихо. А потом громче, с визгом: — СТОЯТЬ, я сказала! Тряпка полетела в раковину с мокрым шлепком. Эшли рванулась за ним, схватила за рукав футболки, дёрнула на себя. Ткань затрещала, но выдержала. — Ты куда собрался, мать твою?! За хлебом? За хлебом, блядь?! — она смотрела на него снизу вверх, но так, будто это она на голову выше. В глазах стояли слёзы. — Ты никуда не уйдёшь пока не приведешь всё в порядок, Грейвс!! Не смей оставлять меня тут с этими осколками, и лужей вина, и тараканами. Ты не оставишь меня одну тем более после всего того, что... Она задохнулась, подбирая слово. Пальцы, вцепившиеся в рукав, побелели. — Ты иначе не слышишь! Ты приходишь, ложишься, смотришь в потолок и всё! День закончился, вот он, герой нашего времени! Да ты постоянно только здесь всё и портишь... Я устала стараться ради нас двоих в этой дыре! Она отпустила рукав. Отошла на шаг. Провела ладонью по лицу, размазывая капли вина и что-то ещё, может, слёзы, может, она сама не разбирала. Свет от телевизора всё ещё горел в соседней комнате. И вдруг она заржала. Истерически, страшно, запрокинув голову так, что стала видна бьющаяся жилка на шее. — Повесится он! Ты даже повеситься нормально не сможешь без меня, Эндрю! Мыла недостаточно натрёшь — и будешь мучительно подыхать, вспоминая меня! ХАХАХАХ! Смех оборвался так же резко, как начался. Она вцепилась руками в его футболку, притянула к себе и уставилась на него распахнутыми, дикими глазами. — Ты гвоздь в стену не вобьёшь. НЕ СМЕЙ ОТ МЕНЯ УХОДИТЬ. У нас и гвоздя-то нет. И стены тончайшее дерьмо. Развалится всё к ебаной матери... Не смей сейчас уходить. Одной рукой она выхватила ключи из его кармана и демонстративно засунула себе в карман. — Нет. Ты сейчас вообще ни в чём не прав! Я сидела, смотрела в стену, пила вино и ждала тебя. Последние силы потратила на уборку этого гнезда. И ты пришёл, сказал, что устал, и лёг на диван. И даже не посмотрел на меня. Даже не... — голос сорвался. Она замолчала на секунду. — Даже не спросил, чего я хочу. ТЕБЕ ПЛЕВАТЬ НА МЕНЯ И НА НАС. Она подняла глаза — красные, злые, усталые. — Не смей от меня уходить. Без меня ты никто. Я хочу, чтобы ты был здесь. Со мной. Кроме меня, ты никому не нужен... Хах... Даже матери родной... Этой потаскухе тем более... А как же Нина? Сама виновата, что полезла... Ты мой Эндрю. И я не позволю тебе уй~... Когда она выплюнула имя Нины — вот тут его прорвало. Эндрю сгрёб её за плечи. Жёстко. До хруста ткани. Развернул и впечатал спиной в стену с облупившейся краской и трещиной. В коридоре было темно, только полоска синего света из комнаты падала на пол, но он видел её лицо. — ЗАТКНИСЬ! — рявкнул он, и его голос перекрыл всё: и телевизор, и шум воды в трубах, и её истерику. Ладонь ударила по стене рядом с её головой. Штукатурка посыпалась крошкой на их плечи. — Хватит! Ты меня слышишь?! ХВАТИТ! — он не кричал. Он рычал, и рык шёл откуда-то из глубины, из самого гнилого нутра. — Ты думаешь, я ухожу?! Думаешь, я могу уйти?! КУДА?! КУДА Я ПОЙДУ, ЭШЛИ?! У МЕНЯ НЕТ НИЧЕГО, КРОМЕ ЭТОЙ СРАНОЙ КВАРТИРЫ И ТЕБЯ! Он схватил её за подбородок, заставляя смотреть прямо в глаза. Пальцы дрожали не от слабости, от напряжения. — Ты говоришь, меня нет?! Да я ВЕСЬ здесь! Каждую секунду! Я жру твой пиздец на завтрак, обед и ужин! Я НЕ МОГУ без тебя, дура ты малолетняя! Не могу и ненавижу себя за это! Он отстранился на пару сантиметров. Секунду назад костяшки хрустнули, на штукатурке осталось тёмное пятно. Кожа на указательном и среднем пальцах лопнула, горячая кровь засочилась, закапала на линолеум — кап-кап-кап в тишине коридора. Он не почувствовал боли из-за адреналина — Ты про Нину... Про Нину, да?! Ты думаешь, я о ней вспоминаю?! Да я имя её забыл через минуту после того, как ты... — он осёкся. Зажмурился. Выдохнул. —   С самого начала.... Ты. Я...  Я с самого детства с тобой нянчусь и света белого не вижу! Он снова вжал её к стену, но на этот раз без удара. Просто держал. Приблизился к уху, оолос упал до хриплого шёпота: — Ты хочешь, чтобы я спросил, чего ты хочешь? Хорошо. Я спрашиваю ещё раз. Чего ты хочешь, блядь, Эшли? Чтобы я сдох? Чтобы я убил для тебя? Чтобы я сидел тут и смотрел, как ты пьёшь это пойло? Что?! Скажи мне. Прикажи. Я СДЕЛАЮ. Он замолчал. В коридоре повисла гробовая тишина, только их дыхание, сбитое, рваное, как после драки, и следы крови с его пальцев на линолеум. Эндрю медленно, будто его переломили пополам, опустился на колени прямо там, где стоял — посреди грязного линолеума, усыпанного крошкой штукатурки. Он был очень усталый, но глаза оставались открытыми. — Сегодня у нас гвоздей нет, — еле слышно пробубнел. — И стены — дерьмо. Но я здесь, ты довольна? Он всё ещё стоял перед ней на коленях. Медленно поднёс к лицу разбитые пальцы. Посмотрел на них так, будто видел впервые. Кровь уже начала подсыхать, стягивая кожу тёмной коркой. Потом перевёл взгляд на неё. — И что ты теперь будешь делать? — спросила Эшли отводя глаза в пол. — Что я теперь буду делать? — переспросил он хрипло. — Жить дальше, Эшли. Как обычно. Эндрю поднялся. Обвёл взглядом коридор: осколки в гостиной, лужа вина на полу, открытая дверь на кухню, где в раковине сиротливо лежала посуда. И Эшли, взъерошенная, злая, с красными от слёз глазами. Его Эшли. Его сестра. Его единственная близкая душа. — Сейчас я пойду на кухню и промою руки, — заговорил он спокойно, почти буднично. — Потом перевяжу их, если бинты остались. Потом возьму веник и уберу осколки... Он сделал паузу. Подошёл к ней вплотную. Осторожно,  уже без агрессии и взял за плечи. — Потом я сварганю нам ужин из остатков еды в шкафчиках. Или закажу пиццу на последние деньги. Мы сядем на этот сраный диван, включим телевизор и будем смотреть, как какая-то девица в вечернем платье орёт на своего бойфренда. И ты положишь мне голову на плечо. А я сделаю вид, что мне не тяжело. И мы заснём. Вместе. Как всегда. Потому что завтра будет новый день. Не лучше. Не хуже. Такой же. Эндрю развернулся и пошёл на кухню. У раковины обернулся через плечо: — Ты спросила, чего хочешь. Я ответил. Теперь ты ответь мне. Только честно. Он включил  холодную воду, унул руку под струю, даже не поморщился, когда вода окрасилась розовым. — Я сделаю так, как ты скажешь. Просто скажи. Без истерик. Без битья посуды. Ты и я. Что дальше? Эшли смотрела на его забинтованную руку и на тряпку, которую он прижимал к костяшкам. — Да хочу! — выпалила она, и голос сорвался в раздражение от всей нелепости картины, но признавать бессмысленно. — стой тут, сейчас я принесу бинты... Она развернулась и ушла в ванную. Было слышно, как она роется в аптечке: загремели просроченные таблетки, зашуршали фантики, звякнули ножницы, хлопнула дверца. Эндрю проводил её взглядом. Хмыкнул. — Вот и договорились, — пробормотал он себе под нос, криво усмехаясь. Он сел на диван. Положил разбитую руку на колено и стал ждать. Кровь уже почти остановилась, только три глубокие царапины на костяшках сочились сукровицей. Когда она вернулась с бинтами, он поднял на неё глаза. — Давай, — он протянул ей руку ладонью вниз. — Только не сильно туго. Мне ещё пепельницу с пола поднимать. Новую. Потому что старую ты разъебала в дребезги. Эшли опустилась на диван рядом с ним, разматывая бинт. — Я не эгоист, — добавил он вдруг тихо, почти неслышно, глядя куда-то мимо неё. — Просто иногда мне кажется, что ещё немного  и я развалюсь на части как совок под раковиной... Не хотелось бы. — Бинтуй давай, чего застыла? С такой первой помощью ничего уже не надо. И скажи, будем заказывать пиццу? Эшли принялась бинтовать. Аккуратно, виток за витком. Марля легла плотно, но не туго, как он и просил. — Ага. Боишься, что спалю хату? И останемся мы с тобой на лестничной клетке, в обнимку с кастрюлей. Буду греметь и просить милостыню, а ты будешь курить и комментировать прохожих. Хаха! Сойдёт. У тебя талант, сестричка. Может, в медсёстры пойдёшь? Форма белая, пациенты смирные... Хотя нет. Ты им всем горло перегрызёшь за первый хамский взгляд. Он встал, потянулся за мобильником, который валялся на подоконнике. Экран треснут, корпус в царапинах — но работал. Нашёл в избранном номер пиццерии, а их там было всего два. «Угли» и «Пицца Мир». Дешёвые, согласные доставлять даже в их район. — «Маргариту»? Или «Пепперони»? — спросил он, уже набирая номер. Хотя что я спрашиваю. Ты же мясо любишь. Особенно когда оно... хм... не из супермаркета. Пиццерия ответила. Эндрю заказал «Пепперони» и две банки колы,  на доставку ушла последняя наличка из кармана джинсов. Бросил телефон обратно на подоконник, сел рядом. За окном окончательно стемнело. Синий свет от уличного фонаря падал на его голые плечи, делая кожу восковой, неживой. — Тридцать минут, — сообщил он. — Успеем за это время прибраться или оставим как есть? Он откинулся на спинку дивана. Рука в бинте покоилась на колене. Другая, сама собой, легла на её плечо приобнимая. Эшли промолчала. Виновато опустила глаза. — Без проблем — пробормотала она. Эндрю хмыкнул. Убрал руку с её плеча, хлопнул себя по коленям. — Вот и чудненько. Тогда я за веником. Ты за тряпкой дуй. Он поднялся. Подошёл к тому месту, где ещё недавно был бокал, а теперь  кучка стеклянных брызг. Опустился на корточки. Сунул в рот сигарету, которую бросил раньше, и принялся собирать осколки забинтованной рукой. Закончив он взял у неё из рук серую тряпку. Бросил на пол, прямо в лужу вина. Наступил на неё босой ногой и повозил без особого усердия. Вино размазалось, но меньше не стало. Вино въелось. Тогда он плюнул и вылил на пятно остатки какой-то просроченной газировки, найденной под раковиной. Газировка зашипела, пошла пузырями. — Химия, блядь, — прокомментировал он. — Мыло, вода и просроченный спрайт... На каждое действие ощутил на себе давящий взгляд. — Можешь не сверлить меня глазами, — бросил он, не оборачиваясь. — Лучше пепельницу вытряси. Или хотя бы с дивана крошки смахни. Если ты, конечно, устала. Если нет сил, то сиди. Эшли всё-таки встала. Уборка в её исполнении была скорее символическим жесто, а не трудо, но Эндрю оценил. — Почти как в отеле. — саркастично сказала Эшли. В дверь позвонил курьер. Эндрю переглянулся с Эшли, схватил бумажник и пошел принимать заказ. — Если, что, я так и скажу, что это ты меня избила. Я жертва домашнего насилия. — Налетай. Пока горячая. Завтра будем доедать холодной. Если останется. Сам плюхнулся на диван. Взял первый кусок. Прикрыв глаза от почти забытого удовольствия. Потом посмотрел на Эшли. — Ну? Ты идёшь? Или мне тебя упрашивать? Типа: «Эшли, солнышко, не соблаговолишь ли ты откушать сей скромной трапезы?» — он скорчил рожу, изображая аристократа. — Не дождёшься. Жри давай. Ты хотела есть. В чём проблема-то? Эшли взяла кусок. Откусила. Горячий сыр обжёг нёбо, но она даже не поморщилась. — Ты футболку задом наперёд надел, — сказала с набитым ртом. — Придурок. Эндрю глянул вниз, потрогал ворот, нащупал шов. — Блядь. И правда. Да похуй уже. — Знаешь, — Эшли облизала пальцы, испачканные соусом, и потянулась за вторым куском, — я, когда ты был на работе, хотела сходить прогуляться. Но в теле была такая слабость... Я не дошла до двери. Открыла глаза, а я одна, в футболке, посреди коридора. Даже до ручки дотянуться не смогла. А потом вернулась и ткрыла вино, включила телек. И решила дождаться тебя. — Не обольщайся. Это не комплимент. Без свидетеля любое преступление бессмысленно, — она криво ухмыльнулась, но ухмылка вышла жалкой. — Хехе. Ты мой понятой, Эндрю. Без тебя я даже ареста не стою. Эндрю отложил недоеденный кусок обратно в коробку. Вытер пальцы о джинсы. —  Весь вечер меня хуями крыла, а про обморок сказала только под пиццу? Просто идеальный момент, сестрица. Он промычал четырхнувшись,  откинулся на спинку дивана, но не расслабленно, скорее устало. — И зря ты пепельницу рассыпала, очень зря. Я знаю, что ты злилась, но если ты грохнешься в обморок, пока меня нет, кто мне будет орать, что я последняя тварь? Ты хотела нормальной еды, на, ты её получила.  Может на следующей неделе, даже сходим вместе в магазин. Если у тебя хватит сил доползти хоть до двери. — Я, наверное, скоро извинюсь ещё раз, — добавил он, глядя на пиццу. — Но не думаю, что мне будет жаль на самом деле. Он резко встал, взял со стола пустую банку из-под колы, смял в кулаке и бросил в ведро, всё мимо, но подбирать не пошёл. — Эндрю, — сказала она.— Сядь. Он обернулся через плечо. Посмотрел на неё  настороженно. — Что на сей раз? Эшли не стала ничего говорить. Просто пересела ближе. Так, чтобы плечо касалось его плеча. Взяла свой кусок. Откусила. Они ели молча. Телевизор так и остался выключенным. За окном гудела далёкая трасса. Лампочка под потолком мигала, третий месяц уже. И никто не собирался её менять, не в этой жизне.