«Освобождение» принца Алой Короны

Нивалия когда-то была венцом мироздания, драгоценностью, зажатой в тиски лазурных вод и неприступных скал. Те, кому посчастливилось коснуться ее берегов, увозили с собой запах морозной хвои и обещание вечного покоя, превращая воспоминания в священные легенды о недостижимом рае под защитой Зимы. Но теперь былая красота превратилась в посмертную маску, искусную вуаль, наброшенную на гниющий труп утопии, имя которой было стерто и заменено сухим клеймом — Земли Старой Веры. Сила, не знающая пощады, пустила корни в саму почву, отравляя материк изнутри. Там, где когда-то звенела тишина кочевых троп и мирно ютилось поселение ягнят под покровительством любящей Ингьи, воцарились Пятеро. Те, чьи имена стали синонимами проклятия, основатели Старой Веры. Леший, беспощадный Епископ Хаоса, оплел чащи своими колючими ветвями. Теперь лес не шелестит, а скрежещет, превратившись в живой лабиринт безумия, где каждый шип жаждет впиться в живую плоть. Хекат, коварная госпожа Голода, затаилась в зловонном тумане болот. Ее владения пахнут стоялой водой и застарелым отчаянием; здесь каждый вдох кажется тяжелым, словно легкие заполняются склизкой тиной. Прибрежные лазурные воды и плодородные земли осквернил Калламар. Трусливый Епископ Болезней принес с собой липкую, нездоровую испарину. Там, где раньше пенились волны, теперь тянется запах чумных костров и соленой гнили, оседающей на коже противным налетом. Над острыми пиками скал, в тишине глубоких пещер, обосновался Шамура — старейший из рода, хладнокровный Епископ Знаний и Войны. В его чертогах тишина не дарит покой — она острая, как лезвие, приставленное к самому горлу. И, наконец, там, где земля превратилась в обугленную рваную рану у подножия дремлющего вулкана, влачит свое мрачное существование самый младший. Нариндер. Епископ Смерти, чьим уделом стал пепел, хрустящий на зубах, и мертвое безмолвие выжженной пустоши. Какое-то время семья правила в тишине и покое. Из скромных поселений, словно нарывы на теле земли, постепенно вырастали исполинские замки, а вокруг них — бескрайние деревни. Епископы жили как Короли: великие, ужасные и недосягаемые. Настоящие титаны, они возвышались над простыми смертными, облаченные в тяжелые черные мантии из тончайшего шелка. Золото и серебро, украшавшие одеяния расписными узорами, слепило глаза, но за этим блеском скрывалась первобытная мощь. Главным источником их власти были Короны — древние артефакты-паразиты. Взгляд обывателя неизменно приковывался к ним, и в этом взгляде всегда плескался животный ужас. Корона на голове правителя означала лишь одно: перед тобой не просто хозяин, а существо, способное стереть тебя в пыль одним щелчком пальцев. Жители материка, чье число множилось с каждым столетием, присягали на верность, становясь безвольными последователями. Они знали: магический артефакт не выбирает слабых. Корона искала лишь лучших, тех, чья воля была достаточно твердой, чтобы не рассыпаться под тяжестью божественной мощи. Но эта сила имела свою кровавую цену. Словно голодный хищник, Корона впивалась в разум и плоть своего носителя, медленно потягивая его кровь, требуя взамен абсолютного поклонения толпы. Со временем владения Епископов расцвели, вскормленные слепым поклонением и липким, удушливым страхом. Пока их замки ширились, поселению коренных ягнят приходилось отступать, сдвигаясь все дальше, к самому краю обитаемого мира. Но пока над ними распростирала свои крылья великая мать Ингья, они хранили тихий нейтралитет, безропотно повинуясь законам новых богов. Их род нашел последнее пристанище на суровом склоне горы, венчающей земли Шамуры. Здесь воздух звенел от чистоты, а холмы укрывало невесомое одеяло снега. Этот холод не пугал ягнят — он был их защитным коконом, последним рубежом, отделявшим их от жадных глаз Епископов. В своем миролюбии они видели силу, а не слабость. Ягнята безропотно оставляли обжитые края, ведь знали истину, недоступную богам: дом — это не пафосный трон, а тепло дыхания рядом и мерный стук любящих сердец. На ледяных склонах, под безучастным взором Шамуры, они верили в свою неприкосновенность. Они еще не знали, что их кротость станет для них смертной ловушкой, а белоснежный покров горы — общим саваном. Епископы были далеко не глупы. Они знали: там, за бескрайними штормовыми морями, в землях, что еще не познали их власти, рыщут существа не менее опасные, чем они сами. Внешняя угроза висела над Землей Старой Веры невидимым мечом, готовым обрушиться на их процветающий рай. Шамура, оберегая свою разношерстную семью с мудростью старшего, делал все, чтобы удержать ее от распада. Пока амбиции родственников не выходили за рамки догматов Старой Веры, в мире царил хрупкий покой. Они были единым монолитом, одной силой, чьи черные тени ложились на весь материк. В знак этого единства был учрежден «Праздник Пяти Корон» — грандиозное торжество, призванное показать миру и самим себе крепость их союза. Три дня объявлялись священными. Земли одного из Епископов превращались в роскошный театр: реки вина, балы под открытым небом и безудержное веселье служили ширмой для укрепления власти. Шамура дорожил этими днями. Его семья была единственным светом в вековых сумерках его разума, и он не мог допустить их гибели. Он понимал: стоит им разойтись — и глобальная война сожрет верующих, а вместе с ними и богов. Но в сердце младшего уже зрела черная желчь. Нариндер смотрел на Старую Веру и видел в ней лишь изъяны. Обделенный вниманием старших, рожденный в мире, где милосердие считалось грехом, он вырос идеальным тираном. Кот понимал то, чего не хотели признавать остальные: перед лицом истинной угрозы извне они — лишь кучка слабых, вечно спорящих родственников. Миру не нужен совет пятерых. Миру нужен единый Лидер. Накануне великого праздника, когда воздух уже был пропитан предвкушением торжества, Нариндер нарушил тишину. Его голос, холодный и острый, как обсидиановый нож, прозвучал в залах Шамуры подобно смертному приговору старому порядку. — Старая Вера — это гнилой пережиток прошлого! — Голос Нариндера ударил по сводам тронного зала, словно обвал в горах. Три его алых глаза вспыхнули потусторонним пламенем, их тяжелый, обжигающий свет буквально прожигал братьев и сестру, заставляя воздух вокруг них вибрировать от ярости. Черный исполинский кот, в чьих владениях в этом году должен был начаться праздник, возвышался над семьей, источая первобытную угрозу. — Лидер должен быть один! — Нариндер шагнул вперед, и пол под его лапами отозвался глухим стоном. — Иначе нам не выстоять против того, что идет из-за моря. Шамура, ты веками вбивал в нас заповеди Старой Веры. Ты, как никто другой, видишь каждую ее трещину, каждую слабость! Признай это! Он не просто просил — он требовал. Нариндер жаждал перемен, искренне веря, что спасение Земель Старой Веры кроется в его единоличной власти. Он хотел поглотить остальные артефакты, вплавить мощь всех Корон в свою Алую Корону, став единственным столпом этого мира. Но его слова разбились о глухую стену неприятия. — Развращенный мальчишка! — Впервые за долгое время голос Хекат прозвучал не шепотом, а хриплым карканьем. Богиня-лягушка смотрела на него с нескрываемым презрением. — Тобой движет не жажда спасения, а корысть. Ты хочешь власти, Нариндер. Ты хочешь, чтобы мы склонили головы перед твоими ногами! — Сестра права, — проскрежетал Леший. Его голос напоминал звук переламываемых сухих костей. — Ты жаждешь нашей погибели. Мы — семья, но ты видишь в нас лишь препятствия. Этому не бывать! — Я… я не верю тебе, брат, — Калламар, гигантский кальмар, чьи щупальца нервно дергались под складками дорогого шелка, вжался в плечо старшего брата. Его била крупная дрожь. — Твои амбиции — это яд. Они сожгут нас всех. Сделай же что-нибудь, Шамура! Останови его! Шамура стоял неподвижно, словно обсидиановое изваяние. Он не смотрел на Нариндера. В его голове, подобно назойливому звону, отдавались слова его верного провидца Клонека: – «Принц Алой Короны проявит себя. Его амбиции станут погребальным костром для семьи…». Как бы Шамура ни любил младшего брата, как бы ни дорожил семейными узами, именно ему пришлось принять самое тяжелое решение в своей долгой жизни — пленить Нариндера, вырвав из его рук почти всю божественную мощь. Но Черный Кот был хитер: задолго до открытого мятежа он тайно переманивал к себе чужих последователей, нашептывая им обещания вечной жизни. С каждой новой присягой он становился сильнее, пока его амбиции не выплеснулись в кровавую бойню. Братская резня захлестнула земли, и Епископам удалось остановить Нариндера, но цена победы была невыносимой. Каждый из них унес с собой вечное напоминание о ярости Смерти. Леший лишился своего единственного глаза, погрузившись в вечную тьму. Хекат осталась с разорванным горлом — ее некогда властный голос превратился в хриплый свист. Калламар почти полностью лишился слуха, навсегда запертый в клетке собственного страха. Но Шамура пострадал больше всех: его разум, некогда величайшее сокровище, был расколот вместе с черепом. Глубокая рана стала его личной карой за предательство собственных принципов. Их увечья были осквернены самой Смертью. Они не заживали, причиняя невыносимую, пульсирующую боль, от которой невозможно было скрыться. Из-под повязок, ставших частью их тел, нескончаемо сочился ихор — густая жидкость цвета бездны, пачкающая священные шелка. Они сковали Нариндера магическими цепями, каждая из которых была привязана к самой жизни выживших Епископов. Его заточили в собственных землях, лишив права покидать их. Лишь раз в году, в день «Праздника Пяти Корон», его выводили на свет, словно редкого зверя. В этот день Бог Смерти представал перед миром в издевательски чистой белой мантии с алой полосой. Тяжелые звонкие цепи полностью покрывали его тело под тканью, и их сухой, колючий звон сопровождал каждый его шаг, вгрызаясь в тишину зала. Нариндер был обязан улыбаться своим изувеченным родственникам, изображая покаяние, в то время как внутри него бушевал пожар. Его гнев и ненависть сгущались с каждым годом, с каждым праздничным кубком вина, выпитым под взглядами предателей. Он не просто ждал — он впитывал свою боль, превращая ее в идеальное оружие, которое однажды добьет остатки Старой Веры. В один из дней, тишину тронного зала Шамуры прервал голос провидца, прозвучавший подобно погребальному звону: — «Последний Божественный Агнец станет великим Сосудом для Бога Смерти, освободив его и затмевая все на своем пути…». Шамура не дослушал. Гнев, подогретый вечной пульсирующей болью в расколотом черепе, ослепил его. Он подскочил с трона, и его длинные суставчатые конечности дрожали от желания вцепиться в глотку пророка. Воздух в зале стал сухим и горьким, стены содрогнулись от божественной ярости паука-божества. — Мы уже один раз переписали судьбу! — проревел он, и его голос сорвался на безумный хрип. — Старая Вера не падет! Мы уничтожим пророчество раньше, чем оно успеет сделать первый вдох! Но внутри него рос холодный ком противоречий. Разве можно истребить целый род, вырвав звено из великого круга жизни? Сомнение коснулось его разума лишь на миг, прежде чем Фиолетовая Корона начала свой ядовитый шепот. Она вибрировала на его голове, посылая электрические разряды боли прямо в мозг. – «А почему бы и нет?», — шелестел артефакт-паразит в его мыслях. — «Что стоит жизнь ничтожных ягнят против твоей вечности?». Страх или окончательное безумие толкнули его на этот шаг? Никто не знал ответа. Некогда великий стратег, чей разум был острее любого клинка, теперь тонул в галлюцинациях и чужих голосах, становясь лишь инструментом в руках собственной боли. Нариндер узнал о словах пророка на очередном празднике, улавливая обрывки шепота своих немногочисленных шпионов. Кот, годами пытавшийся найти смертного, способного выдержать мощь Алой Короны, внезапно прозрел. Ему не нужны были герои или воины. Ему нужна была Божественная кровь. Сакральная кровь последнего из детей Ингьи. В тени своей обсидиановой тюрьмы он отдал приказ верным слугам: начинать охоту. Теперь он знал, кого искать. Его взгляд, скрытый маской безразличия, стал хищным — он почувствовал запах первой трещины в своих ядовито черных цепях. Но последние слова пророчества так и не сорвались с уст Клонека. Умолчал ли пророк умышленно, чувствуя вину перед обреченной на смерть Ингьей, или судьба сама решила завязать глаза богам? Этот вопрос остался без ответа. – «…Власть Алой Короны поглотит все, к чему прикоснется, вознося ЕЕ на новый трон». Последние десять лет превратились в бесконечный кошмар, пропитанный медью и пеплом. Великая Чистка неумолимо сжимала кольцо вокруг единственного поселения ягнят, приютившегося на склонах священной горы. Ингья, Великая Мать и Покровительница, до последнего вздоха пыталась укрыть этот последний оплот под своим «крылом». Ее любовь была безгранична, но мощь ее Короны имела ограничения. Дар Ингьи был избирателен: божественную регенерацию — способность мгновенно исцелять плоть, сращивать кости и выжигать скверну себе и окружающим — получали лишь самцы. Это превращало барашков в легендарных воинов-целителей. Но они были миролюбивым народом, не знавшим предательства, и это стало их ахиллесовой пятой. Епископы нанесли удар с трусливым расчетом. Нападение на поселение было внезапным: воины-ягнята пали не от слабости, а от чудовищного вероломства, не успев даже обнажить клинки для защиты своих домов. Легендарная стойкость барашков превратилась в их проклятие: враги буквально разрывали их на куски, превращая тела в изуродованное месиво из плоти и некогда белоснежной шерсти, чтобы не дать магии шанса на восстановление. Снова и снов одни и те же тела превращали в мясной фарш, чтобы оно не могло восстанавливаться. Улицы небольшого поселения захлебнулись в крови тех, кто до последнего верил в священный нейтралитет. Тех же, кто остался — женщин и детей — ждала участь, лишающая рассудка. Их превратили в живой ресурс. В те первые годы рабыни не были безгласными: их насиловали, клеймили каленым железом, выжигая знаки Старой Веры на нежной коже и годами истязали в прислугах, пока голос каждой из них не превратился в хриплый шепот, а род не начал угасать. Смерть каждого ягненка была ударом в сердце Ингьи. Она умирала тысячи раз, чувствуя, как обрывается каждая нить жизни ее детей. И когда в этом последнем поселении пал последний воин, а последняя колыбель опустела, мир содрогнулся. Баланс был нарушен навсегда. Зима, веками принадлежавшая Ингье, была выжжена из полотна реальности. Чистый, живительный холод испарился, оставив после себя лишь прах. На материке воцарилось бесконечное, удушливое лето. Оно навалилось на земли тяжелым, липким одеялом, от которого невозможно было укрыться. Солнце больше не грело — оно жалило, выжигая остатки жизни. Без очищающего мороза природа начала гнить заживо, а воздух пропитался приторным, сладковатым запахом разложения. Мир лишился своего последнего щита, погрузившись в эпоху вечной, изнуряющей жары. Шамура долгое время безучастно взирал на то, как его братья превращали выживших рабынь в свои игрушки. Но когда чрево одной из овечек принесло плод — искаженного гибрида, — хрупкий разум Епископа окончательно раскололся. Безумие захлестнуло его с силой шторма: в ослепляющей ярости он избивал братьев, не уступая в жестокости самому Нариндеру. Его суставчатые лапы дрожали, а рана в черепе пульсировала черным ихором, требуя немедленной расправы над «ошибкой» природы. После этого кровавого инцидента судьба оставшихся ягнят стала еще чернее. Их вырвали из относительного тепла внутренних покоев и бросили в сырые, задыхающиеся от пыли шахты Калламара. Там, в глубоких недрах земли, они были обречены вечно добывать драгоценные камни, расплачиваясь за грехи своих хозяев. Чтобы навсегда исключить возможность появления новой жизни, Шамура лично наложил на каждую женщину двойное проклятие — Невинности и Немоты. Магия паука-божества ощущалась как липкая, холодная паутина, стягивающая горло и запечатывающая чрево. Немота была нужна Шамуре больше, чем остальным: он больше не мог выносить их голоса, которые эхом отдавались в его разбитой голове, смешиваясь с криками его собственных призраков. Теперь застенки шахт погрузились в мертвую, звенящую тишину, нарушаемую лишь стуком кирок. Проклятие Невинности стало их самым страшным щитом. Отныне любое прикосновение, продиктованное похотью, превращало тело овечки в пылающий костер агонии. Она буквально разрушалась изнутри, сгорая в магическом пламени, которое перекидывалось и на осквернителя, выжигая его плоть в наказание за нарушение закона. Шамура создал идеальных рабынь — полезных, безгласных и абсолютно неприкосновенных, превратив их жизнь в бесконечное, стерильное мучение. Последний Ягненок пришел в этот мир около восемнадцати лет назад — дитя, рожденное в сумерках угасающего рода. Она была маленькой, ничем не примечательной Овечкой, чье детство закончилось, не успев начаться. С первых осознанных шагов ее домом стали холодные стены замка Калламара, а смыслом жизни — рабский труд. Первое время неопытной девчушке поручали простые дела: она оттирала до блеска бесконечные залы, стирала тяжелые господские ткани и часами нарезала продукты на душной кухне. Работа была изнурительной, но в ней теплилась слабая искра надежды. Простая каморка под крышей и кусок хлеба казались почти роскошью на фоне того, что ждало впереди. Ей грезилась простая, тихая жизнь в тени великих богов. Но после «инцидента» с гибридом и проклятия Шамуры ее мир рухнул окончательно. Вместе с остатками сестер ее бросили в глубокие, задыхающиеся от пыли шахты. Там начались истинные страдания. Бесконечный, монотонный звук удара стали о камень въедался в мозг, лишая рассудка. Руки, когда-то мягкие, теперь превратились в кровавые мозоли, покрытые серой пылью; плечи ныли от непосильного груза, а суставы словно выкручивали невидимые щипцы. Овечка работала в полузабытьи, прижимаясь разгоряченным лбом к сырым стенам шахт. Никто из надзирателей не замечал, что там, где ее пальцы касались гранита, камень на мгновение становился прохладным, словно его тронула легкая изморозь. Дар Ингьи дремал в ней, запертый глубоко внутри под слоями пыли и страха, ожидая своего часа. Надзиратели, почувствовав страх хозяев перед «пророчеством», стали в разы беспощаднее. Они вымещали всю свою злобу на беззащитных подопечных, превращая каждый их вздох в акт боли. Вечная усталость, нечеловеческие условия и голод, терзающий желудок, день за днем забирали жизни крошек ягнят. Безгласные тени одна за другой растворялись во тьме шахт, не имея возможности даже вскрикнуть напоследок. Пока, наконец, под гнетом земли и безжалостного солнца не осталась лишь одна. Последняя. Наступил очередной весенний месяц — время проклятого «Праздника Пяти Корон». Замок Калламара гудел, словно растревоженный улей: свита, задыхаясь от удушливой жары, в спешке готовила залы к приему божественных гостей. В этой суете, среди блеска золота и запаха пряностей, никто не заметил исчезновения маленькой, непримечательной тени. Для них одна проклятая самка была ничем. Пылью под сапогами надзирателей. Они были уверены: лишенная голоса и сил, она сдохнет в первой же канаве, не успев пересечь границу земель. Но они не знали, что эта Овечка была благословлена самой Ингьей. Великая Мать, видя агонию своего рода, совершила невозможное. Наплевав на древние запреты и ограничения своей Короны, она принесла себя в жертву. Ингья полностью разрушила свое материальное тело, обратившись в бесплотный дух, в едва слышный шепот, лишь бы передать последнему ребенку искру жизни. Эта сила, предназначенная только воинам-самцам, теперь пульсировала в жилах маленькой самки, обжигая ее изнутри. Овечка была слишком молода и неопытна. Она долго не понимала, что за чужеродное тепло живет в ее груди, пока случайность не сорвала покровы. В один из прошлых праздников пьяный смотритель, одурманенный вином и безнаказанностью, в приступе гнева обрушил на ее голову тяжелый инструмент. Мир Овечки тогда разлетелся на куски. Она лежала в пыли шахты, чувствуя, как из расколотого черепа хлещет кровь, а холод смерти начинает сковывать конечности. Но в тот миг, когда зрение почти угасло, в ее сознании, словно из глубины веков, прозвучал голос: — «Прошу, живи, мое дитя…». Нестерпимая боль внезапно сменилась покалыванием. Она физически чувствовала, как края раны ползут друг к другу, как запекается кровь и срастается кость. Овечка и раньше замечала, что ожоги от кипящего масла и порезы от кирок исчезают слишком быстро, но боялась верить. Боялась признать, что Богиня отдала все свое величие ради нее — жалкой, бессильной самки. Но когда пришло осознание, в ее душе что-то переломилось. Она больше не была просто рабом. Она несла в себе последний свет угасшего мира. С этим грузом в груди, под самым носом у готовящихся к пиру Епископов, Овечка шагнула в неизвестность. Под покровом ночи, когда жара сменилась тяжелой, удушающей мглой, она бежала. Овечка неслась вдоль кромки моря, туда, где берег переходил в непроходимую стену проклятого леса. Никто из смертных не осмеливался ступать под эти своды: чаща кишела тварями, рожденными безумием Лешего, а фанатики Епископов находили любую жертву по запаху страха. Но ей было плевать. Она рушилась, рассыпалась внутри, и единственным спасением был этот бег в никуда. Ядовитые ветви хлестали по лицу, колючки впивались в нежную плоть, оставляя рваные борозды. Сквозь липкую кровь и обжигающую боль Овечка прорывалась вперед, надеясь лишь на одно — затеряться в тенях раньше, чем ее настигнут. Пропажу заметили слишком быстро. У Калламара были свои, извращенные планы на последнего ягненка, и он не собирался выпускать добычу из рук. Лично, в сопровождении своры верных, сочащихся слизью собакоподобных тварей, Епископ Болезней отправился на поиски. — Мне нужна эта беглянка живой! Найдите ее, бездари! — его голос, искаженный страхом и гневом, разносился над лесом. — Вы не способны уследить даже за таким жалким, немощным существом! Калламар был в бешенстве. В его больном сознании уже созрел план: он хотел преподнести Овечку как издевательски-притягательный дар младшему брату. С каждым годом Нариндер становился все невыносимее, его ярость грозила сорваться на подчиненных Калламара, и Епископ Болезней искал способ откупиться. Он планировал бросить эту невинную, безгласную самку к ногам Нариндера как дань, как живую игрушку, на которой тот сможет выместить свой вековой гнев. Калламар был уверен: раз «тот самый» Агнец из пророчества не найден, значит, эта последняя девчонка — лишь бесполезный мусор, пригодный только для того, чтобы стать подстилкой для тирана. Он самодовольно верил, что пророчеству не суждено сбыться. Он не знал, что сам, своими руками, ведет Сосуд прямиком к его Хозяину. Но крошка ягненок не собиралась сдаваться без боя. Слухи о том, что ее хотят бросить к ногам Бога Смерти, жгли ее разум сильнее, чем ядовитые колючки — кожу. – «Я не позволю осквернить последние искры Великой матери этим злом...», — единственная мысль пульсировала в ее голове в такт ударам сердца. Тело было на пределе: ноги подкашивались, а легкие горели так, словно она вдыхала жидкий огонь. Вьющиеся корни под ногами казались живыми змеями, а за спиной нарастал зловещий вой — псы Калламара чуяли ее пот и страх. Лишь первобытный ужас заставлял ее передвигать ноги. Но лес, верный своим жестоким хозяевам, сыграл с ней злую шутку. Нога зацепилась за узловатый корень, скрытый густой мглой, и Овечка кубарем полетела с холма. Она падала, не чувствуя ударов, пока не замерла у самого подножия. Прямо у ног дрожащего от нервного тика Калламара. – «Нет, нет, нет… только не это...», — она вскинула голову, ее глаза-бусинки метались, полные дикого, затравленного страха. Епископ смотрел на нее сверху вниз, и в его взгляде смешались брезгливость и торжество. В этот миг в голове девушки родилась самоубийственно страшная решимость: «Я не дам им осквернить память матери! Лучше я умру здесь и сейчас, чем позволю этому случиться!». Резким, отчаянным рывком она метнулась к ближайшему фанатику. Ее пальцы вцепились в рукоять короткого кинжала, висевшего у него на поясе. Овечка выхватила сталь, уже чувствуя ее холод на своей шее. Один взмах, один короткий удар в горло — и она свободна. Но рука замерла в дюйме от кожи. Ее тело внезапно стало чужим, неподвижным, словно его залили раскаленным свинцом. Воздух вокруг стал вязким и тяжелым — сила Лазурной Короны Калламара обрушилась на нее, парализуя волю и мышцы. Она все еще сжимала нож, но не могла даже пошевелить пальцем, запертая в собственной плоти под ледяным взором владыки. — Негоже юной девушке так грубо обращаться со своим телом, — ехидно прошипел Калламар. Его огромная, влажная рука сомкнулась на талии Овечки. Он сжал ее так сильно, что кости жалобно хрустнули, а из легких вырвался последний остаток воздуха. Епископ поднес ее к своему лицу, обжигая бледную кожу зловонным, горячим дыханием. — Ты нужна мне живой. Пока что… — добавил он с ледяной усмешкой. Первобытный ужас парализовал ее разум. Все тело Овечки била крупная, неуправляемая дрожь. Она физически ощущала исходящую от божества мощь — тяжелую, липкую энергию, способную крошить скалы и обращать города в пепел. Слезы бессилия хлынули по ее щекам, а взгляд начал тускнеть, заполняясь мертвенной пустотой. – «Прости меня, Великая Мать. Я не справилась…», — в мыслях она уже перешагнула порог жизни. Заметив ее состояние, Калламар брезгливо ослабил хватку. Он знал: его младший брат ненавидит сломанные игрушки. Нариндер предпочитает ломать их сам, медленно и со вкусом. Уже в замке, под защитой высоких стен, Епископ приказал привести пленницу в порядок. Грязное, изможденное дитя было бы оскорблением для Нариндера. Убедившись, что Овечка наконец достигла возраста зрелости, слуги принялись за работу. Ее серую, свалявшуюся шерсть отмывали в ледяной воде, вычесывали и умащивали благовониями, которые пахли для нее смертью. Но она не реагировала. Овечка замерла, словно фарфоровая кукла, которая разбилась еще до того, как с ней начали играть. Все искры жизни и надежды покинули ее глаза в тот миг, когда она приставила кинжал к горлу. Она была готова погасить последнее пламя Ингьи, лишь бы не позволить врагам топтать память матери, но даже в этой последней милости ей было отказано. Теперь она была лишь красивой оболочкой, покорно ожидающей встречи с палачом.