«Освобождение» принца Алой Короны

Подготовка к празднику шла полным ходом. Замок Калламара, обычно пропитанный запахом сырости и морской гнили, преобразился, нацепив на себя фальшивую маску торжества. Огромный бальный зал ослеплял своей избыточностью. Высокие своды терялись в густой тени, а по стенам стекали тяжелые гобелены, расшитые жемчугом и золотыми нитями, которые в свете тысяч свечей казались чешуей гигантского змея. Воздух был настолько густым от дорогих благовоний и аромата редких цветов, что в нем, казалось, можно было захлебнуться. Сладковатый запах ладана и мирры боролся с тяжелым ароматом восковых свечей, создавая дурманящий, почти наркотический коктейль. В центре зала, подпирая потолок, возвышались пять величественных тронов. Они стояли на постаменте, словно пять хищных птиц, замерших перед броском. Троны были венцом богатства Калламара: Украшенные гигантскими, идеально ограненными кристаллами, они преломляли свет, отбрасывая на пол острые, как кинжалы, блики. Резные подлокотники из черного дерева были инкрустированы серебром, которое холодно поблескивало в полумраке. Подножия тронов утопали в экзотических цветах, чьи лепестки выглядели как капли свежей крови на мраморном полу. Каждая деталь здесь кричала о безграничной власти. Хрустальные люстры под потолком тихо позвякивали от сквозняков, и этот звук напоминал тихий смех богов над суетой слуг. Зал не приглашал к веселью — он требовал подчинения. Это был алтарь гордыни, где сегодня вечером должна была решиться судьба последней из рода ягнят. Утро праздничного дня началось не с торжественных фанфар, а с искажения самой реальности. Воздух в главном холле замка то и дело вспыхивал лазурными искрами: Епископы прибывали через эфир, соткавшись из самой пустоты прямо перед своими тронами. Лишь один из них был лишен этой привилегии. Нариндер прибывал по земле. Бог Смерти, скованный удушающими цепями, чья магия была подавлена и ограничена, был вынужден проделать путь в тяжелой закрытой карете, словно обычный смертный пленник. Когда тяжелые кованые двери замка распахнулись, в холл ворвался запах пыли и раскаленного камня. Калламар уже ждал на пороге. Его щупальца под мантией нервно извивались, а по лбу стекал крупный холодный пот. Пытаясь напустить на себя вид радушного хозяина, он шагнул навстречу высокому черному силуэту, но страх, словно яд, парализовал его волю. — Как... как ты доехал, брат? Дорога была спокойной? — спросил Калламар, его голос невольно дрогнул, выдавая его с головой. Нариндер замер. Каждое его мимолетное движение сопровождалось сухим, вгрызающимся в уши звоном цепей. Этот звук заполнял все пространство, отражаясь от мраморных стен и заставляя слуг вжимать головы в плечи. Бог Смерти медленно повернул голову к брату, и три его алых глаза вспыхнули недобрым огнем. — Неужели ты оглох настолько, что больше не слышишь упреков Шамуры? — Нариндер ехидно усмехнулся, в упор глядя на поврежденные уши брата. — Ты забыл об этикете, Калламар. Или ты настолько напуган, что приветствие застряло в твоем скользком горле? За спиной кота-тирана безмолвными тенями стояли Баал и Аим. Два молодых воина, братья-близнецы, которых Шамура когда-то подарил Нариндеру, пытаясь заглушить чувство вины за пленение брата. Кот принял этот «дар» и вырастил их по своему подобию. В их лицах читалась та же безжалостность, что и в господине, хотя они были еще совсем юны. Лица обоих, как и у самого Нариндера, скрывали черные полупрозрачные вуали, через которые зловеще поблескивали алые глаза. Справа замер Аим. Одетый в строгую черную мантию с агрессивной красной обводкой и массивным черепом на шее, он казался воплощением чистой угрозы. Сквозь дымку вуали на его левом глазу отчетливо виднелся глубокий шрам — метка, лишь подчеркивающая его яростный нрав. В руках он сжимал посох, навершие которого венчала белая холодная луна. Аим был «клинком» Нариндера, его грозным карателем, чья энергия едва сдерживалась тонкими тканями одежд. Слева стоял Баал. Несмотря на идентичного брата иссиня-черную шерсть, он выглядел иначе. Его белая мантия, украшенная алой камелией на правой стороне, создавала обманчивое впечатление наивной мягкости. Его движения были плавными, а характер — сдержанным, почти кротким по сравнению с братом. Он сжимал посох с алым солнцеподобным кругом на конце. Баал был спокойной силой, тем самым «щитом», который прикрывал господина, пока Аим разил врагов. Они были двумя сторонами одной монеты, выкованной в кузнице Смерти. Близнецы не произнесли ни слова, но их присутствие в холле ощущалось как тяжелое давление. Аура Нариндера была подобна надвигающейся буре. Гнев, копившийся годами, едва сдерживался тонкими звеньями магических оков. Казалось, еще секунда — и он просто разорвет первого попавшегося под руку слугу, лишь бы почувствовать вкус чужой агонии. Калламар, чувствуя, как воздух вокруг начинает искрить от ярости брата, поспешно затараторил: — Нариндер! Прошу... я подготовил для тебя кое-что особенное. Подарок! Да, исключительный подарок, который скрасит твое пребывание в моих землях. Ты увидишь его вечером, на балу. Тебе... тебе понравится. Нариндер сузил глаза, вглядываясь в дрожащее лицо брата. На мгновение звон цепей прекратился — кот замер, взвешивая искренность этого жалкого лепета. — Подарок? — Нариндер презрительно фыркнул, но напряжение в его плечах чуть спало. — Надеюсь, он будет стоить того времени, что я потратил на это бессмысленное путешествие. Не дожидаясь ответа, он развернулся и направился в отведенные ему покои. Гулкий топот его шагов и непрекращающийся, сводящий с ума лязг металла по камню провожали его до самого поворота коридора. Калламар остался стоять в холле, тяжело дыша. Первая встреча прошла успешно — он выжил. Теперь оставалось надеяться, что «подарок» действительно утолит этот первобытный голод в глазах Бога Смерти. С наступлением вечера, замок Калламара утопал в фальшивом веселье. Божества, принявшие свои исполинские трехметровые обличия, возвышались над залом, словно гротескные статуи. В обычной жизни они имели не такие огромные размеры, лишь около двух метров. Вино лилось рекой, пытаясь скрыть вездесущий запах морской гнили. Праздничная суета и пьяный гул служили идеальной ширмой: никто из гостей не обратил внимания на небольшую процессию, приближавшуюся к тронам. Стража грубо вела фигуру, скрытую белоснежным платьем и тяжелым алым плащом с глубоким капюшоном. Когда они достигли подножия тронов, один из воинов толкнул девушку в спину, заставляя ее небрежно, почти унизительно поклониться владыкам. На ней все еще лежала печать немоты — дар Шамуры, лишивший ее голоса. Но Калламар пошел дальше: своей волей он сорвал печать невинности и наложил новую — печать повиновения. Он хотел, чтобы его подарок стал податливой глиной в руках брата. Шамура сидел неподвижно, погруженный в лабиринты своего безумного разума; он не почувствовал власти над существом перед собой — его магия была вытеснена чужим проклятием. — Подарок, брат, — прошипел Калламар, скрывая дрожь в голосе под маской радушия. — Чтобы твои ночи в Твердыне стали менее... тоскливыми. Она юна и теперь полностью покорна. Тебе понравится ломать ее. Нариндер, чьи кандалы тускло мерцали в свете факелов, окинул «подарок» презрительным взглядом. Из-под алой ткани не было видно лица, лишь худощавое тело, которое по иронии судьбы своим изящным строением напоминало самого кота. Хрупкая фигура казалась насекомым перед лицом разгневанного бога. — От нее пахнет рабыней, — Леший повел носом, и его голос проскрежетал, как сухие сучья на ветру. — Дешевый запах страха, прикрытый твоими благовониями, Калламар. — …у этого… существа… нет манер…, — прокрехтела Хекат, брезгливо наблюдая за тем, как девушка замерла после толчка стражника. — ...она не знает… как правильно… склонять голову… перед… Богами. Нариндер медленно поднялся, и звон его цепей заставил зал на мгновение замереть. — Мне не нужна подстилка, Калламар, — его голос прозвучал как скрежет металла о камень. — Я сам в состоянии позаботиться о своих нуждах. Твоя щедрость смердит так же, как твои гнилые берега. Пока по залу разливался смех, а звон золотых кубков сливался с торжественной музыкой, для Овечки все происходящее было похоронным маршем. Веселье гостей казалось ей криками стервятников, а свет тысяч свечей — погребальными кострами. Но самым страшным было не окружение, а то, что происходило внутри. Из-за наложенной Калламаром печати повиновения она оказалась заперта в собственной плоти, словно в тесной, душной клетке. Если раньше, в шахтах, она хотя бы владела своими мышцами, то теперь ее тело превратилось в чужую марионетку. Она кричала внутри себя, билась о стенки разума, но снаружи оставалась неподвижной куклой в алом плаще. Она смотрела на мир из этой темной тюрьмы, не в силах даже дрогнуть от ужаса, который сковал ее душу. Нариндер не почувствовал в ней ничего особенного — лишь очередную сломленную душу, принесенную в жертву его дурному настроению. — Празднуйте без меня, любимые родственнички, — выплюнул он, поднимаясь с трона. Бог Смерти двинулся прочь, грубо расталкивая гостей на своем пути. Баал и Аим следовали за ним бесшумными тенями, их посохи глухо стучали по мрамору, вторя яростному лязгу хозяйских цепей. Нариндер не собирался дожидаться финала этого фарса — он ушел в свои покои, оставляя за собой шлейф ледяного гнева и неоправданных ожиданий. Калламар, оставшись под насмешливыми взглядами родственников, побелел от ярости. Его план трещал по швам. — Уведите ее! — рявкнул он стражникам, указывая на замершую алую фигуру. — Тащите ее в покои Нариндера. Раз он не хочет принимать дары при всех, пусть развлекается с ней за закрытыми дверями. Живо! Овечку подхватили под руки. Она не сопротивлялась — печать не позволяла. Ее вели по длинным коридорам вслед за звоном цепей, прямо в логово зверя, который только что прилюдно от нее отказался. Ярость Нариндера требовала выхода. По пути в покои случайный малый дворецкий не успел вовремя отпрянуть с дороги — и это стало его смертным приговором. Одним коротким, свирепым движением Бог Смерти обрушил на него свою мощь, в мгновение ока превратив несчастного в бесформенный, кровавый фарш на холодном мраморе. Нариндер даже не замедлил шаг. Он чувствовал себя глубоко оскорбленным. Калламар не просто прилюдно унизил его, он посмел предложить ему — Богу Смерти — эту пародию на женщину. Нариндер всегда предпочитал знатных, ухоженных дев с крепкими телами и гордой осанкой. Ему нравились те, в ком жизнь била ключом, чтобы тем слаще было ее гасить. А этот «подарок»... Тощая, худосочная девчонка, чьи кости, казалось, просвечивали сквозь кожу. Но больше всего его бесила ее немота. Смерть любила звуки. Он жаждал слышать крики ужаса, мольбы о пощаде, захлебывающиеся рыдания — это было единственным, что наполняло его томительные ночи смыслом. Калламар же притащил ему безгласную куклу. Оказавшись в покоях, Нариндер начал громить все вокруг. Массивные дубовые столы разлетались в щепки, хрустальные графины взрывались дождем осколков под ударами его когтистых лап. Звон цепей смешивался с грохотом разрушения. У дверей, словно две черные скалы, замерли Баал и Аим. Они не шевелились, пока за их спинами бушевал ураган господской ярости. Когда стража привела Овечку, близнецы перехватили ее. Они держали девушку под локти — крепко, но без той садистской грубости, что проявлял Калламар. В их алых глазах за вуалями проскользнула тень странного, почти человеческого сочувствия. Они знали, что такое гнев Нариндера, и понимали: то, что ждет это хрупкое существо внутри, может стать ее концом. Они ждали, пока грохот в комнате не сменился тяжелым, прерывистым дыханием. Ярость утихла, оставив после себя лишь горький пепел. Нариндер замер посреди руин своих покоев. Только тогда Баал и Аим переглянулись и, аккуратно подтолкнув алую фигуру вперед, завели ее внутрь, плотно закрыв за собой тяжелые двери. Внутри запертых покоев повисла тяжелая, удушливая тишина. Овечка стояла неподвижно, скованная печатью Калламара, но ее глаза выражали невообразимый спектр эмоций: в них плескались страх, мольба и бесконечная беспомощность. Когда три алых глаза Нариндера медленно повернулись в ее сторону, все ее существо содрогнулось. Тело, вопреки запрету проклятия, начало мелко дрожать под тяжестью божественного взгляда. — Жалкая смертная... — ядовито выдохнул Нариндер, сокращая расстояние между ними. — Они все-таки приволокли тебя ко мне. Ну что, разодрать тебя быстро или садистски медленно? Умоляй. Овечка не шелохнулась. Ее безмолвие и неподвижность взбесили его. С яростным рыком он схватил это тело и швырнул к изножью кровати. Девушка ударилась головой об острый угол, и по ковру тут же поползла густая алая струйка крови. — Ты мне не интересна, — бросил он, отворачиваясь. — Если ты сдохнешь прямо сейчас, это станет для тебя благословением. Но Овечка не желала сдаваться. Собрав последние крохи воли, она совершила невозможное: вопреки парализующей печати, она заставила себя поднять голову. Зрачки лихорадочно бегали, в глазах страх смешивался с яростным гневом. – «Я лучше умру, чем ты узнаешь правду», — кричало ее сознание. Но цена сопротивления была страшной: печать начала пожирать ее изнутри за самовольство, и тело девушки бессильно обмякло, погружаясь в агонию. Нариндеру стало скучно. Он уже направился к выходу, чтобы найти жертву подостойнее, как вдруг пространство за его спиной взорвалось. Мрачные руины покоев залил ослепительный, кристально-белый свет. Эту энергию невозможно было спутать ни с чем — она пахла первозданным снегом и чистотой. — Ингья?.. — потрясенно прошептал кот. Тело девушки воспарило над полом, окутанное сиянием. В сознании Овечки вновь прозвучал родной голос: – «Прошу, живи, мое последнее дитя...». Свет хлынул в ее жилы, действуя как очищающее пламя. Липкая, грязная магия Калламара — печать повиновения — вспыхнула и осыпалась прахом, не выдержав столкновения с божественной силой. Но черные знаки немоты на шее остались нетронутыми: магия Шамуры лишь на миг вспыхнула фиолетовым, но устояла. Регенерация была молниеносной. Свет «сшил» кости и затянул кожу. Когда сияние погасло, Нариндер рывком преодолел расстояние до нее. Она дышала — глубоко и ровно. Она больше не была марионеткой, и ее взгляд, хоть и полный ужаса, снова был живым. — Брат... — на губах Нариндера заиграла хищная улыбка. — В этот раз ты действительно просчитался, сделав мне такой прекрасный подарок. Баал! Аим! Близнецы ворвались внутрь. Нариндер рывком поднял девушку на руки, прижимая ее к себе с неожиданной, собственнической силой. Ощущение не обманывало его: перед ним был Сосуд, который он искал годами. — Выдвигаемся немедленно! — скомандовал он, и звон его цепей прозвучал как победный марш. — Мы возвращаемся в Твердыню. Праздник окончен. Тем временем в бальном зале веселье достигло своего апогея, переходя в стадию бесстыдного безумия. Леший и Калламар, впав в азарт, жадно поглощали выпивку, одну за другой опустошая чаши с крепким вином. Они вальяжно развалились на своих тронах, заигрывая с крошечными по сравнению с ними девушками, чьи испуганные улыбки лишь подзадоривали богов. Хекат сидела поодаль, грозно отгоняя от себя липкие взгляды подвыпивших мужчин. Она всем своим существом презирала эти смертные низости и плотские желания, в отличие от своих братьев-раздолбаев, которые, казалось, забыли о собственном величии. Лишь Шамура оставался неподвижен. Он сидел в тени своего трона, погруженный в вечный лабиринт из боли и призраков, как вдруг его внутренняя тьма на мгновение расступилась. Острый, как ледяная игла, импульс пронзил его расколотый разум. Он единственный почувствовал то, чего не должно было существовать — присутствие мертвой богини. — «Невозможно...», — эхом отозвалось в его голове. Шамура резко сорвался с места. Не обращая внимания на недоуменные возгласы, он схватил Калламара за шиворот и буквально вытащил его на балкон второго этажа, прочь от музыки и шума. — Что это был за подарок?! — рявкнул Шамура, и его голос прозвучал как скрежет металла. — Ничего особенного... ик... последняя рабыня среди ягнят, — весело, под действием алкоголя, затараторил Калламар, пытаясь высвободиться. — Можно не волноваться, эта жалкая самка не доставит хлопот... Шамура внезапно перехватил его за горло, вжимая в каменные перила. — ЧТО ТЫ СКАЗАЛ?! Последняя из ягнят? Ты идиот! — Глаза паука-божества вспыхнули безумным прозрением. До него наконец дошло, какую злую шутку сыграла с ними судьба. Ингья обманула их всех. Она одарила своим даром не воина-самца, которых они с такой методичностью вырезали десять лет, а последнюю самку. Ту, на которую никто бы не подумал. Прохлада ночи казалась обманчиво спокойной, в то время как внутри Шамуры разгорелся пожар ярости. Он начал яростно избивать брата, поддавшись очередному приступу безумия. Удары сыпались один за другим, пока Калламар окончательно не протрезвел от боли и осознания своей фатальной ошибки. — Быстрее! Забирай ее! Убей! Сожги! — кричал Шамура, брызжа ихором. Но было поздно. Внизу, за пределами ярко освещенных ворот замка, карета Нариндера уже скрылась в густой ночной мгле, покидая пределы земель Калламара. Тишина ночи поглотила звон цепей, который теперь сулил Епископам лишь одно — конец их долгого правления.