Leaves From the Vine

《Мощь в моей груди, словно пена химии.

Я иду сквозь улицу из шин, машин и плоти.

Эта воля вся — рая есть породия.

Роскоши аллея — наём, экран при свете впредь яснеет》

Paprika (Paprika ost)

***

Brave soldier boy, come marching home

***

      В мире, где всё ещё верили в равновесие, её появление на свет сочли ошибкой мироздания.       Ребёнок родился глубокой ночью, когда луна висела низко над скалистыми пиками восточного Царства Земли, а ветер приносил с гор запах сухой травы и пыли. Крошечный дом торговцев тканями стоял на окраине деревни, прижавшись к каменистому склону, словно пытаясь врасти в него и исчезнуть. Здесь не ждали гостей. Здесь вообще мало чего ждали — кроме очередного дня, наполненного работой, подсчётом медяков и тихим отчаянием людей, которые никогда не поднимутся выше своего места.       Девочка родилась молча.       Повитуха, старая женщина с узловатыми пальцами и бельмом на левом глазу, перевернула младенца вверх ногами, шлёпнула по крошечной спине — и замерла. Ребёнок не закричал. Просто открыл глаза.       Два чёрных провала. — Ох, — только и выдохнула повитуха, отшатнувшись. — Ох, не к добру это.       Мать, измождённая родами, протянула дрожащие руки. Ей было всё равно, какого цвета глаза у её дочери. Она впервые за много месяцев почувствовала что-то, кроме усталости и голода. Что-то тёплое. Своё. — Дай её сюда, — прошептала она. — Дай!       Младенец смотрел в потолок не мигая. В чёрных глазах отражался огонёк свечи — крошечная искра, затерянная в бездне. Мать прижала дочь к груди и, сама того не зная, впервые и в последний раз подарила ей то, что люди называют домом.       Девочка не запомнит этого момента.       Она вообще мало что запомнит из первых пяти лет своей жизни. Лув — мерзкая, вязкая жидкость с горьким привкусом золы, которую ей будут вливать в рот каждый день, — сотрёт почти всё. Останется только смутное ощущение рук. Чьих-то рук, которые когда-то держали её нежно, а не для того, чтобы причинить боль.       Но это будет потом.       Сначала был день, когда за ней пришли.

***

      Им не пришлось вламываться в дом. Торговцы тканями сами открыли дверь.       Слухи о проверке новорождённых ползли по Царству Земли уже несколько недель. Люди Царя прочёсывали деревню за деревней, дом за домом, искали детей с отметиной Тьмы. Говорили разное: что где-то на юге нашли младенца, чьи глаза светились красным в темноте, что в столице уже казнили семью, укрывавшую проклятое дитя. Говорили, что Темный Аватар — это не человек, а зверь в человеческой коже, и что милосердие к нему есть преступление против самих духов.       Отец девочки, сутулый мужчина с вечно потрескавшимися губами и взглядом человека, привыкшего кланяться, не стал спорить. — У неё глаза... чёрные, — пробормотал он, глядя в пол. — Совсем чёрные. И она не плачет. Никогда не плачет. И когда упала с лестницы, у неё рука... она срослась. За ночь. Мы ничего не делали, клянусь духами, просто срослась сама...       Стражники переглянулись.       Дальше всё было быстро и буднично, как сбор подати или опись имущества. Мать попыталась вцепиться в ребёнка, но ей заломили руки за спину. Девочка, которую ещё даже не успели назвать, смотрела на происходящее всё тем же немигающим взглядом. Она не понимала, что происходит. Она вообще мало что понимала в свои неполные два года. Но когда чужие, грубые руки оторвали её от материнской груди и понесли к двери, она вдруг издала звук.       Не плач. Не крик.       Тихий, протяжный вой — как у зверька, попавшего в капкан.       За этот звук семье торговцев заплатили. Три серебряные монеты. По одной за каждый год, что ребёнок провёл под их крышей.       Дверь закрылась. В доме снова стало тихо. Мать стояла на коленях посреди комнаты и смотрела на свои пустые ладони. Отец пересчитывал монеты.       Девочку везли в столицу в закрытой повозке, пахнущей навозом и старым сеном. Она лежала на грязной тряпке и смотрела в щель между досками. Там, снаружи, проплывали кроны деревьев, и ветер срывал с них жёлтые листья. Один за другим. Медленно. Как будто мир прощался с ней.       Она протянула крошечную руку и попыталась поймать хоть один.       А листья падали мимо.

***

      Царь Земли не удостоил пленницу личной встречей. Зачем? Она была не гостем и даже не узником в привычном смысле слова. Она была проблемой, которую следовало запереть в самой глубокой яме и забыть до тех пор, пока не придёт тот, кто сможет эту проблему решить.       Подземелье под дворцом было старым. Очень старым. Его строили ещё в те времена, когда магия земли не была искусством, а являлась грубой силой, способной лишь крушить и дробить. Стены здесь были толщиной в три человеческих роста, а вместо дверей — каменные глыбы, которые сдвигали десяток магов земли по команде.       В центре самой глубокой камеры, куда не проникал ни единый луч солнца, в каменный пол был вбит железный штырь. К нему крепилась цепь.       Тонкая. Почти изящная. Выкованная из металла, добытого в шахтах, где воздух ядовит, а порода крошится в руках. Цепь обхватывала шею трёхлетней девочки, как ошейник для бойцового пса, и уходила в пол, где крепилась к основанию штыря на глубине, недоступной никакой магии.       Она сидела в темноте.       Почти всё время она сидела, подтянув колени к груди и обхватив их руками. Цепь позволяла лечь, свернувшись калачиком, или встать в полный рост, но не давала сделать больше трёх шагов в любую сторону. Три шага. Её мир сжался до окружности радиусом в три шага.       Иногда приходили люди. Они приносили еду — холодную кашу в глиняной миске — и питьё. В питьё всегда был подмешан лув. Она пила, потому что хотела пить. Она ела, потому что тело требовало еды. Она не разговаривала, потому что забыла, как это делается.       Иногда её выволакивали наверх для проверок.       Маги Царя Земли, угрюмые мужчины в серых балахонах, раскладывали на полу свои инструменты и проверяли, не ослабла ли печать Тьмы. Они резали ей руку — тонко, почти без боли — и смотрели, как рана затягивается за минуту. Они подносили к её коже раскалённую иглу и отмечали время, за которое ожог исчезал. Они что-то записывали в свитки и уходили, не сказав ей ни слова.       Она была не человеком. Она была образцом.       Однажды, когда ей было около пяти, что-то изменилось.       В камеру спустился человек, которого она раньше не видела. Он был не в сером балахоне, а в дорогой одежде — тёмно-красный шёлк, золотая вышивка по вороту. От него пахло не потом и камнем, а чем-то сладким, приторным, от чего у девочки защипало в носу.       Он долго стоял над ней, разглядывая, как рассматривают товар на рынке. — Сколько? — спросил он наконец.       Стражник, маячивший за его спиной, пожал плечами. — Десять тысяч золотых. Но нужно ли Вам это бесполезное существо? — Бесполезная, — задумчиво повторил человек в шёлке и присел на корточки, чтобы заглянуть девочке в лицо. — А глаза-то какие. Как угли. Прямо, как на острове, где я недавно отдыхал.       Она смотрела сквозь него.       Человек усмехнулся, выпрямился и бросил стражнику кожаный мешочек. Монеты звякнули глухо, сыто. — Забираю.       Так её продали во второй раз.

***

      Корабль.       Первый в её жизни корабль — и она почти ничего о нём не запомнила, потому что её сразу отвели в трюм и приковали к балке. Здесь было темно, как в подземелье, но темнота была другой. Она двигалась. Она скрипела, стонала, вздыхала деревянными боками. Девочка, никогда не видевшая моря, не понимала, почему мир вокруг неё качается, и её тошнило — долго, мучительно, пока в желудке не осталось ничего, кроме горечи лува.       Когда корабль причалил, её выволокли на палубу.       И она впервые увидела небо Нации Огня.       Оно было красным. Не от заката — от пепла. Где-то вдалеке, за холмами, курились вулканы, выбрасывая в воздух тучи искр и дыма. Воздух был горячим, плотным, пах серой и раскалённым железом. Девочка стояла на палубе, щурясь от непривычно яркого света, и смотрела на этот чужой, пугающий мир.       Ей было пять лет.       Она не знала, куда её везут и зачем. Она не знала, что человек в шёлке — богатый старик из древнего рода, приближённого ко двору, и что у него есть особые... предпочтения. Она не знала, что в этом мире существуют вещи страшнее цепи на шее.       Она просто стояла и смотрела, как ветер подхватывает с палубы сухой лист, занесённый сюда из какой-то далёкой земли, и уносит его прочь, в пепельное небо.       Лист кружился, поднимаясь всё выше, пока не растворился в серой мгле.       Маленький солдатик ещё не знал, что идёт на войну.       Но война уже ждала его.

***

Leaves from the vine

Falling so slow

Like fragile, tiny shells

Drifting in the foam

Little soldier boy

Come marching home

Brave soldier boy

Comes marching home

***

      Дом с красными ставнями.       Поместье стояло на холме, в стороне от столичных кварталов, — старый, но ухоженный дом с изогнутой черепичной крышей и ставнями, выкрашенными в цвет запёкшейся крови. Сад вокруг был идеален: карликовые сосны, подстриженные с мучительной точностью, пруд с золотыми рыбками, каменные фонари, которые зажигали каждую ночь, даже если хозяин не выходил из дома неделями. Красота, граничащая с безумием. Порядок, за которым пряталось что-то гнилое.       Старика звали Хироши-но-Мидзу. В Нации Огня его род считался древним, но обедневшим — из тех, что когда-то стояли близко к трону, а теперь цеплялись за остатки влияния, продавая семейные реликвии и заключая браки с торговцами. Хироши был последним в роду. Жена умерла двадцать лет назад, не оставив наследников. Детей он ненавидел — громкие, глупые, непредсказуемые существа, которые портят вещи и не знают своего места.       Но к девочкам у него был особый интерес.       Не к женщинам. Именно к девочкам. К тонким запястьям, которые можно обхватить одной рукой. К робким движениям, к испуганным взглядам, к тихим всхлипам, которые он научился выбивать из своих жертв с мастерством, отточенным десятилетиями.       Ему было семьдесят четыре года. Он знал, что умирает — медленно, от какой-то внутренней гнили, которую не могли исцелить лучшие маги огня. И перед смертью он хотел получить то, что всегда приносило ему наибольшее удовольствие: абсолютную, беспомощную, дрожащую покорность.       Девочка с чёрными глазами идеально подходила.

***

      Первый день в поместье она запомнила фрагментами — яркими, рваными, как вспышки молнии в грозу.       Её отмыли. Две служанки, немолодые женщины с пустыми лицами, раздели её догола и вылили на голову несколько вёдер тёплой воды. Грязь, копившаяся годами, стекала на каменный пол мутными ручьями. Девочка стояла неподвижно, позволяя делать с собой что угодно — она привыкла. Единственное, что её удивило: вода была тёплой. В подземелье её всегда обливали ледяной.       Потом её накормили. Рис, рыба, какие-то овощи, которые она не могла назвать. Она ела жадно, давясь, роняя куски на стол, и никто не бил её за это. Никто не отнимал миску. Это пугало больше, чем цепи.       Потом её одели. Не в мешковину. В тонкое хлопковое платье, белое, с вышитыми по подолу мелкими цветами. Ткань была мягкой, почти невесомой — она никогда в жизни не носила ничего подобного. Платье пахло чем-то сладким. Лавандой, поняла она много позже.       Вечером её отвели к хозяину.       Хироши сидел в кресле у окна, выходящего в сад. Последние лучи заката падали на его лицо — морщинистое, с обвисшей кожей и тонкими, почти прозрачными губами. Глаза у него были светлые, водянистые, как у варёной рыбы. Он улыбался. — Подойди.       Девочка не двинулась с места. Она не понимала этого слова — или делала вид, что не понимает. В подземелье ей не отдавали приказов. Её просто хватали и тащили.       Хироши нахмурился. Мгновенная тень пробежала по лицу, но он быстро вернул улыбку. — Боится, — произнёс он с почти нежным удовлетворением. — Это хорошо. Страх делает мясо... отзывчивым.       Он подозвал служанку и что-то прошептал ей на ухо. Женщина кивнула, подошла к девочке, взяла её за руку — не грубо, но крепко — и подвела к креслу.       Хироши протянул руку и коснулся её щеки.       Пальцы у него были холодные, сухие, как старая бумага. Девочка вздрогнула. По телу прошла волна мурашек — не от холода, а от чего-то более глубокого, древнего, животного. Что-то внутри неё, какая-то часть, которую не смог заглушить даже многолетний лув, закричала: опасность. — Хорошая кожа, — пробормотал Хироши, поглаживая её щёку большим пальцем. — Грубая, но это поправимо. И глаза... действительно чёрные. Как я и хотел.       Он убрал руку и откинулся в кресле. — Будешь жить здесь. Слушаться меня. Тогда тебя не будут бить и хорошо кормить. Поняла?       Она молчала.       Хироши усмехнулся. — Ничего. Научим.

***

      Первые недели были почти мирными.       Её поселили в маленькой комнате на втором этаже. Не в подвале. Не в камере. В комнате с окном. С настоящей кроватью, застеленной чистым бельём. С одеялом. С подушкой. Первую ночь она просидела на полу, прижавшись спиной к стене, не в силах заставить себя лечь на мягкое. Мягкое означало ловушку. Мягкое означало, что будет больно.       Но боль не приходила.       Дни тянулись однообразно. Утром её кормили. Днём она сидела в саду под присмотром служанки — ей разрешали смотреть на рыбок в пруду и трогать камни. Вечером снова кормили. На ночь запирали в комнате.       Хироши не трогал её.       Он приходил иногда — постоять в дверях, посмотреть, как она ест или сидит у окна. Улыбался своей рыбьей улыбкой и уходил. Девочка не понимала, что происходит, но животный страх постепенно притуплялся. Может быть, здесь будет по-другому. Может быть, её больше не будут мучить.       Она была глупым, наивным ребёнком, не знавшим, что хищники иногда играют с добычей перед тем, как сожрать.

***

      Это случилось через месяц после её прибытия. Она запомнила дату, хотя тогда не знала чисел и месяцев. Просто в тот день шёл дождь — первый дождь, который она увидела в Нации Огня. Тёплый, пахнущий пеплом, он барабанил по черепичной крыше, и она стояла у окна, заворожённая, пытаясь поймать капли сквозь решётку.       Дверь открылась.       Вошел Хироши. Без служанок. Без свидетелей. Он закрыл дверь на засов — звук, который она не слышала со времён подземелья, и её сердце пропустило удар. — Иди сюда, — сказал он.       Она не пошла.       Он не разозлился. Он просто подошёл сам, взял её за плечо и подвёл к кровати. Движения были спокойными, почти ласковыми. Он что-то говорил — тихо, монотонно, — но она не слышала слов. В ушах шумело. Тело онемело, как бывало в подземелье, когда её резали для проверок. Она ушла глубоко внутрь себя, в то место, куда не долетали ни крики, ни боль.       Он уложил её на кровать. Задрал платье.       То, что последовало дальше, заняло, наверное, не больше десяти минут. Для неё это растянулось в вечность — и одновременно сжалось в точку, в которой не было ничего, кроме давления, разрывающей боли и запаха лаванды. Пахло лавандой. Платье пахло лавандой. Это был запах её первого насилия, и она возненавидит его на всю оставшуюся жизнь.       Когда он закончил, она лежала неподвижно, глядя в потолок. По внутренней стороне бедра текла кровь — тёмная, почти чёрная в полумраке комнаты. Хироши поправил одежду, провёл рукой по её волосам и вышел.       Она осталась одна.       Дождь всё ещё стучал по крыше.

***

      Это стало ритуалом.       Раз в несколько дней, обычно по вечерам, он приходил в её комнату и делал с ней то, что хотел. Иногда это было быстро — несколько минут унизительных, болезненных движений. Иногда он растягивал удовольствие, заставляя её принимать разные позы, трогать его, смотреть ему в глаза. Он разговаривал с ней во время этого — рассказывал о своей покойной жене, о том, как она была холодна и не давала ему того, что он заслуживал. О других девочках, которые были до неё. О том, что она — особенная, потому что её глаза напоминают ему бездну, в которую так приятно падать.       Она не отвечала.       Она научилась уходить. Это было похоже на сон наяву: тело оставалось на кровати, послушное и безвольное, а сознание уплывало куда-то вверх, под потолок, откуда можно было смотреть на происходящее как на что-то, случившееся с кем-то другим. Девочка на кровати. Старик на девочке. Ритмичные, отвратительные звуки. Кровь на простынях. Это всё не с ней. Не с ней. Не с ней.       После он всегда гладил её по голове и говорил что-то ласковое. Это было хуже всего. Боль можно было вытерпеть. Унижение можно было запереть глубоко внутри. Но эта фальшивая нежность, это извращённое подобие заботы — оно разъедало что-то на самом дне души, что-то, что ещё помнило руки матери.       Она начала ненавидеть прикосновения.       Любые. Когда служанка поправляла ей волосы, она вздрагивала. Когда кто-то случайно задевал её в коридоре, по телу пробегала судорога. Прикосновение стало синонимом боли и унижения, и она инстинктивно сжималась каждый раз, когда к ней тянулись.       Ей едва исполнилось шесть.

***

      Время в поместье текло странно — то растягиваясь в бесконечную серую муть, то сжимаясь в короткие вспышки ужаса. Она не знала, сколько прошло месяцев. Она не знала, какое сегодня число, какой год, кто правит миром за пределами сада с золотыми рыбками. Она знала только ритм: еда, сад, комната, он.       Иногда он не приходил неделю или две. Тогда она начинала надеяться — глупо, по-детски, — что он забыл о ней. Что он умер. Что всё закончилось.       Но он всегда возвращался.       Однажды он принёс с собой огонь.       Это было не наказание — во всяком случае, он так не говорил. Он просто хотел попробовать что-то новое. Маленькая свеча, которую он держал над её животом, достаточно низко, чтобы воск капал на кожу, но недостаточно, чтобы оставить настоящий ожог. Она дёргалась, шипела от боли, а он улыбался и шептал: «Тише, тише, это просто воск, он не обжигает по-настоящему, видишь?»       В другой раз он принёс тонкую иглу. Втыкал её в мягкие места — внутреннюю сторону бедра, подмышки, — и смотрел, как она кричит. Кричать было можно. Он любил, когда она кричала. Говорил, что её голос — единственное, что в ней живо.       Потом он попросил её улыбнуться.       Она не могла.       Он ударил её по лицу — впервые за всё время. Не ладонью, а кулаком, как бьют взрослого мужчину. Голова дёрнулась в сторону, из носа потекла кровь. Он схватил её за подбородок, развернул к себе и повторил: — Улыбнись.       Она растянула губы.       Это была не улыбка. Это была гримаса, исказившая маленькое лицо в маску ужаса. Но он был доволен. Он поцеловал её в лоб, вытер кровь своим платком и ушёл.       Она осталась сидеть на кровати с платком в руке. Белый шёлк, пропитанный её кровью. Красивый. Дорогой. Она смотрела на него и думала о том, что даже её боль превращается в его собственность.

***

      Годы шли.       Она росла — медленно, болезненно, как растение, которому не хватает света. Тело вытягивалось, наливалось худобой. Волосы, когда-то коротко остриженные в подземелье, отросли до плеч — густые, чёрные, тяжёлые. Хироши любил наматывать их на кулак во время своих визитов.       Она всё так же молчала. Не из упрямства — она просто разучилась говорить. Слова стали чужими, ненужными. Зачем говорить, если никто не слушает? Зачем просить, если никто не даст?       Служанки менялись. Одни уходили, другие приходили. Все они смотрели на неё с одинаковым выражением — смесью жалости и отвращения. Она была грязным секретом дома, пятном, о котором не говорят вслух, но которое все видят. Иногда кто-то из них пытался быть добрее — давал лишний кусок сладкого риса или расчёсывал её спутанные волосы особенно осторожно. Она не отвечала на доброту. Доброта пугала её больше побоев.       Однажды ночью, когда ей было около десяти, Хироши пришёл особенно пьяным. От него разило саке и потом. Он был грубее обычного, двигался резче, дышал тяжелее. В какой-то момент он схватил её за горло и начал сжимать — не в приступе ярости, а как будто проверяя, сколько она выдержит.       Она выдержала.       Когда он отпустил, она хватала ртом воздух, а на шее расцветали синяки — тёмные, багровые, отпечатки его пальцев. Он посмотрел на них с каким-то пьяным удовлетворением и пробормотал: — Моя. Вся моя. Даже следы мои.       В ту ночь что-то в ней окончательно сломалось.       Не то чтобы она сдалась — она сдалась давно, в первый же месяц. Нет, это было другое. В ту ночь она впервые почувствовала не страх. Не боль. Не пустоту.       Она почувствовала ярость.       Глухую, тёмную, поднимающуюся откуда-то из живота, как лава из трещины в земле. Она лежала в темноте, глядя в потолок, и представляла, как её руки сжимаются на его горле. Как его глаза — водянистые, рыбьи — вылезают из орбит. Как он хрипит и дёргается, а потом затихает.       Она представляла это снова и снова, и впервые за много лет на её лице появилось что-то похожее на улыбку.       Настоящую.

***

      Ей было одиннадцать, когда он впервые принёс огонь по-настоящему.       Не свечу. Не воск. Раскалённую кочергу, которой только что ворошили угли в камине. Он вошёл в комнату, держа её в руке, и металл светился тусклым, зловещим красным. — Сегодня, — сказал он своим обычным, почти ласковым тоном, — мы попробуем кое-что новое.       Она смотрела на кочергу и не могла отвести взгляд. Что-то внутри неё кричало, билось, пыталось вырваться — но тело не слушалось. Тело привыкло подчиняться.       Он подошёл ближе. — Не бойся. Это будет красиво. Шрамы украшают. А ты у меня будешь самой красивой.       Он прижал кочергу к её правой руке — чуть выше локтя, где кожа была тонкой и светлой.       Мир взорвался белым.       Она закричала. Так, как не кричала никогда — даже когда её резали в подземелье, даже когда он душил её. Это был крик, который шёл не из горла, а откуда-то из самой глубины существа, из того места, где ещё теплилась искра жизни.       Запах. Запах был хуже боли. Запах её собственной горящей плоти, сладковатый и тошнотворный, заполнил комнату. Она чувствовала, как кожа пузырится под металлом, как что-то тёплое течёт по руке — кровь или сукровица, она не знала.       Он держал кочергу долго. Очень долго. А потом убрал, полюбовался своей работой и поцеловал её в лоб. — Вот видишь, — прошептал он, — ты такая красивая, когда кричишь.       Она потеряла сознание.

***

      Когда она очнулась, была ночь. Рука горела — в буквальном смысле горела, словно кочергу всё ещё прижимали к коже. Она посмотрела на рану и увидела, что та... уменьшилась. Края ожога стянулись, кожа порозовела. К утру от страшной раны остался только бледный шрам — тонкий, почти незаметный.       Регенерация.       Впервые в жизни она подумала о своей особенности не как о проклятии, из-за которого её заперли в подземелье. Впервые она подумала: это может быть полезно.       Хироши, увидев зажившую руку, пришёл в ярость. Он кричал, разбил вазу, ударил служанку. Он требовал, чтобы шрамы оставались, чтобы она носила его метки вечно. Но тело не слушалось его — оно слушалось только древней магии, вплетённой в саму её кровь.       Тогда он начал жечь её чаще.       Каждую неделю. Иногда каждый день. Он прижигал разные места: плечи, спину, живот, бёдра. Он хотел оставить хоть что-то, что не исчезнет. И однажды, в припадке особенно чёрной злобы, он прижал раскалённую кочергу к её лицу.       К правой стороне лица.       Она не успела закричать. Боль была такой сильной, что сознание погасло мгновенно, как свеча на ветру.       Очнулась она через два дня. Голова была замотана тряпками, пропитанными какой-то вонючей мазью. Правая сторона лица пульсировала болью, и когда она попыталась открыть правый глаз, мир остался тёмным.       Она не сразу поняла, что ослепла на этот глаз.       А когда поняла — не заплакала. Она давно разучилась плакать.

***

      Шрам на лице остался.       Регенерация, которая раньше стирала все следы, на этот раз дала сбой. Может быть, потому что рана была слишком глубокой. Может быть, потому что что-то внутри неё самой не хотело, чтобы этот шрам исчез. Он стал напоминанием. Меткой. Границей между той девочкой, которая ещё надеялась, что всё закончится, и той, которая знала: не закончится никогда.       Хироши был счастлив. Он гладил шрам кончиками пальцев и шептал: «Вот теперь ты моя по-настоящему. Теперь все увидят».       Ей было одиннадцать лет. Она была слепа на правый глаз. Её тело покрывали шрамы — одни бледнели, другие оставались, создавая причудливую карту перенесённой боли. Волосы, когда-то чёрные как смоль, начали седеть — сначала отдельными прядями, потом всё больше.       Она смотрела на себя в отражение пруда и не узнавала.       От той девочки, которую когда-то оторвали от материнской груди, не осталось ничего. Только глаз. Чёрный. Пустой. Бездонный.       И в этой бездне медленно, как лава под земной корой, зрела ярость.

***

      Она убила его дождливой ночью.       Ей было двенадцать. Почти двенадцать — она не знала точной даты своего рождения, но чувствовала, что прошло много времени. Слишком много.       В тот вечер он пришёл как обычно. Пьяный, потный, с маслянистым блеском в рыбьих глазах. Он делал с ней то, что делал всегда, а она лежала и смотрела в потолок единственным зрячим глазом.       Но что-то было иначе.       Впервые за все годы она не ушла вглубь себя. Она осталась в теле. Чувствовала каждое прикосновение, каждый толчок, каждую каплю отвращения. И вместе с отвращением росло что-то ещё — горячее, пульсирующее, требующее выхода.       Когда он закончил и, тяжело дыша, начал подниматься с кровати, она села.       Он удивлённо посмотрел на неё. Обычно она оставалась лежать неподвижно, дожидаясь, пока он уйдёт. — Что такое? — спросил он, и в голосе промелькнуло раздражение. — Лежи.       Она не легла.       Она протянула руку.       И земля под ногами Хироши дрогнула.       Он не успел испугаться. Каменный пол вспучился, разорвался трещинами, и из этих трещин вырвались острые, как ножи, осколки породы. Они вонзились в его ноги, в живот, в грудь. Он закричал — высоко, тонко, как свинья на бойне.       Она смотрела.       Она не знала, как делает это. Она не понимала, что происходит. Но тело помнило. Тело всегда помнило, даже когда разум был затуманен лувом. Магия земли, родная стихия, спавшая где-то в глубине её существа, проснулась.       И она была голодна.       Хироши упал на колени, захлёбываясь кровью. Камни пронзили его насквозь, пригвоздив к полу, как насекомое к доске. Он смотрел на неё — в его рыбьих глазах плескался ужас пополам с непониманием. Он не мог поверить, что эта — грязная, сломанная, покорная — способна на такое.       Она встала с кровати.       Босые ноги ступили на холодный камень. Она подошла к нему — медленно, как он когда-то подходил к ней. Остановилась в шаге. Посмотрела сверху вниз. — Ты... — прохрипел он, выплёвывая кровь. — Ты... кто...       Она не ответила.       Вместо этого она подняла руку и сжала пальцы в кулак.       Вода.       Вода из кувшина на столе, вода из пруда за окном, вода из влажного воздуха — вся она вдруг пришла в движение. Потоки хлынули в комнату, обвились вокруг тела Хироши, сжались. Он захрипел, задёргался, пытаясь вдохнуть, но вода заполняла рот, нос, горло. Она душила его — медленно, методично, так же, как он когда-то душил её.       Она смотрела ему в глаза, пока они не остекленели.       Когда всё закончилось, она опустила руку. Вода опала на пол, смешиваясь с кровью. Хироши лежал в луже, нашпигованный камнями, с выпученными глазами и раскрытым в беззвучном крике ртом.       Она стояла над ним и не чувствовала ничего.       Нет. Кое-что она чувствовала.       Пустоту, которая наконец-то стала полной.

***

      Слуга нашёл её через час.       Она сидела на полу возле трупа, обхватив колени руками, и смотрела в стену. На ней всё ещё было то самое белое платье, теперь перепачканное кровью и грязью. Седые пряди прилипли к мокрому лбу.       Слуга закричал.       Потом прибежали другие. Потом стража. Её схватили, скрутили руки — она не сопротивлялась. Её куда-то поволокли, и она позволяла себя тащить, как позволяла всё в этой жизни.       Но что-то изменилось.       Внутри неё, в той самой бездне за чёрными глазами, разгорался огонь. Не огонь магии — огонь осознания. Она могла. Она всегда могла. Ей просто нужно было дойти до края.       И теперь, когда она заглянула за этот край, обратной дороги не было.

***

      В Нацию Огня её везли в клетке.       Не в закрытой повозке, как в прошлый раз, когда она была маленьким, ничего не понимающим ребёнком. Теперь её выставили напоказ — железная клетка на колёсах, которую тащили четыре носорога, громыхая по каменистой дороге к столице. Солдаты, окружившие повозку, бросали на неё взгляды — быстрые, косые, словно боялись, что она прочтёт в их глазах что-то, чего им не хотелось показывать.       Она сидела в углу клетки, подтянув колени к груди, и смотрела в одну точку перед собой. Грязное белое платье, в котором она убила Хироши, так и не заменили — только набросили поверх него грубый серый плащ, найденный в доме. Кровь на ткани засохла, превратившись в бурые корки, которые крошились при каждом движении. Седые пряди волос, мокрые от ночного дождя, прилипли к щекам и шее. Шрам на правой стороне лица, ещё розовый и бугристый, пульсировал тупой болью при каждом толчке повозки.       Она была похожа на призрака. На то, что когда-то было человеком, а теперь существовало где-то между миром живых и миром мёртвых.       Солдаты это чувствовали. Они не разговаривали с ней, не били, не дразнили. Просто везли — как везут чуму, стараясь не прикасаться и не дышать слишком глубоко.

***

      Дорога заняла три дня.       Ночевали в придорожных лагерях. Её не выпускали из клетки — просто бросали внутрь миску с холодной кашей и ковш воды. Она ела, потому что тело требовало еды. Пила, потому что во рту пересыхало. Но не чувствовала вкуса. Ничего не чувствовала.       На третий день на горизонте показалась столица.       Она никогда не видела ничего подобного. Даже сквозь пелену отстранённости, в которой она существовала последние дни, величие города пробилось в сознание. Огромные стены из чёрного камня, увенчанные зубцами в форме языков пламени. Башни, уходящие в небо, с которого постоянно сыпался пепел. Красно-золотые флаги, трепещущие на ветру. И над всем этим — дворец, возвышающийся на холме, как хищный зверь, припавший к земле перед прыжком.       Сердце пропустило удар. Не от страха — от чего-то другого. От узнавания. Словно какая-то часть её, древняя и забытая, уже была здесь. Словно эти стены помнили её — или ту, кем она была до неё.       Клетка прогромыхала по мосту, миновала ворота и въехала во внутренний двор дворца.       Здесь было жарко. Жарче, чем где-либо ещё в Нации Огня. Воздух дрожал над камнями, искажая очертания зданий. Где-то глубоко под землёй, она знала, текли реки лавы, питая энергией этот город, этот дворец, эту империю.       Солдаты открыли клетку. — Выходи.       Она не пошевелилась. Не из упрямства — просто не поняла, что обращаются к ней. За годы в поместье она привыкла, что приказы отдаются криком, ударом или рывком за волосы. Спокойный голос не достигал её сознания.       Солдат нахмурился, шагнул внутрь клетки и схватил её за плечо.       Она дёрнулась.       Это вышло само собой — резкое, судорожное движение, как у зверя, которого загнали в угол. Солдат отшатнулся, выругался, но руку не убрал. Он потащил её наружу, и она пошла, спотыкаясь на затёкших ногах, щурясь от яркого солнца единственным зрячим глазом.       Внутренний двор был полон людей. Стража, слуги, какие-то чиновники в парадных одеждах — все они замерли, глядя на процессию. По толпе пробежал шёпот, похожий на шелест сухих листьев. Она не слышала слов, но чувствовала взгляды — любопытные, брезгливые, испуганные.       Её провели через двор, через высокие двери, украшенные золотыми драконами, через анфиладу залов, где каждый шаг отдавался эхом от мраморных полов. Она шла, опустив голову, глядя на свои босые, грязные ноги, ступающие по белоснежному камню. Следы оставались — серые, бурые, отвратительные. Она пачкала этот дворец самим своим присутствием.       Наконец двери перед ней распахнулись, и она вошла в тронный зал.

***

      Он был огромен.       Колонны из чёрного камня уходили ввысь, теряясь в полумраке под потолком. Вдоль стен горели жаровни, отбрасывая на пол пляшущие тени. Пол был выложен плитами вулканического стекла — гладкими, тёмными, отражающими огонь как воду. В дальнем конце зала, на возвышении, к которому вели семь ступеней, стоял трон.       И на троне сидел он.       Лорд Огня Созин.       Она подняла голову и посмотрела на него.       Он был стар. Гораздо старше, чем на портретах, которые висели в доме Хироши — она запомнила их, сама не зная зачем. Глубокие морщины прорезали лицо, обрамлённое длинными седыми волосами и такой же седой бородой. Но глаза... глаза были молодыми. Горящими. В них плескался огонь, который не могла погасить даже старость.       Он смотрел на неё сверху вниз, и на его лице медленно проступало выражение, которого она не могла понять. Не гнев. Не брезгливость. Что-то другое. Что-то, похожее на... узнавание. — Ближе, — произнёс он.       Голос был низким, хрипловатым, но властным. Таким голосом не просят — приказывают.       Стражники подтолкнули её вперёд. Она сделала несколько шагов и остановилась у подножия лестницы. Созин поднялся с трона. Медленно, тяжело опираясь на подлокотник, но с достоинством, которое не могли отнять ни возраст, ни болезни. Он спустился на одну ступень, потом на другую, пока не оказался на одном уровне с ней.       Он был высок. Гораздо выше, чем казался сидящим на троне. Она доставала ему едва до груди — маленькая, грязная, изуродованная фигурка на фоне величественного старца в алом с золотом.       Он протянул руку и взял её за подбородок.       Прикосновение было твёрдым, но не грубым. Он повернул её лицо влево, вправо, разглядывая. Задержался взглядом на шраме. На слепом правом глазе. На седых прядях, выбивающихся из общей массы чёрных волос. — Кто ты? — спросил он.       Она молчала. — Ты убила человека, — продолжал он. — Магией земли. И магией воды. Так мне доложили. Это правда?       Она по-прежнему молчала. Слова были чужими. Слова принадлежали миру, из которого её выбросили много лет назад.       Созин нахмурился. Отпустил её подбородок и сделал шаг назад. — Ты немая?       Молчание.       Он посмотрел на стражников. — Кто-нибудь слышал, чтобы она говорила?       Солдаты переглянулись. Один из них, тот, что тащил её из клетки, покачал головой. — Ни слова, мой Лорд. За всё время ни звука.       Созин снова повернулся к ней. Что-то изменилось в его взгляде. Исчезло любопытство, появилось... разочарование? Нет, не совсем. Скорее, досада. Как у человека, который надеялся найти сокровище, а обнаружил пустой сундук. — Приведите мага, — приказал он. — Того, что проверяет новорождённых. Пусть посмотрит её.

***

      Маг пришёл через час.       Это был сутулый старик с бельмом на глазу и пальцами, скрюченными артритом. От него пахло травами и чем-то кислым. Он долго ходил вокруг девочки, бормотал что-то себе под нос, водил руками, не прикасаясь. Достал из сумки какой-то амулет — тёмный камень на кожаном шнурке — и поднёс к её лбу.       Камень вспыхнул алым.       Маг отшатнулся, едва не выронив амулет. Лицо его побелело. — Мой Лорд... — голос его дрожал. — Это... это она.       Созин, всё это время стоявший в стороне со скрещёнными на груди руками, подался вперёд. — Она? Ты уверен? — Амулет не лжёт, мой Лорд. Это Тёмный Аватар. Новое воплощение... её.       В зале повисла тишина. Такая глубокая, что было слышно, как потрескивают угли в жаровнях.       Созин смотрел на девочку, и его лицо менялось. Медленно, как камень, нагревающийся в огне. Глаза расширились. Губы сжались в тонкую линию. На скулах заходили желваки. — Выйдите все, — сказал он.       Голос был тихим, но в нём звенело что-то такое, что заставило стражников и мага попятиться к дверям, не задавая вопросов. Через несколько секунд в зале остались только двое.       Лорд Огня. И девочка.       Он подошёл к ней снова. Медленно, словно приближаясь к спящему зверю. Остановился в шаге. Протянул руку и коснулся её волос — тех седых прядей, что уже пробились среди чёрных. — Ты... — прошептал он. — Ты вернулась.       В его голосе звучало что-то, чего она никогда не слышала от мужчин. Не похоть. Не жестокость. Не равнодушие.       Тоска. — Ты не помнишь меня, — продолжал он, и его пальцы скользнули по её щеке, по шраму, замерли у виска. — Конечно, не помнишь. Ты — это не ты. Ты — всего лишь тень. Эхо. Но я... я помню. Я помню её.       Он замолчал, глядя сквозь неё — в прошлое, которое существовало только в его памяти. — Она была... великолепна, — заговорил он снова, и голос его окреп, наполнился силой. — Сильная. Гордая. Прекрасная. Она понимала то, чего не понимал никто — даже Року, даже эти глупцы из Белого Лотоса. Она понимала, что гармония — это ложь. Что мир должен гореть, чтобы возродиться. Что Нация Огня — не просто одна из четырёх, а избранная. Она дала мне цель. Она дала мне... мечту.       Он убрал руку и отступил. — А потом Року убил её. — Его голос стал жёстким, как удар стали о сталь. — Убил, потому что боялся. Потому что знал: она была права, а он — нет. Он уничтожил её, и мир погрузился в этот жалкий, гнилой покой. Но я не забыл. Я никогда не забывал.       Он посмотрел на девочку — на её грязное платье, на шрамы, на пустой чёрный глаз — и на его лице отразилось сложное, противоречивое чувство. Смесь надежды и отвращения. Желания и брезгливости. — А теперь... ты. — Он усмехнулся, но усмешка вышла горькой. — Ты — всё, что осталось от неё. Грязная, запуганная зверюшка. Ты даже говорить не умеешь. Ты — пародия на неё. Насмешка.       Она смотрела на него и не понимала ни слова. Она не знала, кто такой Року. Она не знала, кто была «она». Она вообще ничего не знала о мире за пределами подземелья и дома с красными ставнями.       Но что-то внутри неё — глубоко, под слоями боли и пустоты — шевельнулось.       Вату.             Она не знала этого имени. Не знала, что живёт с духом хаоса в одной душе. Но когда Созин говорил о «ней», о прошлом воплощении, о силе и величии, в глубине её сознания что-то отзывалось. Как эхо в пустом колодце. Как воспоминание о сне, который никогда не снился. — Но делать нечего, — сказал Созин, и его голос снова стал деловым, холодным. — Ты — Тёмный Аватар. Ты принадлежишь Нации Огня. Ты будешь служить мне, как она служила. Ты станешь оружием, которое сокрушит остальные народы. А если не сможешь... — он помолчал, глядя на неё с каким-то странным, болезненным удовлетворением, — ...тогда ты будешь просто напоминанием. О ней. О том, что я потерял. О том, за что я мщу.       Он повернулся к дверям и хлопнул в ладоши. — Стража!       Двери распахнулись. Вошли солдаты. — Отведите её в подземелье, — приказал Созин. — В ту самую камеру. Приставьте охрану. И пришлите ко мне главного мага — будем решать, что с ней делать.       Солдаты схватили её под руки и поволокли прочь. Она не сопротивлялась.       Уже в дверях Созин окликнул её. — Постой.       Солдаты замерли. Она не обернулась — просто остановилась, глядя в пол. — Как тебя звали? — спросил он. — Там, до всего этого. У тебя было имя?       Она молчала. Не потому что не хотела отвечать. Она действительно не знала. Если у неё и было имя, данное матерью в ту далёкую ночь в Царстве Земли, оно стёрлось из памяти. Лув, годы в цепях, годы в доме Хироши — всё это вытравило даже намёк на то, кем она была до.       Созин хмыкнул. — Значит, никак. — Он помолчал, что-то обдумывая. — Тогда я дам тебе имя. Когда пойму, заслуживаешь ли ты его. А пока... ты просто Тёмная. Иди.       Солдаты вывели её из зала.       Двери закрылись за ней с глухим, окончательным стуком.

***

      Камера, в которую её привели, находилась глубоко под дворцом.       Они спускались долго — сначала по широкой лестнице, освещённой факелами, потом по узким коридорам, где воздух становился всё горячее и плотнее. Где-то внизу, под толщей камня, текла лава. Она чувствовала её — не магией, а кожей, лёгкими, костями. Жар поднимался снизу, пропитывал стены, делал воздух дрожащим и тяжёлым.       Стражники шли молча. Только звон оружия и шарканье ног по каменному полу нарушали тишину подземелья. Она шла между ними, спотыкаясь на ступенях, которые были слишком высоки для её детских ног. Никто не поддерживал её, но и не подгонял. Они просто делали свою работу — вели узника туда, куда приказано.       Наконец они остановились перед массивной железной дверью. Один из стражников достал ключ — длинный, с причудливой бородкой, — и отпер замок. Дверь открылась с тяжёлым, ржавым скрипом, от которого заныли зубы. — Заходи.       Она вошла.       Камера была маленькой — шагов пять в длину, четыре в ширину. Каменный пол, каменные стены, каменный потолок. Ни окна, ни щели, через которую мог бы проникнуть свет. Только жаровня в углу, отбрасывающая на стены оранжевые отблески. В центре камеры, вбитый в пол, торчал железный штырь. К нему крепилась цепь.       Она узнала это место.       Не в смысле памяти — она никогда здесь не была. Но сама конструкция, сам принцип были ей до боли знакомы. Цепь. Штырь. Три шага в любую сторону. Её мир снова сжимался до окружности радиусом в три шага.       Стражник подошёл к ней сзади и застегнул ошейник на шее. Холодный металл коснулся кожи, и по телу пробежала дрожь — не от холода, от воспоминаний. Она стояла неподвижно, пока он защёлкивал замок, проверял крепление, дёргал цепь, убеждаясь, что держит крепко. — Готово, — сказал он напарнику. — Пошли.       Дверь закрылась. Замок щёлкнул. Шаги стихли в коридоре.       Она осталась одна.

***

      Первое время — она не знала, сколько, дни и ночи в подземелье не отличались друг от друга, — её никто не трогал.       Еду приносили раз в день. Молчаливый стражник открывал дверь, ставил миску с кашей и ковш воды на пол у входа и уходил. Она подползала к миске, насколько позволяла цепь, ела, пила и возвращалась в свой угол. Там она сворачивалась калачиком, прижималась спиной к тёплой от подземного жара стене и закрывала глаза.       Она не спала. Она уходила.       Это было похоже на то, чему она научилась в доме Хироши — отделять сознание от тела, уплывать куда-то, где нет ни боли, ни страха, ни воспоминаний. Но здесь, в тишине и одиночестве подземелья, это было легче. Никто не приходил по ночам. Никто не трогал её. Никто не заставлял улыбаться.       Впервые за много лет она была одна.       И в этом одиночестве, в этой кромешной тишине, нарушаемой только гулом лавы глубоко под полом, она начала слышать.       Сначала это было похоже на шум ветра. Слабый, далёкий, на грани восприятия. Она думала, что это ей кажется — слух играет злую шутку после стольких лет в тишине дома Хироши, где единственными звуками были его шаги, его дыхание, его голос.       Но шум не уходил. Он становился громче. Отчётливее.       А потом она начала различать слова. — ...слышишь...       Она распахнула единственный зрячий глаз. В камере никого не было. Только тени от жаровни плясали на стенах. — ...ты слышишь меня...       Голос был женским. Низким, глубоким, с хрипотцой, словно говорившая долго кричала и сорвала связки. Он звучал не снаружи — внутри. В голове. В груди. В костях.       Девочка замерла, прислушиваясь. Страха не было. Страх давно умер в ней, задавленный другими, более сильными чувствами. Было только любопытство — слабое, едва тлеющее, как уголёк под слоем пепла. — ...маленькая... бедная маленькая тень...       Голос стал ближе. Теплее. В нём появилось что-то почти ласковое, но ласка эта была странной — как прикосновение шершавого языка хищника к шкуре добычи. — ...ты не знаешь, кто ты... не знаешь, что ты... но я знаю... я всегда знала...       Девочка закрыла глаз. И в темноте под веками увидела её.       Женщина стояла посреди камеры — высокая, статная, с длинными чёрными волосами, струящимися по плечам, как вода. Одежды её были тёмно-красными, цвета запёкшейся крови, и расшиты золотыми нитями, складывающимися в узоры, напоминающие языки пламени. Лицо... лицо было прекрасным и страшным одновременно. Тонкие черты, высокие скулы, полные губы, изогнутые в усмешке. И глаза — такие же чёрные, как у самой девочки. Бездонные. Пустые. Живые. — Вот так, — сказала женщина, и её усмешка стала шире. — Смотри на меня. Ты можешь. Ты сильнее, чем думаешь. — Кто... — прошептала девочка.       Собственный голос показался ей чужим. Она не говорила так долго, что забыла, как это делается. Звук вышел хриплым, сдавленным, как у умирающей птицы.       Женщина рассмеялась. Смех был красивым, мелодичным и совершенно жутким. — Кто я? — Она склонила голову набок, разглядывая девочку. — Я — это ты. Вернее, ты — это я. Ещё вернее — мы с тобой звенья одной цепи. Самой длинной цепи в этом проклятом мире.       Она сделала шаг вперёд. Её босые ноги не касались каменного пола — она плыла над ним, как дух, как видение, как сон. — Я была Тёмным Аватаром до тебя. Меня звали... — она на мгновение задумалась, и в её чёрных глазах мелькнуло что-то похожее на боль. — Впрочем, имя не важно. Важно то, что я сделала. И то, что со мной сделали.       Она остановилась прямо перед девочкой, наклонилась, заглянула в её единственный зрячий глаз. — Меня убил Року. Светлый Аватар. Он сжёг меня заживо, а потом развеял пепел над морем. Он думал, что уничтожил меня. Но мы не умираем, маленькая тень. Мы возвращаемся. Снова и снова. Чтобы завершить то, что начали.       Девочка смотрела на неё и не понимала почти ничего из сказанного. Но некоторые слова цеплялись за что-то внутри. «Убил». «Сжёг». «Пепел». Это она понимала. Это было ей знакомо. — Зачем... — прошептала она. — Зачем ты... здесь...       Женщина выпрямилась. Усмешка исчезла с её лица, сменившись выражением холодной, сосредоточенной ярости. — Затем, что ты — моё наследие. Моё продолжение. Моя месть. — Она обвела рукой камеру. — Ты думаешь, это случайность? Что ты оказалась здесь, в подземелье Лорда Огня? Что Созин смотрел на тебя и видел меня?       Она снова рассмеялась, но теперь смех был горьким, как зола. — Я знала Созина. О, я знала его очень хорошо. Он был... полезен. Амбициозен. Глуп в своей преданности, но полезен. Я вложила в его голову идеи, которые он теперь называет своими. Нация Огня превыше всех. Гармония — ложь. Мир должен гореть, чтобы возродиться. — Она пожала плечами. — Красивые слова. Они ему нравились. Как и я сама.       Она замолчала, глядя куда-то сквозь стены, в прошлое, которое существовало только в её памяти. — Он любил меня. По-своему. Как умел. А когда Року убил меня, эта любовь превратилась в одержимость. В жажду мести. Он начал войну не ради Нации Огня. Он начал её ради меня. Чтобы доказать, что я была права. Чтобы отомстить миру, который позволил Року уничтожить меня.       Она перевела взгляд на девочку, и в её глазах снова появилось что-то похожее на нежность — странную, изломанную, но нежность. — А теперь появилась ты. Моё новое воплощение. Маленькая, сломанная, изуродованная. Он смотрит на тебя и видит меня — но искажённую, испорченную, недостойную. Это разрывает его изнутри. И это... прекрасно. И, конечно, по своему отвратительно.       Девочка молчала. Она не понимала, что должна чувствовать. Гордость? Страх? Ненависть? Всё это было где-то там, глубоко, под слоем пустоты, но пробиться на поверхность не могло.       Женщина вздохнула. — Ты ещё не готова. Слишком много яда в тебе. Лув, которым тебя пичкали годами, блокирует связь. Но это пройдёт. Они перестали давать тебе его — я чувствую. Медленно, капля за каплей, яд выходит из твоей крови. И когда он выйдет полностью...       Она протянула руку и коснулась лба девочки. Прикосновение было холодным, как зимний ветер, и обжигающим, как пламя, одновременно. — ...ты услышишь меня по-настоящему. Ты увидишь всё, что видела я. Всё, что чувствовала. Всё, что потеряла. И тогда ты поймёшь, зачем мы здесь. Зачем ты здесь. Она начала отступать, растворяясь в тенях, пляшущих на стенах. — Отдыхай, маленькая тень. Набирайся сил. Они скоро придут за тобой. Им нужно оружие. Они попытаются сделать из тебя то, чем была я. Не сопротивляйся. Учись. Впитывай. Становись сильнее. А когда придёт время...       Её голос стал шёпотом, едва различимым в гуле подземной лавы. — ...ты отомстишь. За меня. За себя. За всех нас.       Видение исчезло.       Девочка осталась одна в камере. Жаровня потрескивала. Лава гудела глубоко под полом. Цепь холодила шею.       Она закрыла глаз и впервые за долгое время уснула по-настоящему — глубоким сном, в котором не было ни кошмаров, ни воспоминаний. Только тьма. Только покой.

***

      Прошло несколько недель.       Она не знала точно, сколько. В подземелье время текло иначе — то растягиваясь в бесконечность, то сжимаясь в точку. Но она чувствовала, как что-то меняется внутри неё. Яд, о котором говорила женщина из видения, действительно уходил. Медленно, мучительно, как заноза, выходящая из раны. С каждым днём голова становилась яснее. Мысли — чётче. Воспоминания — ярче.       Она начала вспоминать.       Не только свою жизнь — хотя и её тоже, обрывками, вспышками, как разорванные страницы книги. Она начала видеть чужие жизни. Образы, звуки, запахи, которые не могли принадлежать ей. Горящий храм. Океан, кипящий от жара лавы. Лицо мужчины с белыми светящимися глазами. Боль — острую, всепоглощающую, разрывающую тело на части.       Это были воспоминания её. Той женщины из видения. Прошлого воплощения.       Она не понимала их. Не могла разложить по полочкам, осмыслить, принять. Но они были там — ворочались в глубине сознания, как змеи в гнезде, и ждали своего часа.       А потом за ней пришли.

***

      Это было утром. Или днём. Или ночью. Она не знала.       Дверь камеры открылась, и вошли трое. Двое стражников и один человек в сером балахоне — маг, судя по нашивкам на рукавах. Он был молод, немногим старше двадцати, с острым лицом и холодными, оценивающими глазами. — Снимите цепь, — приказал он.       Стражник отпер ошейник. Металл, к которому она уже привыкла, отпал от шеи, и она почувствовала странную пустоту — словно часть её тела исчезла. — Вставай.       Она встала. Ноги затекли от долгой неподвижности, но она удержалась на ногах. — Иди за мной.       Она пошла.       Они поднимались долго — по лестницам, коридорам, переходам. Дворец был огромен, и она потеряла счёт поворотам и дверям. Наконец они вышли в просторный зал без окон, освещённый множеством жаровен. Пол здесь был земляным — не каменным, не мраморным, а обычной утоптанной землёй, словно кусок поля, перенесённый внутрь здания.       В центре зала стоял Созин.       Он был одет проще, чем в тронном зале — тёмно-красное кимоно без украшений, волосы собраны в хвост. Рядом с ним стояли ещё несколько человек в балахонах — маги, как она поняла. Все они смотрели на неё с одинаковым выражением: смесь любопытства, настороженности и скрытой брезгливости. — Подойди, — сказал Созин.       Она подошла. Остановилась в нескольких шагах от него. — Ты знаешь, кто ты? — спросил он.       Она молчала. Она не знала, что ответить. «Тёмный Аватар» — эти слова ничего для неё не значили. «Воплощение Вату» — пустой звук. «Оружие» — единственное, что имело смысл.       Созин усмехнулся. — Молчишь. Хорошо. Слова не нужны там, где говорит сила. — Он повернулся к магам. — Начинайте.       Маги выстроились полукругом. Тот, что привёл её, вышел вперёд. — Мы будем проверять твои способности, — сказал он, обращаясь к ней медленно, как к слабоумной. — Ты будешь делать то, что мы скажем. Если не получится — ничего страшного. Мы научим. Но если будешь сопротивляться...       Он не закончил. Ей не нужно было заканчивать. Она понимала. — Начнём с огня, — сказал маг. — Это стихия Нации. Она должна быть в твоей крови. Попробуй почувствовать тепло. Жар. Представь, как он поднимается изнутри и выходит наружу.       Она стояла неподвижно. — Давай, — подбодрил маг. — Просто попробуй.       Она закрыла глаз. Попыталась представить тепло. Жар. Огонь. Но в голове было пусто. Только холод. Только тьма.       Прошла минута. Две. Ничего не происходило.       Маг нахмурился. — Может, с земли? — предложил другой. — Она из Царства Земли, говорят. — Хорошо. Попробуй землю. Почувствуй её под ногами. Твёрдую. Настоящую. Попроси её сдвинуться.       Она попыталась. Честно попыталась. Она вспомнила ту ночь, когда убила Хироши — как пол под ним разорвался, как камни пронзили его тело. Но сейчас ничего не происходило. Земля под ногами оставалась неподвижной. — Вода?       Ничего. — Воздух?       Тишина.       Маги переглянулись. В их взглядах она прочитала разочарование. И страх — страх перед тем, что скажет Созин, когда поймёт, что оружие, на которое он рассчитывал, не работает.       Созин молчал. Он стоял в стороне, скрестив руки на груди, и смотрел на неё. Его лицо было непроницаемым. — Ещё раз, — приказал он.       Они попробовали снова. И снова. И снова. Часами. Днями. Неделями.

***

      Это превратилось в рутину.       Каждое утро её приводили в тренировочный зал. Каждый день маги пытались вытащить из неё хоть искру силы. Они кричали на неё, уговаривали, угрожали. Они показывали движения, заставляли повторять, поправляли руки и ноги. Они жгли её огнём, чтобы «пробудить ответную реакцию». Они закапывали её в землю по шею, чтобы она «почувствовала стихию». Они держали её голову под водой, пока лёгкие не начинали гореть.       Ничего не помогало.       Магия спала. Глубоко, под слоями травм, страха и многолетнего отравления лувом. Она не откликалась на приказы. Не подчинялась усилиям. Не желала выходить наружу.       Созин наблюдал. Иногда он приходил лично, стоял в углу зала и смотрел, как её мучают. Его лицо оставалось бесстрастным, но она научилась читать его настроение по мельчайшим признакам. Поджатые губы — разочарование. Прищуренные глаза — гнев. Отведённый взгляд — отвращение.       Однажды, после особенно неудачной тренировки, когда она не смогла даже пошевелить песчинку, Созин подошёл к ней. Маги расступились, опустив головы.       Он взял её за подбородок — как в первый день — и заставил поднять лицо. — Ты бесполезна, — сказал он тихо. — Ты — пустая оболочка. Насмешка над той, кем должна была стать.       Она смотрела на него единственным глазом и молчала. — Но я не сдаюсь, — продолжал он. — Она тоже была упрямой. Тоже не сразу показала свою силу. Может быть, тебе просто нужен... правильный стимул.       Он отпустил её и повернулся к магам. — Приведите наставника воздуха.       Маги переглянулись. Один из них, самый старший, осмелился заговорить: — Мой Лорд, наставник воздуха... у нас только один пленный маг воздуха. Из тех, кого захватили при последней вылазке. — Я знаю, — отрезал Созин. — Приведите его.

***

      Мага воздуха привели через час.       Это был старик. Очень старый — с морщинистым лицом, длинной седой бородой и голубыми стрелами, вытатуированными на лбу и руках. Одежды его были грязны и изорваны, но держался он с достоинством, которое не могли сломить ни плен, ни голод, ни побои.       Его втолкнули в тренировочный зал. Он споткнулся, но устоял на ногах. Обвёл взглядом помещение — магов, Созина, девочку, стоящую в центре. Его глаза, светло-серые, как зимнее небо, задержались на ней.       Что-то промелькнуло в этом взгляде. Не страх. Не ненависть. Понимание. — Ты знаешь, кто она? — спросил Созин.       Старик перевёл взгляд на Лорда Огня. — Знаю, — ответил он. Голос был тихим, но твёрдым. — Я чувствую это. Вату. — Хорошо. — Созин указал на девочку. — Ты будешь учить её магии воздуха.       Старик молчал. Потом медленно покачал головой. — Воздух — стихия свободы, — сказал он. — Она не может быть заперта в цепях. Не может подчиняться приказам. Воздух течёт туда, куда хочет. И эта девочка... — он снова посмотрел на неё, и в его глазах появилась печаль. — Эта девочка никогда не была свободна. Она не сможет дышать, пока ей некуда выдохнуть боль.       Созин нахмурился. — Красивые слова, — произнёс он холодно. — А теперь учи её. Или ты умрёшь.       Старик снова покачал головой. — Я уже мёртв, Лорд Огня. Ты убил меня в тот день, когда сжёг мой храм. Моих братьев. Моих учеников. Это тело — всего лишь оболочка, которая ещё дышит по инерции. Смерть для меня — освобождение.       Созин смотрел на него долго. Потом перевёл взгляд на девочку. — Подойди.       Она подошла.       Он взял её за плечо и развернул лицом к старику. — Убей его.       Она замерла. — Убей его, — повторил Созин. — Магией. Любой. Докажи, что ты не бесполезна.       Она смотрела на старика. Он смотрел на неё. В его глазах не было страха. Только печаль. И что-то ещё — что-то, похожее на... сострадание. — Я не могу, — прошептала она.       Это были первые слова, которые она произнесла за много недель. Голос был хриплым, сломанным, едва слышным.       Созин наклонился к её уху. — Можешь, — прошептал он. — Ты — Тёмный Аватар. Разрушение — твоя природа. Просто позволь ему выйти.       Она стояла неподвижно. Смотрела на старика. Он едва заметно улыбнулся ей — мягко, грустно, как улыбаются детям, которые ещё не понимают, что делают. — Ничего, — сказал он тихо, так, чтобы слышала только она. — Я не виню тебя, дитя. Ты не виновата в том, кем тебя сделали.       Созин выпрямился. Лицо его потемнело от гнева. — Хватит, — бросил он. — Если она не может, заставьте её.       Двое магов схватили её за руки. Третий подошёл к старику и ударом в спину поставил его на колени. — Смотри, — приказал Созин. — Смотри на него. Чувствуй. Позволь силе выйти.       Она смотрела. Старик стоял на коленях, опустив голову. Его губы шевелились — он что-то шептал. Молитву? Прощание? Она не знала.       Внутри неё что-то дрогнуло.       Не магия. Не сила. Ярость. Та самая, что проснулась в ночь, когда она убила Хироши. Глухая, тёмная, поднимающаяся из самой глубины. Но теперь она была другой — не слепой, не животной. Направленной. На Созина. На магов. На весь этот дворец, эту страну, этот мир, который снова и снова заставлял её страдать и убивать.       Огонь вырвался из её ладоней.       Не маленький, робкий язычок, которого ждали маги. Столб пламени — синего, ревущего, обжигающего — ударил в старика.       Она не целилась в него. Она вообще не целилась. Огонь просто вышел, повинуясь ярости, а старик оказался на пути.       Он не закричал. Только вздохнул — тихо, почти облегчённо, — и упал лицом вниз. Одежды на нём вспыхнули, кожа почернела, волосы сгорели в мгновение ока. Запах — сладковатый, тошнотворный запах горящей плоти — заполнил зал.       Она стояла, вытянув руки, и смотрела на дело рук своих. Огонь всё ещё лился из ладоней, но она не чувствовала его. Только пустоту. Только холод.       Созин рассмеялся. — Вот! — воскликнул он, и в его голосе звенело торжество. — Вот она! Я знал! Я всегда знал!       Он подошёл к ней, схватил за плечи, развернул к себе. Его глаза горели. — Ты сделала это, — сказал он, и в его голосе звучало что-то почти нежное. — Ты убила его. Бесполезного старика, который не смог научить тебя. Это правильно. Это справедливо. Тот, кто бесполезен, должен умереть. Запомни это.       Она смотрела на него и не видела. Перед глазами стояло лицо старика — его последняя, грустная улыбка.

Я не виню тебя, дитя.

      Что-то внутри неё сломалось окончательно.       Не та часть, что делала её человеком — она сломалась давно. Сломалась та часть, что ещё могла надеяться. Надеяться, что когда-нибудь боль закончится. Что кто-то придёт и спасёт её. Что мир за пределами цепей и пыток окажется другим.       Запрокинув голову, девочка заорала во всю глотку.       Теперь она знала: не окажется.       Мир был таким везде. Везде были Созины. Везде были Хироши. Везде были цепи, пытки, огонь и кровь. И единственный способ выжить — стать частью этого. Стать огнём. Стать болью. Стать тем, чего все боятся.       Она опустила руки. Огонь погас. — Я тебе никогда этого не прощу.       Голос теперь был тихим, с надрывом после громкого крика, но твёрдым. Первые слова, которые она произнесла осознанно, с намерением.       Созин улыбнулся. — Хорошо, — сказал он. — Очень хорошо. Тогда начнём.

***

      Обучение началось на следующий день.       Её больше не держали в подземелье. Созин распорядился выделить ей комнату в одном из крыльев дворца — маленькую, без окон, но с кроватью, столом и даже кувшином для умывания. Роскошь, которой она не знала со времён дома Хироши. Впрочем, роскошь была условной: дверь запиралась снаружи, а у входа круглосуточно дежурили двое стражников. Она была не гостьей. Она была ценным пленником. Оружием, которое наконец начало показывать свою остроту.       Утром её разбудил стук в дверь. Вошла служанка — немолодая женщина с постным лицом и потухшими глазами. Она поставила на стол поднос с едой: рис, варёные овощи, кусок рыбы, чашка горячего травяного отвара. Девочка смотрела на еду и не двигалась. Служанка постояла немного, пожала плечами и вышла.       Она ела медленно, без вкуса, как делала всё в этой жизни. Но тело требовало пищи, и она подчинялась телу. После завтрака её отвели в тренировочный зал.       На этот раз всё было иначе.       В зале находился только один человек — мужчина лет сорока с обветренным лицом и шрамами на руках. Он был одет в форму мага огня высокого ранга: тёмно-красный балахон с золотым шитьём, широкий пояс, на котором висели какие-то амулеты. Волосы его были коротко острижены, а взгляд — тяжёлый, оценивающий, без тени сочувствия. — Меня зовут Рейджи, — сказал он без предисловий. — Я буду учить тебя магии огня. Лорд Созин лично назначил меня. Я обучил десятки магов, некоторые из них теперь командуют легионами. Но ты... ты особый случай.       Он обошёл её кругом, разглядывая, как разглядывают лошадь перед покупкой. — Ты — Тёмный Аватар. Воплощение Вату. Я не знаю, что это значит на самом деле. Мне всё равно. Моя задача — сделать так, чтобы ты владела огнём лучше, чем кто-либо в этой стране. И я сделаю это. Любыми средствами.       Он остановился перед ней. — Вчера ты убила человека. Мага воздуха. Это было... впечатляюще. Для первого раза. Но это была не магия. Это была истерика. Слепая ярость. Настоящая магия — это контроль. Дисциплина. Умение направить огонь туда, куда нужно, и остановить его, когда нужно. Этому я и буду тебя учить.       Он указал на жаровню в углу зала. — Начнём с простого. Зажги её.       Она смотрела на жаровню. Угли в ней были холодными, чёрными, мёртвыми. Она попыталась вспомнить то чувство — ярость, поднимающуюся изнутри, огонь, вырывающийся из ладоней. Но ничего не происходило. Ярость спала, ушла глубоко, затаилась. Осталась только пустота. — Я не могу, — сказала она.       Рейджи не разозлился. Он просто кивнул, словно ожидал этого. — Тогда будем пробуждать иначе.       Он подошёл к ней, взял за руку и подвёл к жаровне. Потом достал из-за пояса короткий нож. — Дай руку.       Она протянула левую руку. Он покачал головой. — Правую.       Она протянула правую. Он взял её за запястье, перевернул ладонью вверх и быстрым, точным движением полоснул ножом по центру ладони.       Боль была острой, яркой, как вспышка молнии. Кровь хлынула из пореза, закапала на холодные угли. Она дёрнулась, но Рейджи держал крепко. — Боль, — сказал он спокойно, — это топливо. Огонь питается болью, страхом, яростью. Ты знаешь боль лучше, чем кто-либо. Используй её. Направь в угли.       Она смотрела, как её кровь впитывается в чёрные камни. Ладонь горела. Внутри что-то дрогнуло — не ярость, а что-то более древнее, более глубокое. Инстинкт выживания. Желание, чтобы боль прекратилась. Желание, чтобы всё прекратилось.       Угли вспыхнули.       Не синим пламенем, как вчера. Обычным, оранжевым, робким. Но они горели.       Рейджи отпустил её руку и кивнул. — Хорошо. Это начало.       Он не стал лечить её рану. Просто бросил ей тряпку, чтобы она перевязала ладонь сама. Кровь продолжала сочиться, пропитывая грубую ткань, но боль постепенно утихала. Она смотрела на горящие угли и чувствовала странную связь с ними — словно часть её самой осталась там, в этом маленьком огне. — Завтра повторим, — сказал Рейджи. — И послезавтра. И каждый день, пока огонь не станет твоей второй кожей. А теперь — убирайся. У тебя ещё тренировка по земле.

***

      Маг земли был полной противоположностью Рейджи.       Он был старым, сутулым, с длинной седой косой и руками, покрытыми въевшейся грязью. Говорил он медленно, растягивая слова, и всё время щурился, словно смотрел на что-то далёкое. Звали его Горо, и он был одним из немногих магов земли, добровольно перешедших на службу Нации Огня — за деньги, за безопасность, за возможность спокойно дожить свои дни. — Земля, — сказал он, усаживаясь на камень в углу зала, — это не огонь. Она не питается болью. Она не требует ярости. Земля — это терпение. Упорство. Умение ждать и держать удар. Ты, девочка, похожа на камень, который долго били. Треснувший, но не расколовшийся. Это хорошо. Это то, что нужно.       Он не заставлял её резать руки. Вместо этого он велел ей сесть на пол, положить ладони на землю и просто чувствовать. — Закрой глаз. Дыши. Слушай.       Она закрыла единственный зрячий глаз. Под ладонями была холодная, утоптанная земля тренировочного зала — не та живая почва, что снаружи, а мёртвая, смешанная с глиной и песком. Но даже в ней что-то было. Слабое, едва уловимое биение. Как пульс. Как сердцебиение спящего зверя. — Чувствуешь? — спросил Горо.       Она кивнула. — Это жизнь. Земля живая, девочка. Она помнит всё, что на ней происходило. Каждый шаг. Каждое падение. Каждую каплю крови, пролитую на неё. Она — память мира. И если ты научишься слушать её, она ответит тебе.       Она сидела так часами. День за днём. Неделя за неделей. Рейджи по утрам заставлял её зажигать огонь — теперь не только угли, но и свечи, факелы, целые жаровни. Он больше не резал её, но находил другие способы пробудить ярость: оскорблял, унижал, бил по лицу, если она ошибалась. Она терпела. Впитывала. Училась.       С землёй было иначе. Горо не бил её. Не кричал. Он просто сидел рядом и говорил — о камнях, о горах, о том, как земля держит на себе всё живое и не жалуется. Он рассказывал ей о барсуках-кротах, которые слепы, но видят больше зрячих. О драконах, спящих в недрах гор. О лаве, которая течёт под корой мира, как кровь под кожей.       И однажды земля ответила.       Это случилось через два месяца после начала тренировок. Она сидела, как обычно, с ладонями на полу, и вдруг почувствовала — не просто биение, а движение. Медленное, тягучее, как дыхание спящего великана. Она потянулась к нему мысленно, попросила — не словами, а чем-то более глубоким, древним, — и земля под её ладонями дрогнула.       Маленький камешек, лежавший в стороне, покатился к ней. Сам. Без прикосновения. Без усилия.       Горо открыл глаза и улыбнулся — впервые за всё время. — Вот, — сказал он. — Теперь ты слышишь.       С этого дня её обучение пошло быстрее. Земля откликалась на её зов всё охотнее, словно узнавала в ней родственную душу. Камни двигались, глина меняла форму, песок взлетал вихрями. Она училась не приказывать земле, а просить её — и земля, чувствуя в ней ту же тяжесть, ту же терпеливую боль, соглашалась.       Огонь давался труднее. Рейджи был безжалостен. Он заставлял её держать пламя часами, не давая угаснуть. Он тушил его водой, и она должна была зажигать снова. Он ставил перед ней мишени — глиняные фигурки людей, — и требовал попадать точно в сердце. Она промахивалась, и он бил её. Она попадала, и он требовал повторить.       Однажды он привёл в зал пленника.       Это был солдат Царства Земли — молодой парень, захваченный в одной из приграничных стычек. Его поставили на колени в центре зала, связали руки за спиной. Он дрожал, но смотрел прямо, с вызовом. — Убей его, — сказал Рейджи.       Она посмотрела на пленника. На его грязное лицо, на ссадины на щеках, на страх, который он пытался скрыть за бравадой. Она видела этот страх. Она знала его. Она сама была этим страхом когда-то. — Нет, — сказала она.       Рейджи ударил её. Сильно, наотмашь, по лицу. Голова дёрнулась в сторону, из разбитой губы потекла кровь. — Убей его. Это приказ. — Нет.       Ещё удар. Она упала на колени. — Ты — оружие, — процедил Рейджи, нависая над ней. — Оружие не выбирает, кого убивать. Оно убивает. Если ты не можешь убить врага, ты бесполезна. А бесполезное оружие выбрасывают.       Он схватил её за волосы, заставил поднять голову и посмотреть на пленника. — Смотри на него. Он — враг. Он убил бы тебя, если бы мог. Он убивал наших солдат. Он заслуживает смерти.       Она смотрела. Парень смотрел в ответ. В его глазах был страх — теперь уже неприкрытый, животный. Он понял, кто она. Понял, что сейчас произойдёт. — Пожалуйста, — прошептал он. — У меня мать... сестра...       Рейджи наклонился к её уху. — Огонь, — прошептал он. — Сейчас.       И она подчинилась.       Пламя вырвалось из ладони — узкое, острое, как лезвие. Оно ударило парня в грудь, прожгло одежду, кожу, мясо. Он закричал — высоко, тонко, по-звериному. Упал на бок, дёргаясь в агонии. Запах горящей плоти заполнил зал.       Она смотрела. Не отводила взгляда. Заставляла себя смотреть, пока он не затих.       Когда всё закончилось, Рейджи отпустил её волосы и выпрямился. — Хорошо, — сказал он. — Завтра повторим.       Она осталась стоять на коленях посреди зала. Рядом лежало тело. Её ладони всё ещё дымились. Кровь из разбитой губы капала на пол, смешиваясь с пеплом.       В тот вечер она впервые за долгое время попыталась заплакать. Но слёзы не пришли. Глаза оставались сухими, как пепел, в который она превратила человека. «Я не виню тебя, дитя», — сказал старик-маг воздуха перед смертью. «У меня мать и сестра», — сказал парень-солдат.       Она повторяла эти слова снова и снова, пока они не потеряли смысл. Пока не превратились в пустой звук. В шум. В ничто.       На следующий день она убила снова. И через день. И через неделю. Пленники, дезертиры, преступники — кого только не приводили в тренировочный зал. Она убивала их всех. Огнём. Землёй. Иногда — голыми руками, когда Рейджи хотел проверить её физическую выносливость.       Она перестала смотреть им в глаза. Перестала слушать их мольбы. Она просто делала то, что приказывали, и уходила в свою комнату, где садилась на пол и смотрела в стену, пока не приходило время спать.       А по ночам ей снился старик с голубыми стрелами на лбу. Он улыбался своей грустной улыбкой и шептал: «Ты не можешь дышать, потому что тебе некуда выдохнуть боль. Найди, куда её отпустить, дитя».       Она не находила.

***

      Вода пришла позже.       Мага воды звали Юки. Она была пленницей из Северного Племени — высокая, светловолосая, с глазами цвета зимнего льда. Её захватили много лет назад во время одного из рейдов на южные поселения, и с тех пор она жила во дворце как рабыня-наставница. Обучала молодых магов огня основам водной магии — не для того, чтобы они стали магами воды, а чтобы понимали врага.       Когда её привели к девочке, Юки долго смотрела на неё молча. Потом сказала: — Ты не хочешь быть здесь.       Это не было вопросом. — Мне всё равно, — ответила девочка. — Лжёшь. — Юки села напротив неё, скрестив ноги. — Я вижу. Ты как вода, запертая в бутылке. Снаружи — тишина, внутри — буря. Вода чувствует воду.       Она протянула руку и положила ладонь на грудь девочки — туда, где билось сердце. — Закрой глаз. Дыши. Не думай об огне. Не думай о земле. Думай о том, что течёт. Кровь в венах. Слёзы, которые ты не можешь пролить. Боль, которую ты не можешь выкрикнуть. Всё это — вода. Она внутри тебя. Она всегда была там.       Девочка закрыла глаз. Под ладонью Юки было тепло — не обжигающее, как огонь, а мягкое, успокаивающее. Она попыталась представить воду. Не ту, что в кувшине. Не ту, что в пруду. Воду внутри себя.       И она почувствовала.       Это было похоже на пробуждение. Словно что-то, спавшее глубоко внутри, открыло глаза и потянулось. Кровь в венах запела. Жидкость в теле пришла в движение. Она почувствовала каждый сосуд, каждую клетку, наполненную влагой. — Вот, — прошептала Юки. — Вот она.       С губ девочки сорвался вздох — и вода в кувшине у стены колыхнулась. Чуть-чуть. Почти незаметно. Но колыхнулась.       Юки улыбнулась. — Ты слышишь её. Это хорошо. Теперь мы можем начать.       Вода стала её спасением.       Не в бою — в душе. Когда Рейджи доводил её до исступления огненными тренировками, она шла к Юки, и они сидели в тишине, слушая воду. Юки учила её не только управлять стихией, но и отпускать. Плакать. Даже если слёзы не приходили — представлять, как они текут, как уносят боль. — Вода помнит всё, — говорила Юки. — Но она не держит. Она течёт. Уходит. Обновляется. Ты тоже можешь. Просто позволь.       Девочка пыталась. У неё не получалось. Но она пыталась.

***

      Воздух не давался.       После смерти первого наставника Созин приказал найти другого, но пленных магов воздуха почти не осталось — геноцид кочевников ещё не начался, но облавы на них уже шли. Единственный, кого удалось захватить, был юноша лет семнадцати — худой, испуганный, с татуировкой мастера, которую он ещё не заслужил по-настоящему. Его притащили в тренировочный зал и поставили перед ней. — Учи, — бросил Рейджи.       Юноша пытался. Он показывал движения, объяснял принципы — круговорот энергии, лёгкость, свободу. Но у неё ничего не выходило. Воздух не слушался. Не чувствовался. Словно его не существовало вовсе. — Она блокирует, — сказал юноша после недели бесплодных попыток. Голос его дрожал — он знал, что бывает с теми, кто не справляется. — Воздух — это свобода. А она... она никогда не была свободна. Её дух заперт. Пока она не освободится, воздух не придёт.       Созин, наблюдавший за тренировкой, поджал губы. — Тогда она не освободится никогда, — сказал он. — Уберите его.       Юношу вывели. На следующий день её снова привели в зал, и там, на коленях, уже стоял он — связанный, с кляпом во рту, с расширенными от ужаса глазами. — Убей, — сказал Рейджи.       Она убила.       Не воздухом. Огнём. Быстро, почти милосердно — если в убийстве вообще бывает милосердие. Юноша умер мгновенно, не успев даже закричать.       Созин остался недоволен. — Воздух, — сказал он. — Мне нужно, чтобы ты владела воздухом. Без него ты неполноценна. — Я не могу, — ответила она. — Сможешь. — Он подошёл ближе, заглянул в её единственный зрячий глаз. — Я найду тебе другого наставника. И другого. И ещё. Ты будешь убивать их одного за другим, пока либо не научишься, либо не поймёшь, что свобода — это иллюзия. Что её нет. Что есть только сила и слабость. И тогда, возможно, воздух сам придёт к тебе.       Он оказался прав. Частично.       После смерти третьего наставника — пожилой женщины, которая плакала перед смертью и просила передать что-то своим внукам, — она перестала пытаться. Воздух не пришёл. Но Созин больше не настаивал. Он решил, что трёх стихий достаточно. Что воздух — удел слабых, беглецов, тех, кто не может стоять и биться.       Она была согласна. Воздух пах свободой. А свобода для неё пахла смертью.

***

      Шли месяцы. Год.       Она росла. Медленно, болезненно, но росла. К полным двенадцати годам она вытянулась, хотя всё ещё оставалась ниже сверстников. Тело, измученное голодом и побоями, наливалось жилистой силой. Шрамы покрывали её с ног до головы — карта боли, нанесённая руками Хироши, Рейджи и собственной магией. Волосы продолжали седеть, и к двенадцати годам в них почти не осталось чёрных прядей — только пепельная белизна, как у старухи.       Она была похожа на призрак. На ожившую тень. На то, что не должно существовать, но существует — назло всему.       Магия стала её единственным языком.       Огонь выходил из её ладоней по первому зову — синий, ревущий, всепожирающий. Она научилась управлять им с ювелирной точностью: могла зажечь свечу, не тронув фитиль пальцем, могла испепелить человека, не задев стоящего рядом. Рейджи, когда-то жестокий и требовательный, теперь смотрел на неё с уважением, смешанным со страхом. Она превзошла его. Превзошла всех.       Земля стала её щитом и мечом. Она двигала камни усилием мысли, поднимала из пола каменные стены, разверзала трещины под ногами врагов. Горо умер год назад — тихо, во сне, — и она осталась единственным магом земли во дворце, кто понимал эту стихию по-настоящему.       Вода была её тайной. Юки продолжала учить её, и девочка впитывала знания, как сухая земля впитывает дождь. Она научилась исцелять — не так, как маги воды из Северного Племени, но достаточно, чтобы затягивать раны и останавливать кровь. Она научилась вытягивать влагу из воздуха, из растений, из тел. Она научилась замораживать воду в лёд и метать ледяные копья с той же лёгкостью, что и огненные стрелы.       Но главное — она научилась чувствовать воду в живых существах. Кровь, лимфу, слёзы. Она могла бы, наверное, управлять ими, как управляла водой в кувшине. Но что-то останавливало её. Какой-то внутренний барьер, который не могли сломать ни приказы, ни пытки. Она не трогала кровь живых. Пока.

***

      А потом ей исполнилось двенадцать, и всё изменилось.       Это случилось утром. Она проснулась от боли внизу живота — тупой, ноющей, незнакомой. Села на кровати и увидела кровь на простынях. Много крови. Своей.       Она не испугалась. Крови она видела больше, чем воды. Но что-то было не так. Кровь шла изнутри, из места, о котором она старалась не думать с тех пор, как Хироши...       Она откинула одеяло и посмотрела. Кровь текла по бёдрам, пачкала простыни, капала на пол. Она смотрела и не понимала. Раны не было. Боли почти не было. Просто кровь.       В дверь постучали. Вошла служанка — та самая, с постным лицом. Увидела кровь и замерла. — О, — сказала она. — О.       Она выбежала и вернулась через несколько минут с другой женщиной — старой, седой, с морщинистым лицом и умными, цепкими глазами. Эта женщина осмотрела девочку, что-то пробормотала себе под нос и велела принести тряпки и тёплую воду. — Это естественно, — сказала она, обмывая девочке ноги. — Ты стала женщиной. Теперь это будет приходить каждый месяц.       Девочка смотрела на неё и не понимала. — Зачем? — спросила она.       Старуха пожала плечами. — Чтобы рожать детей. Так устроено тело.       Дети. Слово, которое ничего для неё не значило. Она никогда не думала о детях. Она вообще не думала о будущем. Будущее было пустотой, бесконечной чередой дней, наполненных тренировками, болью и убийствами.       Но Созин думал.       Когда ему доложили о случившемся, он пришёл к ней в комнату впервые за много месяцев. Долго стоял в дверях, разглядывая её — маленькую, седую, с окровавленными тряпками в руках. — Значит, созрела, — произнёс он наконец.       В его голосе звучало что-то, чего она не слышала раньше. Не радость. Не гнев. Расчёт. — Ты — Тёмный Аватар, — сказал он, прохаживаясь по комнате. — Твоя сила — в крови. В духе Вату, который живёт в тебе. Если у тебя будут дети... они унаследуют эту силу. Может быть, не всю. Но часть. Достаточную, чтобы стать величайшими магами в истории.       Он остановился и посмотрел на неё. — Ты родишь мне наследников.       Она смотрела на него и не видела. Перед глазами встало лицо Хироши. Его руки. Его дыхание. Его голос: «Моя. Вся моя. Даже следы мои». — Нет, — сказала она.       Слово вылетело раньше, чем она успела подумать. Твёрдое. Окончательное. Как удар камня о камень.       Созин нахмурился. — Это не просьба. — Я не буду, — повторила она. — Убей меня. Мне всё равно.       Он смотрел на неё долго. Очень долго. Потом усмехнулся — криво, зло. — Убить? — Он покачал головой. — Нет. Ты слишком ценна. Но если ты не хочешь по-хорошему...       Он повернулся и вышел.       На следующий день её отвели не в тренировочный зал, а в другое место — глубоко под дворцом, туда, где она не была с первых дней плена. В подземелье. В ту самую камеру со штырём в полу и цепью. — Лорд Созин велел напомнить тебе, что бывает с теми, кто отказывается служить, — сказал стражник, защёлкивая ошейник на её шее.       Дверь закрылась.       Она осталась одна в темноте.

***

      Дни в подземелье тянулись бесконечно.       Её не кормили. Воду давали раз в два дня — ровно столько, чтобы не умереть. Цепь держала крепко, позволяя только сидеть или лежать на холодном камне. Крысы, почуявшие слабость, приходили по ночам — она чувствовала их прикосновения, их зубы, пробующие её кожу на вкус. Регенерация затягивала укусы, но не спасала от голода и жажды.       Она не сдавалась.       Не из гордости. Не из упрямства. Просто ей было всё равно. Умереть — значит умереть. Жить — значит жить. Она давно перестала видеть разницу.       Но тело не хотело умирать.       Регенерация, дар Вату, держала её на грани. Кожа затягивалась, раны исчезали, голод отступал, пожирая внутренние резервы. Она слабела, но не умирала. Дух хаоса не желал отпускать свой сосуд.       А потом пришли маги с транквилизаторами.       Она узнала запах — сладковатый, приторный. Лув. Тот самый яд, которым её пичкали в детстве. Они влили его ей в горло, и мир поплыл. Сознание заволокло туманом. Тело стало чужим, непослушным.       Сквозь пелену она видела, как в камеру входит Созин. Как он смотрит на неё — распростёртую на полу, беспомощную, с остекленевшим взглядом. — Вот так, — сказал он тихо. — Так и будешь. Пока не согласишься. Пока не родишь. Пока не станешь полезной.       Он ушёл.       А она осталась лежать в темноте, чувствуя, как что-то внутри неё — последнее, что ещё держалось, — медленно гаснет.

***

      Транквилизаторы стали её новой реальностью.       Их вводили регулярно — раз в несколько дней, иногда чаще, если она начинала приходить в себя слишком быстро. Лув, старая знакомая горечь, снова тёк по венам, затуманивая сознание, делая тело ватным, непослушным, чужим. Она плавала в этом тумане, как в густом киселе, не в силах ни думать, ни чувствовать, ни сопротивляться.       Иногда, в редкие моменты прояснения, она пыталась вспомнить, кто она. Где она. Зачем. Но воспоминания ускользали, как вода сквозь пальцы. Оставалось только ощущение цепи на шее, холода камня под спиной и чьих-то рук.       Рук было много.       Созин не приходил сам. Для этого существовали другие — мужчины, которых он отбирал лично. Сильные маги, проверенные воины, те, в чьей преданности он не сомневался. Им было приказано сделать то, что не удалось ему самому: оплодотворить Тёмного Аватара, заронить в неё семя, которое прорастёт наследником невиданной силы.       Их приводили по одному. Иногда по двое. Они делали своё дело быстро, молча, с каменными лицами — кто-то с отвращением, кто-то с равнодушием, кто-то со скрытым, стыдным удовольствием. Она лежала под ними, глядя в потолок единственным зрячим глазом, и ничего не чувствовала. Лув глушил боль. Лув глушил страх. Лув глушил всё.       Но тело помнило.       Регенерация, дар и проклятие Вату, работала безостановочно. Каждый раз, когда мужчина покидал камеру, её тело начинало исцеляться. Разрывы затягивались. Кровотечение останавливалось. Семя, попавшее внутрь, уничтожалось — не магией, а самой природой её существа. Вату не желал делить свой сосуд с кем-то ещё. Никакая жизнь, кроме его собственной, не могла укорениться в этой плоти.       Созину докладывали. Он приходил, смотрел на неё — распростёртую, безвольную, пустую, — и его лицо темнело от ярости. — Бесполезная, — шипел он. — Даже в этом бесполезна.       И тогда начинались пытки.

***

      Огонь она знала. Огонь был её стихией, её оружием, её единственным другом. Но огонь Созина был другим. Не магическим — простым, грубым, прикладным. Раскалённые прутья. Жаровни, поднесённые слишком близко к коже. Капли кипящего масла, падающие на самые чувствительные места.       Он вымещал на ней свою ненависть.       Не к ней — к той, другой. К женщине, которую он любил и которая отвергла его. К прошлому воплощению, которое предпочло смерть от руки Року жизни с ним. Каждый ожог, каждый рубец, каждый крик, вырванный из её горла, был адресован не ей. Она была просто... заменой. Сосудом. Пустым местом, на котором можно выместить вековую обиду. — Она была прекрасна, — говорил он, водя раскалённым прутом вдоль её позвоночника, не касаясь, но заставляя кожу покрываться мурашками от жара. — Горда. Неприступна. Она смотрела на меня, как на равного. Как на того, кто достоин стоять рядом. А ты...       Прут касался кожи. Запах горелой плоти. Крик. — Ты — жалкая тень. Грязная, сломанная, седая. Ты даже кричишь не так, как она. Она кричала красиво.       Она кричала. Не потому что хотела — тело само исторгало звук, когда боль становилась невыносимой. А боль становилась невыносимой часто. Очень часто.       Шрамы множились. Регенерация затягивала их, но не до конца — ожоги оставляли следы. Бледные, розоватые, бугристые. Карта мучений, нанесённая на детское тело. Правая сторона лица, и без того изуродованная Хироши, покрылась новыми отметинами. Волосы, когда-то чёрные как смоль, а потом тронутые сединой, теперь стали почти полностью белыми. Пепельными. Как зола.       Она смотрела на своё отражение в луже воды, которую ей иногда оставляли, и не узнавала себя. От той девочки, что родилась в Царстве Земли, не осталось ничего. Только чёрный глаз. Только пустота внутри.

***

      Время потеряло смысл.       Дни, недели, месяцы, а может и годы — всё смешалось в бесконечную череду боли, унижений и забытья. Она перестала считать. Перестала ждать. Перестала надеяться. Перестала меняться. Она просто была — как камень, как вода, как огонь. Существовала, потому что не могла не существовать.       А потом что-то изменилось.       Это началось с малого. Транквилизаторы перестали действовать так, как раньше. Туман в голове рассеивался быстрее. Тело, привыкшее к яду, адаптировалось, вырабатывало сопротивление. Маги, ответственные за её содержание, увеличивали дозы, но эффект всё равно слабел.       Она начала чувствовать.       Сначала — боль. Яркую, острую, отрезвляющую. Потом — холод камня под спиной. Потом — вкус воды, которую ей давали. Потом — запах собственного немытого тела, смешанный с запахом гари и страха.       А потом она начала чувствовать его.       Вату.       Дух хаоса, спавший глубоко внутри, пробудился. Медленно, как вулкан, копящий лаву перед извержением. Она слышала его шёпот на грани сознания — не слова, а эмоции. Ярость. Голод. Жажду разрушения. Он не говорил с ней, как говорила та женщина из видений. Он просто был — древний, огромный, всепоглощающий. И он звал её.

Встань.

Разорви.

Уничтожь.

      Она слушала. Впитывала. Копила.

***

      День, когда всё сломалось, начался как обычно.       Её выволокли из камеры — не для пыток, для очередной «процедуры». Очередной мужчина, очередной акт насилия, очередная попытка зачать наследника. Она лежала на холодном полу, глядя в потолок, и ждала, когда это закончится.       Но что-то было иначе.       Транквилизаторы, введённые утром, почти не действовали. Сознание было ясным, острым, как лезвие. Она чувствовала каждое прикосновение, каждое движение, каждую каплю унижения. И вместе с унижением росла ярость.       Не слепая, животная ярость, как в детстве. Холодная. Расчётливая. Осознанная.       Мужчина закончил и начал подниматься. Она посмотрела на него — впервые за долгое время увидела человека перед собой. Молодой. Рыжеволосый. С веснушками на носу и родинкой над левой бровью. Он избегал её взгляда, торопливо натягивая одежду. — Постой, — сказала она.       Голос был хриплым, сломанным, но в нём звучало что-то, чего не было раньше. Мужчина замер, удивлённо обернулся. — Что?       Она села. Медленно, преодолевая слабость в мышцах. Цепь на шее звякнула. — Ты знаешь, кто я? — спросила она.       Он нахмурился. — Тёмный Аватар. Все знают. — А ты знаешь, что я могу сделать?       Он усмехнулся — нервно, неуверенно. — Сейчас? Ничего. Ты на цепи. Ты под лувом. Ты...       Она подняла руку.       Цепь, державшая её шею годами, задрожала. Металл застонал, заскрежетал, и по нему побежали трещины — тонкие, как паутина, но неумолимо расширяющиеся. Мужчина попятился, его лицо побелело. — Стража! — закричал он. — СТРАЖА!       Цепь лопнула.       Не разорвалась — рассыпалась, как стекло, на сотни осколков, которые взвились в воздух и замерли, повинуясь её воле. Она встала. Впервые за много месяцев — встала в полный рост. Ноги дрожали, но держали.       В камеру ворвались стражники. Трое. С оружием. С огнём, готовым сорваться с ладоней.       Она посмотрела на них.       И улыбнулась.       Это была не улыбка радости. Это была улыбка человека, который долго падал и наконец достиг дна. Которому больше нечего терять. Который осознал, что единственный выход — пробить дно и уйти глубже, в саму бездну.       Осколки цепи пришли в движение.       Они ударили стражников — не в сердце, не в горло, а в руки, в ноги, в плечи. Пригвоздили к стенам, как насекомых к доске. Крики, кровь, хруст костей — всё смешалось в какофонию, которая для неё звучала музыкой.       Она вышла из камеры.       Коридор был пуст — тревогу ещё не подняли. Она шла медленно, босыми ногами по холодному камню, и каждый шаг отдавался в теле болью. Но боль была... приятной. Боль означала, что она жива. Что она чувствует. Что она есть.

Где-то глубоко внутри Вату расправлял крылья.

***

      Она не планировала побег. Она вообще ничего не планировала. Она просто шла — вверх, к свету, к воздуху, которого была лишена так долго. Встречные попадались редко: слуги, низшие маги, стражники. Они видели её — маленькую, седую, изуродованную, с горящим алым глазом, — и замирали. Кто-то кричал. Кто-то пытался напасть. Кто-то бежал.       Тех, кто нападал, она убивала.       Не задумываясь. Не колеблясь. Огонь срывался с ладоней — синий, ревущий, всепожирающий. Земля разверзалась под ногами врагов. Вода в их телах закипала, разрывая сосуды изнутри. Она не сражалась — она шла, а те, кто вставал на пути, просто переставали существовать.       К тому времени, как во дворце подняли тревогу, она уже достигла верхних уровней. Здесь было больше стражи, больше магов, больше сопротивления. Но она не останавливалась. Не могла остановиться. Вату внутри неё пел песню разрушения, и эта песня заглушала всё: боль, страх, усталость.       Состояние Аватара накрыло её, как волна.       Глаза вспыхнули алым — не только зрячий, но и слепой, который вдруг засветился изнутри, словно в глазнице зажгли факел. Сила хлынула через неё, заполняя каждую клетку, каждый нерв. Она больше не была девочкой. Она была сосудом. Оружием. Воплощением хаоса.       Дворец горел.       Она не поджигала его специально. Огонь просто выходил из неё, как дыхание, как пот, как кровь. Стены плавились. Колонны рушились. Люди кричали и умирали. Она шла сквозь этот ад, и ад расступался перед ней.       В какой-то момент она вышла наружу.       Ночь. Звёзды — чужие, незнакомые. Воздух — горячий, пахнущий пеплом и серой. Она стояла на краю дворцовой площади и смотрела на горящий дворец. На языки пламени, лижущие небо. На чёрный дым, поднимающийся к звёздам.       Красиво.       Она не помнила, когда в последний раз думала о чём-то как о красивом. Может быть, никогда.       Позади раздались шаги. Она обернулась.       Созин.       Он стоял в десяти шагах от неё — старый, седой, но всё ещё величественный. В его руках не было оружия. Только огонь, мерцающий на кончиках пальцев. Он смотрел на неё — и в его глазах она увидела не гнев. Не страх.       Восторг. — Ты сделала это, — произнёс он. Голос дрожал, но не от страха — от возбуждения. — Ты пробудилась. По-настоящему. Как она. Как она.       Она молча смотрела на него. — Останься, — сказал он. — Останься, и мы завершим то, что начали. Вместе. Ты и я. Как должны были она и я. Мы сожжём этот мир дотла и построим новый. Лучший. Такой, каким он должен быть.       Она смотрела на него. На его горящие глаза. На его протянутую руку. На огонь, пляшущий на пальцах.       И вдруг поняла.       Он не видел её. Он никогда не видел её. Он видел ту, другую. Женщину, которую любил и потерял. Женщину, которая использовала его и отбросила. Он проецировал на неё свои чувства, свои мечты, свою одержимость. Она была для него не человеком — символом. Заменой. Пустым холстом, на который он рисовал образ другой.       Так же, как Хироши. Так же, как все.       Она улыбнулась. — Ты хочешь знать моё имя? — спросила она.       Созин замер. Это было не то, чего он ожидал. — Вату дал мне имя, — продолжала она. — Там, в темноте. Когда я умирала и возрождалась. Когда я стала тем, что я есть.       Она сделала шаг вперёд. Созин не двинулся с места. — Тэган, — сказала она. — Моё имя — Тэган.       Она произнесла это слово, и оно повисло в воздухе, как удар колокола. Впервые в жизни у неё было имя. Не данное мучителем. Не навязанное хозяином. Её имя. Имя, которое признал сам дух хаоса.       Созин смотрел на неё, и в его глазах медленно гас восторг. Что-то менялось в его лице — осознание, понимание, страх. — Ты не она, — прошептал он. — Никогда не была, — ответила Тэган.       Она повернулась и пошла прочь — в ночь, в неизвестность, в свободу. За её спиной дворец пылал, и пламя отражалось в её глазах — зрячем чёрном и слепом, но светящемся алым.       Созин не преследовал её. Он стоял и смотрел, как она уходит, и в его груди росла пустота — та самая, которую он пытался заполнить войной, властью, жестокостью. Пустота, которую не могла заполнить даже она — та, другая, мёртвая.       Тэган уходила в ночь.       Босая. Седая. Изуродованная. Свободная.

***

      Она бежала несколько дней.       Без еды. Без воды. Без цели. Просто шла, потому что остановиться значило умереть — не телом, духом. Тело, подпитываемое Вату, могло выдержать многое. Дух — нет.       Она пересекла границу Нации Огня и вошла в земли, которые когда-то были Царством Земли, а теперь стали полем битвы. Выжженные деревни. Разрушенные города. Горы трупов, которые никто не хоронил. Война, начатая Созином, катилась по миру, как огненный вал, пожирая всё на своём пути.       Она смотрела на это — и ничего не чувствовала.       Мир горел. Мир умирал. Мир был таким же, как она сама: сломанным, изуродованным, обречённым. Она не хотела его спасать. Не хотела разрушать. Она просто хотела быть. Где-нибудь. Как-нибудь.       Она нашла убежище в горах.       Старая, заброшенная пещера, когда-то служившая жилищем отшельнику-магу земли. Она обнаружила её случайно, провалившись сквозь замаскированный вход. Внутри было темно, сыро, но безопасно. Никто не придёт. Никто не найдёт.       Она осталась.       Дни складывались в недели, недели — в месяцы, месяцы — в годы. Она жила одна, в тишине, нарушаемой только воем ветра и шорохом камней. Охотилась на горных коз с помощью магии. Пила из подземных источников. Спала на голой земле, завернувшись в собственный плащ.       И ждала.       Сама не зная чего.

***

      А потом мир содрогнулся.       Это было похоже на удар грома, но без звука. На вспышку молнии, но без света. Что-то произошло — где-то далеко, за океаном, в месте, которого она не знала. Что-то, от чего кровь в её жилах запела, а Вату внутри взревел.

      Светлый.

      Слово вспыхнуло в сознании, как клеймо. Светлый Аватар. Её противоположность. Её враг. Её судьба.       Он пробудился.       Она стояла у входа в пещеру, глядя на восток, где над океаном собирались тучи. Ветер трепал её седые волосы. Единственный зрячий глаз смотрел в никуда. «Вот оно, — прошептал Вату внутри. — Вот твоя цель. Твоё предназначение. Найди его. Уничтожь. Заверши цикл.»       Она молчала.       Потом медленно, очень медленно, покачала головой. — Нет, — сказала она вслух. — Не сейчас.       Вату взревел, но она не слушала. Она развернулась и ушла обратно в пещеру, в темноту, в одиночество.       У неё были другие планы.       Не месть. Не предназначение. Не судьба.       Она хотела найти свою семью.       Тех, кто продал её много лет назад. Тех, кто, возможно, ещё жив. Тех, кто дал ей жизнь, а потом отдал в рабство. Она не знала зачем. Не знала, что скажет, когда найдёт. Но это было единственное, что имело смысл. Единственное, что осталось от той девочки, которой она когда-то была.

Она не знала, что прошёл целый век.

      Она покинула пещеру на рассвете.       Впереди лежал мир — огромный, чужой, израненный войной. Где-то там, на другом его краю, пробудился Светлый Аватар. Где-то там, в деревне у подножия гор, возможно, ещё жили её родители. А, возможно, уже и их потомки. Где-то там была её судьба — не та, что предначертана духами, а та, что она выберет сама.       Она сделала первый шаг.       Листья с деревьев срывались и падали на землю, устилая путь золотом и багрянцем. Осень только начиналась.       Маленький солдатик шёл домой.