Когда ты вспомнишь обо мне

Стыд опалил щеки Ханум, когда она впервые распахнула дверцы стойла, медленно вошла в него под неподвижным взглядом Ангела Рока и уселась, скрестив ноги, на соломенную подстилку. За перегородкой переступал с копыта на копыто осел, явно недовольный непрошеным соседством; впрочем, очертания животного были едва различимы в тусклом мерцании оставленного ей масляного фонаря. Ниже падать было некуда. Его приказ превзошел самые тревожные ожидания принцессы, хотя и не заключал в себе ничего опасного или болезненного. Здесь Ханум не подстерегало волшебное зеркало, показывающее зловещих призраков; Мастер не коснулся ее и пальцем, не лишил зрения, даже не повысил голоса... Нет, ничего подобного. Просто вот так, походя, не имея в своем распоряжении ни слуг, ни цепей, ни темниц, приговорил девушку к позору, какого не знал ни один преступник. Позору, свидетелями которого станут все в этой деревне, ибо утром пастухи непременно увидят Ханум в стойле, а никаких причин держать язык за зубами у большинства крестьян, не питавших к ней добрых чувств даже после совершения обряда, отнюдь не имеется. Впрочем, если она сумеет выскользнуть отсюда раньше, чем явятся другие... Дворцовые рабы иногда ночевали на полу, на подстилке или без оной, но отправить их спать вместе с животными не приходило на ум даже самым изощренным палачам Великого шаха. Так значит, Мастер красивой смерти отказался соперничать с ними в ремесле лишь для того, чтобы самостоятельно упражняться в нем на принцессе? Должно быть, его гордыне это показалось куда более соблазнительным, чем  просто служить государю! Что ж, в таком случае, своего он добился. Она чувствовала себя уничтоженной. Растоптанной хуже, чем насекомое, чем жук... которого – в отличие от нее – он так и не позволил растоптать. Услышав скрежет задвигаемой снаружи задвижки, Ханум распрощалась с последней иллюзией хоть какой-то возможности соблюдения приличий перед деревенскими. Нет, она будет сидеть тут до рассвета, пока ее не выпустят на волю вместе с животными, с которыми ей предстоит делить ночлег, окончательно растеряв последние крохи самоуважения. Ибо теперь принцесса полностью принадлежит человеку – вернее, существу – которое уважения к ней совершенно не испытывает и хочет, чтобы она прониклась таким же отношением к самой себе. В овчарне было темно и тихо, пахло прелым сеном и овечьим руном; масло в фонаре потрескивало, спящие животные посапывали, и она волей-неволей грелась в тепле их дыхания. Но это мнимое подобие уюта отнюдь не радовало Ханум. Пародия на близость, пародия на тепло, пародия на домашний очаг... А на самом деле – грязный хлев и бессловесные твари в нем как единственные достойные ее собеседники. У нее ведь не было другой семьи. Теперь уже точно не было. Она оказалась отрезана не только от отца и Остада, но и от всех людей вообще, даже от крестьян, которые ужинали сейчас в своих домиках с приветливо светящимися окнами, шутили, играли в карты, обменивались сплетнями, рассказывали детям волшебные истории на ночь... А Ханум была наедине с собой, в окружении овец и ослов, которым нельзя было пожаловаться и от которых нельзя было услышать слова утешения. Она находилась в селе, но одновременно и за его пределами. Да даже если бы и ходила сейчас по улочкам деревни – ни в одно из этих окошек все равно не выглядывали родные ей лица и никто не ждал ее за своим столом. И единственный, кто хоть как-то отвечал за нее, единственный, кто остался ей, выставил ее за дверь, обрекая на этот сомнительный ночлег. Она сбежала с ним из дворца – и где же оказалась в итоге? Дорога, на которой он требовал сосредоточиться, привела ее на самое дно, за пределы человеческого общества. Зачем она только это сделала? Почему не попросила помощи у дароги? Почему еще до всего случившегося преследовала Мастера, видела его во снах, выклянчивала у него уроки, в буквальном смысле обивала его порог, забывая о малейшем достоинстве? Ответ на этот вопрос стучал в ее висках, точно не был дан ею самой, точно доносился откуда-то извне: «Ты... ты... принес мне лучшее, что я знаю...» И его встречный вопрос шелестел случайным сквозняком в глухой тиши овчарни: «А почему ты считаешь это лучшим, маленькая гиена?» Ему было важно услышать собственное мнение Ханум о ее же выборе. Отчего? Отчего так важно? Отчего он велел ей размышлять об этом, заперев в импровизированной темнице? Девушке было страшно искать ответ. И, как поняла она, похолодев от внезапного осознания, страшно прежде всего потому, что у нее впервые спрашивали, что думает она сама о своем желании. Ни Великий шах, ни тем более Остад никогда не делали этого на ее памяти, напротив, всегда предлагали ей готовые решения. ‐---------------------------------------------------------- Ясный летний полдень, принцессе десять лет, и она гуляет в дворцовом саду вместе со старым ученым, объясняющим ей названия различных лекарственных растений. Он не рассказывает ей о природе просто так, в отличие от Искандера; любое наставление имеет некую назидательную цель. Вот зира, укрепляющая желудок и способствующая заживлению ран; вот гол-е сорх, варенье из которого исцеляет от чахотки по авторитетному мнению легендарного арабского мыслителя и врача Ибн Сины; а вот авишан, помогающий при обычной простуде... Ханум невольно скучает, даже зевает, слушая его лекции: в них всегда чего-то не хватает, несмотря на все обилие интересных сведений, каковые можно оттуда почерпнуть. И все же девочке нравятся часы, проводимые с Остадом за прогулками и беседами: это напоминает ей нечто очень приятное, неуловимо далекое и близкое одновременно. Но сегодня привычный распорядок их досуга грубо нарушают. Не успевает Остад склониться к зарослям авишана, чтобы сорвать для Ханум листочек и, растерев его в своих сухих ладонях, дать ей понюхать его аромат, как на грядку вдруг летит черный кожаный мяч. Следом за мячом, нечаянно толкнув принцессу локтем, в куст кидается смуглый кучерявый мальчонка лет пяти-шести от роду в рваных, не по возрасту больших шароварах, подвязанных на голом пузе красивым ярко-красным кушаком. – Дариуш! – раздается тут же откуда-то сзади истошный женский вопль. – Да-ри-уш! Ханум, вздрогнув от неожиданности, оборачивается и замечает на тропинке одну из кухонных служанок, в переднике и замызганной мукой чадре; она очень тучная, и ей нелегко преследовать малыша, который и не думает бояться высокопоставленных персон, а, напротив, прилагает все усилия, чтобы спрятаться за ними от матери. Лицо Остада вытягивается в требовательную заячью мордочку. – Этот ребенок, – цедит он тихо, – представляет собой отличный здоровый экземпляр среднего простолюдина. Я понимаю, что ты желаешь, чтобы его высекли батогами за дерзость, досточтимая принцесса, но умоляю тебя, окажи мне честь и прикажи наказывать его не до крови: твоему рабу как раз нужен свежий материал для дальнейших опытов. Остад понимает, чего желает она. Она не уверена, что разделяет с ним это понимание, но он знает ее лучше, чем кто-либо, а потому не может ошибаться относительно ее побуждений. Его же побуждения более чем почтенны, и она должна уважительно относиться к исследованиям того, кто так давно и преданно приносит в жертву все и вся, чтобы изыскать рецепт всеобщего счастья для благословенных Аллахом подданных Великого шаха. Даже если мальчика накажут, то разве не будет для него высшей наградой и утешением послужить после этого столь богоугодному делу? И все же Ханум не знает... не знает... ...Пока запыхавшаяся женщина с кухни наконец не подбегает к ним и, бросившись перед принцессой на колени, не принимается молить ее высоким, срывающимся голосом: – О светлейшая, о бесподобная владычица... Прошу тебя... что угодно... вели сделать с ним или со мной что угодно... что угодно... только не отдавай моего сына господину Остаду! И тогда глаза девочки каменеют, и злое презрение искажает идеальные черты. – Ты прав, Остад, – величественно кивает она ученому, который довольно улыбается ей в ответ. – Не нужно жестокости. Образец должен попасть к тебе в целости и сохранности. Распорядись сам о подобающем для него наказании. – Я буду счастлив выполнить твою волю, принцесса, – низко склоняется он перед ней. И женщина падает ниц, содрогаясь в рыданиях, а мальчик непонимающе зовет: – Мама, мама! – даже не догадываясь, что видит свою мать в последний раз. ________________________________________________________________________________ Ханум чуть не вырвало прямо на солому, где она сидела. Девочка не сделала тогда совершенно ничего дурного, напротив, даже смягчила законную кару. Глупая баба сама не понимала, какой чести незаслуженно, по сущему недоразумению, удостоился ее сын: ведь помогать ученому в его изысканиях было долгом всякого уважающего себя перса. Но почему же сейчас от этой сцены, всплывшей в памяти, сделалось настолько тошно? Этот эпизод из детства никак не совмещался в голове Ханум с воспоминанием о семицветной ткани над обрывом – просто не мог сосуществовать с ним в одном мысленном пространстве, точно свидетелями и участниками обоих событий были два разных и даже враждебных друг другу человека, а не она одна... И почему так раздражали ее теперь слова Остада, эта его кроличья гримаса, так ясно выражающая предвкушение чужого страдания? Ей ведь и самой нравилось это чувство, даже больше, чем ученому! Она жила им, она упивалась им, но... ...Но то, что показал ей Мастер в своих покоях, было иным, и страдала от этого разве что она сама. «Почему его умение – лучшее из всего для меня?» Что вообще есть лучшее в этой жизни? Отец, несомненно, сказал бы, что власть. И это, кажется, вполне подходило Ангелу Рока: в самом деле, никто из известных ей людей не обладал столь бескрайним могуществом, повелевая не только людьми, но и самой стихией. Люди падали ниц при звуке его голоса, ветра плясали под его рукой. Он возносил ввысь и низводил на дно; он играл и пел; он управлял вместе и музыкой, и словом. Возможно, Ханум просто хотела, чтобы он поделился с нею этой властью? Если так, плохо же она его знала. Никогда девушка не ощущала себя таким ничтожеством, как на его уроках или просто в общении с ним. Он скрепя сердце согласился учить ее игре на скрипке, а со времени их побега даже не намекнул на возможность продолжать обучение. Стремиться к любым известным ей формам власти в его обществе означало лишь нарываться на бесконечные выговоры и испытания. Да и, кроме того, ей никогда не бывало так хорошо, как наедине с Мастером, когда он позволял ей играть или играл сам. Ей нравилось как исполнять самой, так и смиренно слушать его в замкнутом пространстве заповедных покоев. Какое же в этом упоение властью? Нет, тут явно должно быть что-то еще... Но что? И почему ему так важно, чтобы она назвала это сама? Что он сказал, когда рассердился на нее? Он сказал: «Ты осквернила свою сокровенную красоту...» И еще: «Научиться ценить свой дар». Свою красоту. Свой дар. Это означает, что он и вправду не считает ее только животным, зарящимся на падаль? Животным, недостойным ночевать рядом с людьми? Но какая у нее может быть красота, если он собственноручно превратил ее за эти дни в лохматое, грязное чудовище? И о каком даре может идти речь, если он отнял у нее скрипку? Ханум обхватила голову руками и тихо застонала, раскачиваясь взад и вперед на своей подстилке; разбуженный ею осел недовольно взревел, и девушка уныло усмехнулась: вот кого Мастер предназначил ей в приятели... Внезапно на душе сделалось так сиротливо, как не бывало еще ни разу за последнее время. Ханум сидела тут, в четырех бревенчатых стенах, в убожестве и смраде, а за пределами овчарни был свет, был дом, был целый мир. Целый разноцветный мир, который оказался для нее недоступен. В этом мире яркая ткань взмывала в закатное небо, и звенела в чистом воздухе драгоценная песня, и мастерицы делились старинными секретами творчества друг с другом, а Ангел Рока правил нитями, как ткач, только станком его была живая природа... Все что-то делали, созидали, трудились, обменивались плодами этих трудов, а она... Она была изгоем и не знала больше, ни кто она такая, ни зачем живет на этой земле. Она не принцесса, теперь уже нет, но и не скрипачка, и уж конечно, не Поющая. Как служанка или ученица она сплошное недоразумение, а как дочь... В глазах у нее на мгновенье потемнело, и она потерла их, испугавшись внезапной слепоты, но мрак отступил так же быстро, как и появился. Она никто, ничто, и почему ему кажется, что в ней что-то есть? И почему Мастер спрашивает ее мнения об этом? Это же больно... Так больно, и что угодно лучше, чем снова столкнуться с испытующим, просвечивающим ее насквозь янтарным взглядом. Ханум застонала, ища положения поудобнее, и заколотила кулаками по окаянной соломе. Почему здесь так жестко? Почему так неудобно и неприятно? И почему, почему, почему она так хочет и одновременно так боится отсюда выйти и встретиться с ним? Покинуть овчарню вдруг показалось едва ли не хуже, чем оставаться внутри, и вовсе не из-за стыда перед крестьянами. Ответ пришел внезапно, точный и ясный, как молния с неба. Вначале она бежала от отца. Теперь прячется от самой себя. Но не от той себя, которую повстречала в зеркале. А от той, неведомой, которая говорит в ней новым голосом. От той, которая превыше всего, непонятно отчего, ценит музыку. И от той, которая полностью доверяет зодчему, несмотря на все, что тот делал и продолжает делать с принцессой. Только теперь наступило сокрушительное осознание: ее не приговорили к заключению на скотном дворе – скорее, ей позволили скрыться здесь от неумолимо яркого света. Но вечно жаться к ослам и овцам не получится. А это, похоже, единственная альтернатива знакомству с новой собой. _______________________________________ «***февраля 1856 г., Дэва-Сандзан Дорогой Г.! Ведомо ли тебе чувство, когда в лицах случайных прохожих на другом конце земли ты вдруг узнаешь единственного родного человека? Того, в одном жесте которого жили для тебя весь закон, и завет, и звезды? Вот ты спокойно идешь по чужой улице чужого города чужого континента, заворачиваешь за угол и внезапно сталкиваешься взором с тем, у кого резкие, точно выточенные из дерева черты, светло-голубые глаза, а на голове – кипа льняных скандинавских волос... И, поймав этот образ, остановившись и всматриваясь в него до боли в зрачках, тут же находишь и отличия, чем менее заметные, тем более значимые, – точно в переводе текста или в копии картины, которые тем обманчивее, чем ближе к оригиналу. Разочарование горько, но ты все равно цепляешься за иллюзию сходства и продолжаешь искать в уже уплывающем прочь облике этой иллюзии того, чего никогда не находишь на самом деле, и твердо знаешь, что никогда и нигде не найдешь. И чем тверже ты это знаешь, тем отчаяннее ищешь... И, всякий раз приходя к одному и тому же результату, снова и снова шепчешь пророческие строки старой песни: ...И тень прозрачного следа На тропах больше никогда Не повстречаю я... Ведомо ли тебе это чувство, Г.? Полагаю, что ведомо, как никому иному, и понимаю, по чьей вине. Но ты не знаешь, не можешь знать, как отомстил мне за тебя мир. Как отомстило провидение. Как отомстили разнообразные не те, которых я встречал все эти годы на своей дороге. Единственный взгляд, единственный жест отсутствуют во всем мироздании и ни при каких обстоятельствах не могут в него вернуться. Я думал об этом, сидя на большом камне у скалы, пока ледяные струи стекали по моим спутанным прядям. Долгое пребывание под водопадом посреди февраля необычайно способствует плодотворным и не очень размышлениям. Так же оно, вероятно, способствует активным галлюцинациям, ибо иными причинами вряд ли можно объяснить твое появление прямо перед Эриком за радужной завесой брызг. Ты появился и поманил меня, и я покорно, точно малый ягненок, встал и последовал за тобою. Твои прищуренные глаза лукаво смеялись, вокруг них собирались лучистые морщинки, как всегда, когда ты находил удачную шутку и тебе не терпелось поделиться ею с Эриком. Но сейчас Эрику было не до шуток: он бежал, задыхаясь, пытаясь угнаться за призраком или видением, а видение невозмутимо скользило по хрустальной наледи, точно лебедь по плавным водам озера, и неизменно сохраняло дистанцию между нами. Наконец, подлетев к высокой развесистой ели, распростершей могучие снежные лапы над небольшим оврагом, ты остановился и обернулся, все также приветливо и озорно улыбаясь. Я жадно потянулся к тебе, пытаясь обнять, но ты был соткан из той же материи, что и воздух, и руки Эрика сомкнулись вокруг пустоты. Трижды повторял я бесплодные попытки, и трижды руки мои скрещивались на моей же груди, не осязая твоего тела. Я хотел было заговорить с тобой, хотел плакать и умолять, но ты лишь приложил палец к губам, безмолвно покачав головою, а затем указал мне на овраг. Я вопросительно взглянул на тебя, но тут же понял, что ты предлагаешь мне лечь прямо туда, устроившись меж древесных корней и укутавшись в снег, как в теплое пуховое одеяло. А если и был на свете человек или призрак, которому я не мог отказать ни в чем, то он стоял сейчас передо мною. Уснуть и видеть сны...» ‐-------------------------------------------------------- Звезды были крупными и яркими и слагались в таинственные фигуры, названий которых Ханум не знала. Когда-то она спрашивала о них у Остада, но тот учил ее только полезным вещам, а имена светил к таковым, видимо, не относились. Было очень холодно. В ледяном воздухе, как в прозрачном стекле, отражалось иссиня-черное, расшитое драгоценностями небо. Деревня со всеми ее заботами, хлопотами и тревогами осталась далеко позади, как прежде позади остались дома селянки и пастуха, лес Сиябише и источник гиблой воды. Неужели Ханум никогда больше не увидит Илию? Его мать? Старичка-портного, помогшего ей довести до ума подарок бывшему наггалю? «Она»? Кто «она»? И какая именно «она»? Между тем, тот, кто сближал ее с людьми, а затем от них отстранял, ровно ступал впереди по узкой тропе, ведя в поводу мула. Ханум хотелось бы путешествовать, как раньше – верхом, но теперь это было невозможно: лошади были отданы крестьянам, а новоприобретенные мулы везли тяжелую поклажу, которой Мастер навьючил их перед отбытием. Их никто не провожал: даже встававшие рано горцы еще спали сном праведных. После очередной бессонной ночи, проведенной в тяжелых размышлениях, все вокруг представлялось каким-то зыбким, лишенным плотности и определенности. Девушка до конца не понимала, сон все это или явь, реален ли явившийся за нею Ангел Рока или призрачен и реально ли само возобновление их пути. Колеблющийся в ночи узкий силуэт был одновременно и утешением, и угрозой. Она шла за ним след в след, уделяя внимание только мелким камешкам, разлетающимся в разные стороны под ее шагами, сминаемой траве, шороху щебня. Подумалось: а ведь это и есть именно то, чего он требовал от нее в начале их пути - не отвлекаться, не жаловаться и не просить ничего для себя. Сосредоточиться на дороге. Вроде бы теперь она научилась выполнять то, что он хотел - вероятно, это неплохо? Но тогда, в самом начале, она была все же счастливее, чем сейчас: у нее еще было свое место в жизни, хоть она и отказалась от его внешних атрибутов. Теперь же... ...Теперь больше всего она опасалась не дорожных тягот, но того, что он вновь повторит свой вопрос, а ей уже негде будет укрыться. Если представить саму себя как зеркало, то что отражается в нем? Что видит в нем он? Эта мысль так испугала ее, что она чуть не оступилась и не подвернула ногу. – Осторожнее, Ханум, – бросил Мастер, точно глаза у него имелись даже на затылке. – Если ты так небрежна на простом подъеме, то что же будет на вершине? На секунду ей показалось, что в его голосе сквозит улыбка. Лучи рассвета озарили серые каменистые стены прямо перед нею. Деревьев – даже низких и цепких – почти не осталось, их сменили мох и чабрец. Тропа сузилась, подведя к новому уступу... Они взбирались вверх на протяжении долгих часов. Пот лил с нее градом, а Мастер все не сбавлял шаг. Бархат зелени вокруг постепенно размывался в сером щебне и грязи. Целое болото под ясно-голубым небом показалось видением: откуда ему только тут взяться? Последний вопрос Ханум вновь, сама того не подозревая, задала вслух, и Мастер благосклонно объяснил: – Дожди. Здесь, наверху, постоянно меняется погода, скоро ты и сама в этом убедишься. К тому же, Демавенд – не просто гора, а спящий вулкан, и чем ближе к кратеру, тем больше трещин, из которых то и дело выходят наружу подземные воды. Смешиваясь со снегом и дождем, они и образуют эту хлябь. – Но почему же здесь все так некрасиво? – сморщила она нос. – Оглянись, – вместо ответа велел Мастер. Ханум послушалась – и ахнула. За всеми усилиями она и не заметила, какую большую дорогу они проделали. За их спинами простиралось целое море горных хребтов, склоны которых были щедро расцвечены зеленым и сиреневым, точно художник-великан по небрежности пролил на них лучшие краски своей палитры. Но все эти краски остались далеко внизу. Впереди же было лишь множество валунов, утопающих в грязи, а еще выше – узкая полоса ранящей глаз белизны. – Ледник, – проследив направление ее взгляда, прокомментировал Ангел Рока. ...И снова карабкались наверх, огибая острые края огромных камней, сгустков чего-то темного и блестящего, переступая через ручейки и лужи. Ханум в очередной раз порадовалась, что в деревне ей дали прочные кожаные сапожки, не пропускающие воду – в прежней обуви она бы не сделала тут и шагу, не промочив ноги. Периодически Мастер устраивал короткие привалы, во время которых они ели быстро и скудно, как обычно; с тоской вспоминался теперь роскошный пир, устроенный радушными картвелами, несмотря на все его печальные последствия. Трескающаяся на солнце кожа, обветренные губы и усталость, усталость, сковывающая каждую частичку тела стальными цепями... – Хочу спать, – неожиданно заявила Ханум, садясь прямо на ближайшую кочку. Ею овладело полнейшее равнодушие ко всему. Пусть бросит ее здесь, если не желает с ней возиться – она просто больше не может. Глаза слипаются, голова клонится на грудь... Лунный голос полоснул по ее ушам холодным лезвием. Мастер вновь позвал ее так, что не пойти было нельзя – и девушка поднялась и неловко последовала за ним, как кукла на веревочках. – Ты думаешь, мне не хочется сделать паузу? – сурово отчитывал он свою подопечную. – Но здесь нельзя оставаться. Мы найдем место для отдыха, и очень скоро. А теперь вперед, и не смей больше самовольничать! Интонации, с которыми Ангел Рока обращался к ней, напоминали те же, с которыми понукают мула. Но на то, чтобы возмущаться или жалеть себя, у нее уже не хватало сил. И все же на душе было муторно: принцесса поняла, что, даже когда ей будет совсем худо, Мастер все равно не выкинет свою поклажу, чтобы посадить ее в седло. Как же глубоко он ее презирает, если она значит для него меньше скотины и перевозимых тою вещей? Наконец, после мучительно долгих минут – а Ханум показалось, что часов – они подбрели к какому-то углублению в скале, и Мастер позволил ей сесть снаружи на большой гладкий валун, сам же принялся снимать тюки с мулов; чем он там потом занимался, она не имела ни малейшего понятия, да и смотреть в его сторону не желала: робела и обижалась. Голова была тяжелой, ноги зудели, и она тупо таращилась в каменную стену грота, отвернувшись от ненавистного ментора. – Иди сюда, маленькая гиена, – позвал он на сей раз почти мягко. Она лениво поднялась, заковыляла к гроту, нехотя переставляя ноги – не столько из усталости, сколько из упрямства... и удивленно ахнула, позабыв о своем бессилии: прямо перед нею возвышался самый настоящий шатер! Некрасивый, серый, из какого-то неприглядного грубого материала, но – настоящий! Как Мастеру удалось сотворить такое чудо? И, главное, как он сумел впихнуть всю эту ткань, шесты и веревки в сравнительно небольшие сумки? – Ночью на этой высоте гораздо холоднее, чем даже в деревне, где мы были, – промолвил Ангел Рока, – а потому ночевать снаружи нельзя. Внутри я постелил коврик, зайди и поспи там, а путь продолжим на следующее утро. Прежней Ханум хотелось бы отказаться – не из злости, а из гордости. Новая Ханум покорно залезла в самодельное укрытие, раздвигая складки тяжелой ткани, и свернулась калачиком на довольно тонком ковре, укрывшись неизменным шерстяным плащом, отчего-то лежавшим рядом. Здесь не было никаких удобств, но шатер все же лучше, чем овчарня. А впрочем, какая разница... ...Проснулась она внезапно. В матерчатом сумраке импровизированной спальни царила абсолютная тишина, прерываемая лишь мерным дыханием Ангела Рока. Таинственное, грациозное и смертельно опасное существо спало возле нее мирным сном совершенно так же, как простые смертные. Она не видела его, но слышала и ощущала всем телом, будто он держал ее за руку. Его запах, голос, силуэт... Он был настолько близок к ней и настолько же неуловим, как воздух: сам окружает ее со всех сторон, до него же дотянуться невозможно. Здесь не было никого, кроме них двоих, никого, кто защитил бы ее от его всепроникающего присутствия, никого, кто встал бы между ними, создавая пусть хлипкий, но заслон. Здесь было черно и глухо, и только тонкая ниточка запаха кедра связывала ее с миром, из которого она пришла. И внезапно Ханум стало жутко. Овладевший ею нутряной ужас, пробравший до кончиков пальцев, был неразумным и необъяснимым. Не бояться Мастера мог лишь глупец, но она боялась сейчас не его кары, не не его силы и даже не его слов. Боялась она его глаз. Утром он снова встанет и посмотрит на нее, и она боялась того, что он в ней увидит - а она, в свою очередь, увидит это же в его взгляде. Ханум с ошеломляющей ясностью поняла: больше она не выдержит возле него ни минуты. Она ни в коем случае не должна допустить наступления утра. Она должна бежать. Так животные, не строя планов, не просчитывая будущих ходов, бегут от землетрясения; так птицы улетают от урагана, движимые неясным, но безошибочным инстинктом. Тихо-тихо, пытаясь не потревожить его ни звуком, ни жестом, Ханум выползла из палатки под мрачные своды пещеры и робко выглянула наружу. Там было еще темно, как и следовало ожидать: ведь иначе Ангел Рока уже был бы на ногах и будил ее. Но у нее в запасе совсем мало времени. Куда она пойдет, одна, без огня, без еды и воды, девушка не думала; ей, конечно, и хотелось бы вернуться обратно в деревню, но это было первое место, где он начал бы ее искать – к тому же, она не помнила дороги. Вот так и вышло, что Ханум побрела вперед, а не назад, спотыкаясь о камни, еле различимые при свете созвездий. -------------------------------------------------------- «***1864, Мазендеран, Шахский дворец Дорогой Г.! Дарога, несомненно, был прав. Вся эта затея изначально не имела никакого смысла. Эрик очевидным образом вновь пытается соединить несоединимое в глупой и нелепой попытке найти избавление от мук совести. Но некоторые нити, как бы нам того ни хотелось, не могут сочетаться друг с другом. Ампутированную руку не приклеить к телу заново, и разорванные судьбы не сшить вновь. Она омерзительна. Я много о ней расспрашивал, столько же слышал и впервые увидел в зале суда, где надо мною – к ее величайшему восторгу – измывались прихлебатели Великого шаха, а его же дворовые псы пытались на меня рычать. Красивая, как выточенная из прозрачного льда фигурка, как ожившая мечта Боттичелли – и безобразная, как мое настоящее лицо, под фарфоровой маской своей зримой красоты. Ты, конечно же, был бы недоволен моими словами, ведь ты всегда пытался найти самое лучшее даже в последнем кабацком забулдыге, которому охотно играл на своей любимой скрипке. Но Эрик – не ты, и он никогда этого не скрывал. Искать плоды на сухих смоковницах – напрасный труд, это признал даже тот, кому ты так усердно поклонялся, а Эрик никак не святее твоего божества. Впрочем, возможно, даже ты изменил бы своей благодушной привычке, если бы увидел нездоровый блеск ее зрачков, расширившихся при упоминании «работы», которую предложил мне персидский Ирод, или если бы услышал, как томно она вздыхает, мечтая о чужих казнях: иная девушка не грезит так даже о жемчугах и серенадах! И я бы возненавидел ее в самый миг моего «представления ко двору», понимая, как опасна была бы для Эрика эта маленькая змея, если бы он повстречал ее в самом начале своих странствий, после индийских джунглей и до знакомства с тобой. Возненавидел бы. Но не смог. Так же, как в итоге не смог возненавидеть до конца самого себя. Ибо она была такой же, каким был и я сам. Изуродованный с рождения ребенок, из которого усердно лепили создание ада. Конечно, в тот же вечер она пришла в мои покои – не могла не прийти. Слишком громко играло в ней детское любопытство, слишком резко дергал за его струны не насытившийся обычным кушаньем хищный зверь. Я сразу же дал ей понять, что любопытство – не то чувство, которое пользуется гостеприимством под моей крышей. Я нарочно не смотрел на нее, чтобы не отпугнуть своим презрением к ее животной природе, но ее оскорбила даже эта нехватка внимания; разумеется, она была приучена к более раболепному поведению со стороны прихвостней владыки. Затем она задала мне давно ожидаемый вопрос о маске. Удивление незваной гостьи, когда я предостерег ее и выпроводил за дверь, было подобно удивлению впервые наказанного ребенка. Впрочем, она и есть ребенок, хотя ее глаза говорят мне об ином. Получив свой первый урок, на несколько дней маленькая гиена оставила меня в покое. Но, очевидно, этого наставления оказалось недостаточно. Она возвратилась и попыталась прикоснуться к металлическому абажуру новой лампы, невольно облегчив мою задачу. Я заговорил с ней, как с провинившейся служанкой, но она не сдалась и продолжала стучаться в закрытые двери, в которых я, повинуясь своему безумию, все же оставил небольшую щелку. А потом, не зная, как еще добиться своего, оскорбила тайну моего зодчества. Кажется, именно в тот момент, впервые со времени возвращения с восточных островов, Эрик утратил достигнутое с таким трудом внутреннее равновесие. В глазах у него потемнело, он забылся, а когда опомнился, моя визави уже лежала на полу в коридоре, потирая ушибленную руку и поскуливая, как щенок. И с тех самых пор мне весьма не по себе, друг мой. Нет, не подумай: ее я вовсе не жалею. Уж конечно, она заслужила и эту, и даже бòльшую трепку – такое отношение ей только на пользу, если ей вообще что-либо еще может быть на пользу. Но согласись, странно видеть, что испорченной девчонке удалось то, чего не удавалось никому уже долгие месяцы: вывести Эрика из себя так, что он чуть снова себя не потерял. Или это флюиды жестокости, которыми дышит сам воздух прогнившего дворца, оказали на меня свое пагубное воздействие, или это в ней самой кроется что-то опасное для моего внутреннего покоя. Ведь она отнюдь не первая, кто не оценил моего труда и не поверил моим словам. Но почему именно ее фраза настолько затуманила мое внутреннее зрение? Этот вопрос можно было бы отодвинуть в сторону, но он только укрепил твоего друга в его нелепом первоначальном намерении...» ________________________________________ Холод. Единственным доступным ей ощущением было ощущение холода. Мороз пробирал до сердцевины кости, до самого основания ее существа. Должно быть, так чувствуют себя жители Луны, осужденные Аллахом на вечное пребывание посреди ледяного серебра. О чем она только думала, когда шла на поводу у своего идиотского страха? Чем отличалась от собственного мула? Неужели ее совсем ничему не научило приключение с плачущими тюльпанами? Неужели пристальный взгляд желтых глаз мог быть хуже абсолютного одиночества, тьмы и мороза? Порыв, выгнавший принцессу из относительно теплого шатра и тихого грота в ночную мглу, прошел довольно быстро. Но, когда она опомнилась, то на свою беду уже не сумела отыскать дороги назад. Плутая между валунами при серебряном свете месяца и звезд, она забредала все дальше и дальше в сторону от тропы и не имела ни малейшего понятия, как на нее выбраться. А когда наконец рассвело, Ханум не узнала окружающего ее пейзажа. Вокруг, насколько было видно глазу, простиралось блестящее покрывало неестественной белизны. От болотной грязи уже не было и следа, как не было поблизости и склона с пещерой. Каким-то непонятным для самой себя образом в ночи она добралась до того, что Мастер именовал ледником. Это место было очень красиво, но казалось абсолютно чуждым и безусловно опасным. И из-за окружавшего ее белого цвета не только болели глаза: от него исходил и какая-то новая, неведомая прежде стужа. Принцесса за всю свою жизнь ни разу не видала снега, и вещество это, с которым у детворы обычно связано столько радости, для нее представляло собой враждебный элемент, ничем не лучше урагана или наводнения. Наклонившись, Ханум нерешительно дотронулась до белой субстанции и, ойкнув, тут же отдернула пальцы, а потом принялась с недоумением рассматривать прилепившиеся к ним крошечные прозрачные кристаллы. Затем она обтерла их о плащ Мастера, который, к счастью, так и не сняла, покидая грот, и огляделась по сторонам, пытаясь унять тревогу. Можно было бы попробовать возвратиться по собственным следам... Наверное. Если бы эти следы не представляли собой путаную вереницу черных дырочек, расходящихся в самые разные стороны. Сколько же она бродила здесь перед тем, как увидеть, где находится? Что ей теперь делать? Куда идти? Что с ней будет? Высившийся впереди снежный склон выглядел, по крайней мере, издали, совершенно неприступным; следовательно, единственной возможностью было вернуться назад. Но, когда она попробовала отступить, то оказалась перед еще более отвесным скатом, только круто уводящим вниз. Снова ущелье. И никакого спуска. Бессмысленно покрутившись вокруг, Ханум привычно бросилась наземь и разревелась, закрывая лицо руками, но вскоре поняла, какую совершила ошибку. Пока она упивалась жалостью к себе, плащ намок и потяжелел. Она поспешно встала, но одежда с чужого плеча уже не согревала, а, наоборот, охлаждала ее еще больше. Ей бы снять его и выбросить, но он хоть как-то защищал от пронизывающего ветра. Последний, к слову, усиливался с каждой минутой. Если ночью он почти не ощущался, то после восхода начал постепенно подниматься. И теперь над ровным белом плато, посреди которого она стояла, то и дело проносились воздушные потоки, вспарывавшие ее лоб и щеки, как острые ножи. Решив, что хуже уже не будет, а бездействия она и вовсе не вынесет, Ханум все-таки медленно зашагала в сторону подъема. Но чем ближе подходила она к своей цели, тем резче становился ветер, и в какой-то момент девушке показалось, что он просто поднимет и снесет ее прочь, как соломинку. Однако, даже если бы ветер и улегся, идти все равно было необычайно тяжело: снег удерживал ее ступни, точно вязкая трясина, пытаясь утопить в своей обманчиво-мягкой толще; нога то и дело натыкалась на острые края камней, тут и там выступавших из-под белого покрова – прежде она их не замечала; к тому же, в горле начало першить от острой жажды, тем более непереносимой, что воды у нее с собой не было. Увы, благодаря Ангелу Рока принцесса была уже знакома с этой коварной закономерностью: если фляжка в твоем полном распоряжении, ты можешь не притрагиваться к ней хоть целый день, но, стоит ее у тебя отнять – и пить захочется немедленно и невероятно сильно. Вспомнив об Ангеле, девушка побледнела, сравнявшись цветом с окружающими просторами. В нем была ее единственная надежда на избавление... и в то же время, она даже думать не хотела, какое новое мучение ее ждет, если он ее все-таки отыщет. В его способности найти ее она не сомневалась, но вот в том, что ему этого захочется, была отнюдь не уверена. Вполне возможно, что своим новым побегом ей удалось наконец окончательно отвратить от себя Мастера... Единственного, кто хоть как-то заботился о ней и... и... Осознание, что она может никогда больше его не увидеть и не услышать, захлестнуло все ее чувства студеной водой. Ханум вдруг показалось, что она действительно тонет: воздуха не хватало, она беспомощно раскрывала рот, точно рыба, выброшенная приливом на сушу, и снова закрывала его, убеждаясь в тщетности этого занятия. Голова закружилась, и девушка покачнулась, но стиснула зубы и продолжала брести, непонятно куда, непонятно зачем, в направлении отвесной стены, возвышавшейся перед нею. Но, когда Ханум все же до нее добралась, то поняла, что подвиг выносливости был на сей раз совершен зря. Ни малейших следов тропинки, ни малейшего уступа, за который можно было бы зацепиться, чтобы начать восхождение, здесь не было. Она оказалась в ловушке. И ей ничего не оставалось, кроме как вновь усесться прямо на снег у вожделенного и абсолютно бесполезного склона, поплотнее завернувшись в обледеневшую ткань белого плаща. Она не помнила, сколько времени просидела так, дрожа и стуча зубами, в каком-то бессмысленном отупении. Ветер завывал все сильнее, во рту совсем пересохло от жажды. Внезапно принцесса увидела рядом верную Зарину, которая протягивала ей чашу сладкого шербета. Но, взявшись за кубок, Ханум ощутила под пальцами пустоту и в ужасе зажмурилась, уверенная, что имеет дело с призраком. Когда же вновь распахнула глаза, рядом никого не было. Очевидно, то был мираж, вроде тех, что подстерегают путников в настоящих, а не снежных пустынях. Именно поэтому, когда принцесса заметила фигуру наставника, сливающуюся цветом одежды с окрестным пейзажем, то даже не пошевелилась: один мираж ничуть не лучше другого. Черные волосы самовольно трепетали на ветру, резко выделяясь на ровно-безжизненном фоне. Ханум вновь опустила веки, но, ощутив привычную хватку на своем плече, очнулась и посмотрела прямо перед собой. Он был в одной тунике и штанах. Изящные сильные руки были обнажены ниже локтей, и только тут ее накрыло осознание того, что она не просто сбежала, но и прихватила с собой – то есть украла – его единственную защиту от непогоды. Она всхлипнула, беспомощно и жалко, по-прежнему дрожа. Поднять взор она попросту не смела. Однако, когда Ханум услышала его голос, изумление пересилило страх, и она все же посмотрела ему в лицо, вернее, на маску. Темно-янтарные глаза в прорезях не пылали гневом и не были покрыты льдом; в них читалось никогда не виданное ею выражение какой-то беззащитной усталости и... терпения? – Дитя мое, – тихо произнес он. – Неужели ты еще не поняла, что, как бы ты ни пыталась спрятаться от ветра, он отыщет тебя даже там, где потеряешь себя ты сама?