Когда ты вспомнишь обо мне

Последующие часы разлились по оставшемуся световому дню неторопливыми потоками, баюкающими ее в своих объятьях. Устроив Ханум на подушку у шатра под низким каменным сводом пещеры, Мастер первым делом стащил с нее плащ и сапоги и укутал в невесть откуда взявшееся мохнатое рыжее покрывало из верблюжьей шерсти. Она не успела и глазом моргнуть, как ее босые ступни растерли какой-то едкой жидкостью, от которой у нее началась резь в глазах, и она быстро-быстро заморгала; впрочем, это неудобство сразу прошло, а ногам мгновенно стало тепло и сухо. Затем ей пришлось выпить что-то настолько пряное, что в горле как будто разгорелся огонь; она бешено закашлялась, но зато ледяные иголки были изгнаны из каждой частички ее тела. Теперь из своего плотного кокона принцесса сонно наблюдала, как ее ментор вновь копается в тюках – эта картина была, как ни странно, уже привычной, почти домашней. Опустившись на корточки – это выглядело так, будто на корточки села цапля – он соорудил некое подобие крохотного шалаша из нескольких деревяшек, между ними разложил сухой мох и куски коры, а потом принялся высекать искры из огнива. За время пути Ханум уже не раз видела, как Ангел Рока разводит костер, но только сейчас впервые подмечала плавность и точность каждого жеста. Его руки летали над полом пещеры, словно крылья. Он раздувал трут, подкладывал щепки, добавлял дрова побольше... Очень скоро девушка ощутила приятный жар, от которого щеки заалели и даже захотелось выпутаться из покрывала, но она не решилась это сделать. Оранжевые блики заметались по стене пещеры, пахнуло дымом и смолистым ароматом от неизвестного дерева. Огонь, камень и белая фигура в черном ореоле, двигающаяся на их фоне, точно в театре теней, что показывал когда-то заезжий фокусник – и уже не нужно искать далеких и трудных ответов на пугающий вопрос. Ответ в этом мгновении, в сытной овощной похлебке, которой ее медленно кормят с ложки из глубокой глиняной миски; ответ в сухом треске бересты, в шершавом платке, которым ей аккуратно вытирают запачкавшиеся щеки, в легком прищуре мужчины, с непонятным выражением глядящего на нее сверху вниз. – Ангел Рока... – начала она и сама изумилась тому, насколько сипло звучит ее голос. – Не говори ничего, – прервал он ее; но тон его не был сердитым. Он снова отошел к костру, уселся прямо на камни, скрестив ноги, к ней спиной, и через некоторое время она услышала то, что так оплакивала посреди снегов: Шел горной тропою владыка земли Немногие с ним приближенные шли. Вдруг видят: несется к ним издали змей, Длины небывалой и ночи темней. Глаза — что кровавые омуты. Тьму На землю нагнал он: все в черном дыму. Не дрогнул Хушенг, быстроумный герой; Он, камень схватив, бурно ринулся в бой; Взмахнул им во всю богатырскую мочь; Отпрянуло чудище, кинулось прочь. Ударился камень о крепкий гранит, Гранит раскололся и камень разбит. И брызнул огонь из осколков камней, Стал темный гранит багряницы красней. Дракона могучий Хушенг не настиг, Но тайну огня разгадал он в тот миг. Железом в кремень ударяют с тех пор, Чтоб искра, сверкнув, разгоралась в костер. Слово-музыка засверкало ярче настоящего костра. Тайна последнего была разгадана не только героем, но и Поющим: горящая бесконечность посетила скромное убежище, точно они находились в парадном зале главного дворца страны заката. Ханум шумно перевела дыхание: оказывается, она надолго задержала его, внимая песне. А вслед за словом пришла и музыка: неверное, резкое, прерывистое колебание воздуха, повторяющее все изгибы языков пламени. Если песня затмевала их, то музыка без слов послушно следовала за ними, и звук ее делал формы огня рельефнее, четче, жарче. Колдовская игра зачаровывала девушку; глаза ее начали слипаться, превратились в щелочки, но она упрямо держала их открытыми, не желая упускать ни ноты из того, что так щедро дарила ей судьба. Тогда судьба, в лице высокого худого музыканта с беспорядочно торчащими во все стороны черными волосами и страшными желтыми глазами, со вздохом взяла Ханум на руки и снова уложила ее на тюфяк внутри шатра. – Еще хоть один шаг за пределы этой палатки без моего разрешения – и все оставшиеся тебе дни будешь кормить собою орлов на самой высокой вершине Демавенда не хуже Прометея, – посулил он, еще плотнее укутывая Ханум в рыжее покрывало. – Я не шучу. Она уже погружалась в дремотное забытье, но все же успела ухватить его за кисть и осторожно провела узкой жесткой ладонью по своей щеке, прежде чем окончательно сдаться на милость теплой тьмы. ________________________________________ Ханум не заболела. Уже на следующее утро она проснулась свежей и полной сил и чувствовала себя вполне готовой к новому походу. Однако последняя угроза Мастера живо звенела у нее в ушах, и, хотя она не представляла, кто такой Прометей, и не верила, что ментор и вправду приговорит ее к столь чудовищной смерти после стольких забот, меньше всего ей хотелось в очередной раз испытывать его далеко не безграничное терпение. Поэтому девушка смирно лежала в шатре, ожидая прихода зодчего, но прошел и час, и два, и три – так, по крайней мере показалось ей – а он так и не появился. Разумеется, его внезапное отсутствие могло быть наказанием за ее побег, и все же, все же... она ощущала в этом что-то неправильное, что-то тревожное. Непонятная сосущая тоска не давала терпеть спокойно; Ханум поерзала, поворочалась и наконец, окончательно решившись, отодвинула полог. В глаза ей ударил слишком ясный свет нового дня. Она обреченно охнула: за пределами пещеры все было белым, а в воздухе кружились странные хлопья, оседавшие на этой белизне и сливающиеся с нею. Снова снег, снова холодное враждебное ничто – точно зимняя колдунья, вынужденная выпустить свою жертву, не пожелала смириться с поражением и спустилась вниз по ее душу... Вообразив эту зловещую фигуру, Ханум содрогнулась, но тут же сама утешила себя: хвала Аллаху, она здесь не одна, с нею Мастер, и он защитит ее от беспощадного противника, как защитил и накануне. Однако, оглянувшись, Ханум нигде не увидела своего учителя. Должно быть, он зачем-то вышел из пещеры, оставив девушку отдыхать, чтобы она набиралась сил? Однако это, кажется, не в его духе: скорее она могла ожидать, что он растолкает ее до зари, требуя пройти вдвое больше в качестве расплаты за вчерашнюю провинность. К тому же, его плащ был аккуратно разложен на краю потухшего очага внутри грота. Покидать пещеру было боязно. Во-первых, это было еще более серьезным нарушением его воли, а во-вторых, после недавнего сомнительного приключения ей совсем не хотелось возвращаться на снег. Но, вероятно, ничего плохого не случится, если она лишь чуть-чуть подождет его у входа на плоском камне, не переступая положенной черты? Ханум уже собиралась устроиться поудобнее, укутавшись в мягкое покрывало и предавшись привычным размышлениям обо всех своих невзгодах... ...Как вдруг услышала стон. Стон донесся откуда-то снаружи и, как бы ей ни было неприятно высовывать нос за порог, она не могла оставить его без внимания: еще совсем недавно такого рода звуки составляли ее главное развлечение в серой повседневности. Хлопья, мокрые и колючие, путались в ее коротких прядях, противно липли к щекам, оседали на ресницах, застилая вид на лощину, в которой они находились. Ханум осторожно ступала по покрову, спрятавшему грязевые лужи и щебень; ноги ее скользили, и она интуитивно старалась ставить их пошире, чтобы не утратить хотя бы относительного равновесия. Новый стон раздался ближе, совсем близко, откуда-то снизу, и девушка медленно склонилась к его источнику. Его вовсе нельзя было бы заметить в этой снежной пелене, если бы не угольные нити волос, расчертившие нестерпимую белизну на неровные узкие фигуры. Он лежал в странной, какой-то угловатой позе, точно огромная сломанная кукла, тонкая и длинная, и его маска приподнималась и вновь опускалась вместе с хриплым дыханием, паром вырывавшимся из приоткрытых губ. Возле него валялся огромный мешок, из которого торчали ветки и деревяшки; их концы уже почти целиком занесло снегом. Ханум замерла, не понимая, мерещится ей эта картина или всё происходит на самом деле; ей даже захотелось позвать Ангела Рока, чтобы он пришел к ней на помощь, объяснил, выбранил и успокоил... ...Но тот, чья поддержка была ее единственным упованием, уже находился прямо перед нею и не произносил ни слова – лишь слабые хрипы периодически исходили из прорези маски, а в какой-то момент все его тело содрогнулось в приступе оглушительного кашля. Только тогда Ханум очнулась, осознав, что подмоги здесь ждать не от кого, кроме нее самой. Она медленно опустилась на колени, все еще до конца не понимая, на каком она свете. Возможно, он лишь испытывает ее и, стоит ей прикоснуться к нему, немедленно поднимется и покарает за дерзость и своеволие? Это казалось более чем вероятным, учитывая, кто именно находился сейчас перед нею. Разве мог он просто упасть и лишиться чувств, как обычный смертный? И все же Ханум нерешительно дотронулась до его неправдоподобно длинных пальцев, которые тут же железным обручем сжались вокруг ее запястья. Она вздрогнула и дернулась, но он только снова тихо и жалобно что-то пробормотал, немного ослабив тиски. Тогда Ханум совсем осмелела и, наклонившись еще ниже, почти к самой маске, громко проговорила: – Ангел Рока! Проснись! Ты замерзнешь здесь... Наверное... Ангел Рока! Но ответа не было, а снег – она уже поняла, что падающие с неба хлопья им и были – продолжал оседать на ткани, прикрывавшей его лицо, на то и дело подымающейся и опадающей груди и на острых ключицах. Ханум попробовала еще раз, потянув его за руку: – Учитель! Пожалуйста, пойдем со мной, в тепло... Стон. Кашель. Затуманенный желтый взгляд. И абсолютное оцепенение, если не считать тяжелого и частого движения грудной клетки. Не зная, как еще стронуть его с места, принцесса отважилась на то, чего не позволяла себе даже в самых отчаянных мечтах: – Эрик! Эрик! Э-рик! Он шевельнулся; мутные глаза раскрылись, с трудом сосредоточившись на ней, и внезапным приказом прозвучал глухой, рассеянный отклик: – Оставь меня. По уже усвоенной привычке к послушанию Ханум отстранилась, но тут же снова и приникла к нему, схватившись за его руку, точно утопающий за веревку: – Учитель, пойдем! Пойдем отсюда! Попытайся встать! Ну пожалуйста, постарайся... Не бросай меня здесь одну... Он снова зашелся в кашле, а затем медленно, еле слышно произнес: – Хорошо. Но тебе придется помочь Эрику. «Эрику?» Во второй раз на ее памяти он назвал самого себя по имени, к тому же в третьем лице, но ей некогда было вдумываться в значение этого события. Ханум кивнула и приготовилась делать, что он ей скажет, однако к ее изумлению ментор поднялся одним рывком, хотя тут же и зашатался, будто выкурил добрую меру гашиша, и, все так же шатаясь, опустил ладонь на ее плечо. Ей было хорошо знакомо это ощущение его пальцев, но сейчас они словно принадлежали другому человеку: не вели, не защищали, не наказывали. Искали опоры. Впервые в жизни кто-то добровольно искал в ней опоры. Ее нередко умоляли о жалости и снисхождении или просили похлопотать перед шахом о различных милостях; ее хвалили и осыпали лестью, но никто и ни разу не пытался на нее опереться. Вероятно, остальным для этого просто не хватало смелости. Или же они знали, что ей на самом деле нечем им помочь. Видевшийся ей всегда таким тонким и грациозным, он неожиданно оказался довольно тяжелым, и девушка еле переставляла ноги под его весом. Сиплые вздохи вырывались у него изо рта, пар смешивался со снежинками, размывая границы окружающего мира, но в конце концов они добрались до грота, и Ханум кое-как уложила его на ковер внутри шатра. Девушке казалось, что главное – попасть в их временный приют, и там все снова станет как было: он сразу же придет в себя, вновь обретет величие и мощь и властно укажет ей, что делать дальше. Только устроив его на месте, она поняла, что тешила себя пустой надеждой. Из полумрака пещеры на нее взирала слепая маска равнодушного божества, подобная тем, что видела она когда-то случайно на рисунке в учебнике по истории западных стран. Но губы его дергались, вздохи не прекращались, а вскоре он к ее ужасу начал дрожать крупной дрожью – не хуже, чем она сама вчера после своей ночной эскапады. Дрожь колотила его так сильно, что напоминала скорее судороги. Принцесса помнила такие симптомы по своим наблюдениям за узниками шахской тюрьмы: то была обычная реакция на некоторые виды пыток, особенно на один из них, изобретенный дарогой в подарок на ее двенадцатилетие. Было между ними и отличие: если, глядя на судороги заключенных, Ханум ощущала себя более живой, то сейчас у нее возникло чувство, что жизненная сила, наоборот, рассеивается внутри нее и медленно утекает куда-то за пределы зимнего дня. Но стоять и просто смотреть на то, как его трясет, она не могла и, стянув с себя покрывало, медленно накрыла его верблюжьей тканью, сама же закуталась в плащ, уже высохший на камнях самодельного очага. Если тепло помогло прийти в себя ей, то, несомненно, поможет и ему. Однако пар по-прежнему продолжал выходить из щели в маске, а губы в ней приобрели голубоватый оттенок; стук зубов тоже не прекращался. В пещере было уже почти так же холодно, как и снаружи – разве что совсем не ощущалось ветра и не шел снег – и Ханум поняла, что должна каким-то образом согреть их пристанище, как сделал это он сам накануне, но девушка не умела пользоваться огнивом и разжигать костер, к тому же дров у них не осталось вовсе. А между тем, если она этого не сделает, худо придется обоим. – Принеси... дерево... – донесся до нее сиплый шепот. Она нахмурилась, вглядываясь в маску, но та снова обрела неподвижность. «Принести дерево?» Он, должно быть, бредит. Какое дерево? Откуда, если на протяжении миль тут нет ничего, кроме мха, да и тот давно занесен сугробами? Тут Ханум сообразила, что Мастер, должно быть, имеет в виду ветки и палки, валявшиеся рядом с местом, где она его нашла. Значит, опять придется выходить в белую пустоту, мокнуть и мерзнуть, скользя по обледенелым камням. Но делать нечего: она и сама знала, что иначе им никак не согреться. Ханум была вынуждена возвращаться за «деревом» в мешке трижды: груз для нее одной оказался неподъемным. Некоторые сучья вообще пришлось выкапывать из-под снежных завалов, хотя, как поняла она уже в пещере, они отсырели, и, конечно, вовсе не годились для растопки. Если бы только у нее было хоть что-то посуше! Ханум украдкой посмотрела в сторону ментора, но тот не произносил больше ни слова, лежа с закрытыми глазами. Поняв, что наставлений от него не дождаться, она решила рискнуть и принялась перебирать содержимое тюков, сложенных грудой в углу рядом с выступом, к которому были привязаны мулы. В одном из них девушка обнаружила свертки с лепешками, сыром, глиняный горшок с овощами и маленький горшочек с медом; в другом – два запасных плаща и мешочки, пахнущие травами – возможно, лекарствами; сжечь их было бы преступлением, да и все равно не хватило бы для розжига; в третьем... в третьем были книги. Целый тюк к изумлению Ханум оказался битком набит книгами. Она широко распахнула глаза, увидев среди прочих, неведомых ей изданий, том под названием «Шахнаме» – буквы родного языка были вытиснены золотой вязью на алой бархатной обложке. Девушка припомнила, что уже видела его среди прочих книг в покоях Мастера во дворце – кажется, тысячелетие назад и на другой планете. Зачем он взял его с собой, она не представляла, но любопытство и что-то еще, остро впивающееся в самое нутро, заставили ее открыть книгу и начать ее листать, стоя на коленях прямо на холодном полу грота. Слова на первых же страницах опалили ей глаза. Начало текста представляло собой слова той самой песни старой няньки, которую она мучительно пыталась вспомнить, чтобы порадовать старого наггаля. Жадно вчитываясь в изящно начертанные строки, она чуть не позабыла напрочь о своей задаче, но приступ кашля за спиной возвратил ее в угрюмую действительность. Поколебавшись, девушка опустила бесценную находку обратно в мешок, а остальные книги, многие из которых были написаны на незнакомых ей языках, решительно сгребла в кучу и бросила в «очаг». Ханум подозревала, что среди них могли быть такие же, если не бóльшие сокровища, но заставила себя не задумываться ни об этом, ни о том, почему Ангел Рока еще ни разу не показывал ей эти тома, особенно «Шахнаме». Отыскав огниво, она попыталась повторить движения Мастера, за которыми так внимательно следила вчера, и к ее потрясению искра вспыхнула, а сухие страницы тотчас занялись огнем. От бумаги пламя нехотя перекинулось и на не до конца отсыревшую кору, которая тут же начала чадить так, что у принцессы заслезились глаза, а ее ментор закашлялся еще сильнее, чем прежде. Но мало-помалу дерево всё же просохло, и вскоре в пещере вновь стало немного теплее. Только тогда, убедившись, что костер горит достаточно ровно, Ханум позволила себе вновь подойти к учителю. Тот дышал по-прежнему тяжело и хрипло, но уже не дрожал; однако глаза его были полузакрыты, и душа явно пребывала не здесь. Ханум отважилась вновь дотронуться до тыльной стороны его ладони и вздрогнула: все равно что прикасаться к куску льда. Склонившись над ним, она принялась внимательно рассматривать его безликие черты. Белый покров, точно снег снаружи, казался провалом в никуда – сияющая пустота, невыразимая ясность, яркая цельность незримого. Он был и его не было одновременно. Великий маг и заболевший мужчина. Забывшись, Ханум приложила ладонь к скрытому лбу; он резко вздрогнул, но не очнулся. Даже под тканью ощущалось, что кожа его лица пламенеет не хуже разведенного ею огня, в то время как руки обжигают холодом. На миг принцессой овладело злое торжество. Вот перед нею лежит тот, кто во всем ограничивал ее, везде преследовал, всё запрещал – и сейчас он наконец-то в полной ее власти. Она может сделать с ним абсолютно всё, что угодно, и никто не скажет ей ни слова. Рука сама потянулась к лежавшему возле тюфяка ножу, которым Ангел Рока обрезал веревки для шатра. От всемогущества, сосредоточенного в ее пальцах, слегка закружилась голова. Какое-то время она тупо глядела на больного, сжимая лезвие в руке, да так, что оцарапала себе ладонь; потом выронила – нож упал с громким стуком, не разбудив Мастера – и содрогнулась, ненавидя собственную фантазию за подсказанные тою чудовищные картины. До сих пор сама она никогда никого не убивала, только созерцала чужие казни. Но много ли достоинства в том, чтобы быть не волчицей, а гиеной? «Маленькая гиена», пробормотала Ханум и громко всхлипнула, закусив губу. Он почти всегда обращался к ней именно так, но прежде, на плато... Там, в ледяной ловушке... Он назвал ее «дитя мое». Он... Ханум опять перевела взгляд на Мастера. Сейчас, когда дух его отсутствовал, было так легко представить, что они всегда, всю жизнь находились только в этой пещере, только здесь, только вдвоем, а всё предшествующее – все предшествующие – были темными снами, древними видениями, которые развеялись с первыми лучами зари. Вновь дотронувшись до его руки, она еле слышно попробовала: – Отец. И снова, чуть громче: – Отец, проснись. Заветное слово перекатывалось на языке, как запретный плод, и было столь же восхитительным, сколь и опасным. Если бы он мог ее слышать... Но он не мог, и она воспользовалась его слабостью, чтобы притвориться, что происходящее – в порядке вещей. – Тебе все еще холодно, отец, – прошептала она. – Подожди, я сейчас! Небольшой камень у очага быстро нагрелся, и Ханум, не дожидаясь, пока он раскалится до предела, быстро положила его в ноги Мастеру. Откуда-то она знала, что иногда это помогает при переохлаждении, но абсолютно не помнила, откуда. Только больше, к сожалению, не знала ничего. Ее голову переполняло столько ненужных сейчас сведений о том, как причинить боль, но вот как ее облегчить, принцесса придумать не могла. Сама она во дворце почти никогда не простужалась, а если такое и случалось, то к ее услугам всегда был Остад со своими зельями и служанки с горячим чаем...  Чай – это уже что-то более доступное; чай принцесса могла приготовить: для него, кажется, необходимы травы, а они как раз имелись в одном из мешков. Порывшись там, она по запаху определила ромашку и шалфей и подвесила котелок с водой на крюк, закрепленный Мастером над очагом. Воды у них было совсем немного, следовало рассчитывать запасы, а принцесса совершенно не умела ничего беречь и считать: попросту не знала разницы между необходимым и желанным, оттого и действовала наугад, к тому же часть по неловкости пролила на пол. И все же чай приготовить ей удалось, но теперь она понятия не имела, как напоить того, к кому и прикасаться-то казалось кощунством. _______________________________________________ Солнечный центр мироздания сиял перед его глазами, окруженный семью огромными кругами из прозрачных зданий, точно семью небесными сферами. Посреди огромной зеленой равнины высилась блаженная гора, увенчанная блистающими шпилями, которые соединялись друг с другом посредством множества ажурных арок. Хрусталь стройных башен переливался радужными искрами в лучах утренней и вечерней зари. Город Золотой смотрел на четыре стороны света, и мраморная лестница с широкими ступенями вела на самую вершину, где на большой площади стоял величественный храм безупречно круглой формы. Вместо стен его купол поддерживали колонны, также соединенные галереями, а круглое окошко в малом куполе над алтарем взирало на вечно лазурное небо. Драгоценные самоцветы, вкрапленные в узорные столбы галерей, ярко блестели в мерцании семи алых лампад, но еще ярче каменьев были звезды-лилии, изображенные на своде большого купола, и звездное же небо на гигантском глобусе, который и представлял собою алтарь. Под каждым светилом-цветком потолка были начертаны стихи, поясняющие его название и силу, которой влияет оно на земные события и явления. Так, под Меркурием можно было различить слова: «Живая ртуть – живого слова суть», а под Венерой: «Воспламеняет страстью нашу кровь звезда, что будит утро вновь и вновь».  Сорок девять поэтов-жрецов, служивших при храме, берегли эти и другие слова как величайшее таинство, передавая их из поколения в поколение. Люди, обитавшие в Городе Золотом, пребывали во власти Логоса, а во главе их счастливого государства стоял Хранитель Слова, которому подчинялись и духовные, и светские органы. Три его помощника – Мет, Рит и Риф – блюли порядок среди граждан, называвшихся фонами. В ведении Мета находилась организация фонов в стройные единства, касалось ли дело войны или мира, общественных или семейных обязанностей, ремесленного или научного труда, дружеских знакомств или даже браков. Союзы, в которые объединял граждан Мет, всегда занимались насущно необходимыми Городу делами и выполняли их – благодаря идеальному сочетанию и распределению способностей, времени и сил – абсолютно безупречно. Рит руководил правовыми вопросами и судебными разбирательствами. Любое урегулирование разногласий между фонами являлось исключительно его заслугой. Впрочем, раздоров практически и не возникало. В тех редких случаях, когда какому-либо фону приходило на ум усомниться в справедливости Рита или каким-то иным образом внести хаос в ровные отношения между членами единого организма, который представляло собой счастливое государство Слова, смутьян сам удалялся в добровольное изгнание в Юдоль Скорби (как называли фоны весь остальной мир), дабы сохранить гармонию целого и не соблазнять дурным примером своих более благоразумных сограждан. Но самая важная работа в Городе отводилась Рифу: он и его помощники давали Имена всему, что производили остальные. Все открытия и произведения свободных искусств и наук, процветавшие в Городе Золотом; все плоды ремесел, из которых ни одно не считалось презренным или даже просто менее почтенным, чем прочие; все семейные и дружеские отношения между фонами – всё определялось гармоничным сочетанием откликающихся друг на друга звуков. Ни один человек или предмет не мог существовать в этом благословенном месте вне своего звучания; ни один цех никогда бы не сумел создать ни единого изделия, если бы Риф и его верные соработники – сорок девять поэтов Храма – не давали этому изделию правильного Имени. Коса не могла бы косить, плуг пахать, игла шить, а вино поить, если бы каждому из них при рождении на свет не было даровано свое Внутреннее Слово. При этом ни одна из вещей не должна была называться так же, как другая. Например, все столы относились к роду Столов, однако ни один из них не смог бы исполнять  своего предназначения, не услышав при создании набор звуков, свойственный только ему. Только посвященные в Слово умели наделять вещи Именами. Лишь они посредством священного откровения, нисходящего на них внутри звездных лучей после длительного поста и созерцания перед алтарем в круглом Храме познавали гармонию, которая придавала смысл организованным единствам. Таинство гармонии делало абсурдным любое соперничество между Учеными и Мастерами, любые имущественные или семейные раздоры, ибо распределение и эффективность душевных и материальных благ зависели не только от усилий людей, но и от благоволения беспристрастных светил. Впрочем, зависти и алчности в этом Городе не ведали: собственность принадлежала всем вместе и никому в частности. Даже браки и дружеские связи заключались и завязывались не по самовольному выбору каждого отдельного фона, а по решению посвященных, ведь именно они знали, какие люди лучше совпадают друг с другом в соответствии с расположением звезд. Благо каждого человека приумножало общественные блага, и всё, делавшееся на земле, по мере возможности отображало движение космоса, которому здесь поклонялись. В городе не было птиц, и единственными жителями верхнего мира были для фонов сами небесные тела, на которые они и равнялись. ___________________________________________ Одной рукой Ханум неловко приобняла Мастера за плечи, как делала это со старым наггалем, а другой поднесла чашку травяного отвара к нижнему отверстию в маске. – Пей, отец, – тихонько прошептала она и, испугавшись, что он услышит ее, тут же прибавила чуть громче: – Пожалуйста, пей, Ангел Рока! Но боялась принцесса напрасно: веки ее наставника по-прежнему были опущены, губы сжаты. Только тут ее настигло осознание того, как же мало ей на самом деле известно о человеческом теле. И это ей-то, считавшей себя непревзойденным знатоком палаческого искусства! Каким же жалким казалось теперь девушке ее образование... О, если бы она умела нажимать на нужные точки, заставляющие человека открыть рот, даже когда он находится в беспамятстве! Но вздыхать было бесполезно. И сама она была совершенно бесполезна для того, кто по ощущению окончательно занял для нее место Великого шаха. Но что толку было в любых ощущениях, если всех их вместе взятых не хватало даже для того, чтобы заставить его выпить хотя бы один глоток горячей воды. Ханум осторожно отпустила Мастера и поставила чашку на пол, пролив пару капель ему на грудь, а затем села рядом, обхватила колени руками, сжалась в комочек, чтобы было теплее – и плащ, и покрывало, и вообще вся найденная ею в поклаже сухая одежда теперь были на ее менторе – и погрузилась в свои мысли, снова жалея себя и сердясь на него. Белого безмолвия, посреди которого Мастер принадлежит только ей, явно недостаточно для его исцеления. Огонь все еще горит, но веток для растопки остается все меньше. Скоро они совсем закончатся, и где ей искать новые дрова? Что она будет делать в этой глуши? Что будет делать он? Слуг здесь не было, да и не нужно было: куда больше ей хотелось бы сейчас присутствия Илии, Тамар, Азэр или Азада, матери Илии или старого портного. Каждый из тех, кого они с Мастером повстречали за все время пути, обладал отдельными, неповторимыми чертами. У каждого был собственный, исключающий чужие приметы облик, свое лицо, и ни одно из них не размывалось тусклым пятном в ее памяти. Все эти люди, тянущие на себя одеяло его внимания, отвлекающие, пользующиеся его одобрением и даже дружбой, наверняка смогли бы ему помочь... они многое знали об окружающем мире, они были просты, веселы и практичны... в отличие от нее. Так пусть уж лучше он будет не только ее и для нее... Лишь бы только он возвратился обратно! Неважно, с кем, неважно, как... И даже если он никогда больше не обратится к ней так же, как там, на снегу... Она шумно всхлипнула и утерла нос рукавом засаленного кафтана. Да кого она только обманывает: ей и так никогда не доводилось им владеть. Разве можно овладеть не птицей, а ее полетом? ___________________________________________ Риф был великим Мастером, но и он, и все его соработники безоговорочно подчинялись мудрому правлению Хранителя Слова. На протяжении многих столетий мирное процветание блаженного Города не подвергалось никаким испытаниям. Каждый винтик отлаженной системы работал исправно, как по часам, стремясь ко все более точному воспроизведению космических процессов. Но однажды посвященные в Слово начали ощущать некую неясную тоску. Медитации не избавляли от этого странного чувства, а лишь усугубляли его. Со временем звезды стали казаться созерцателям далекими и безразличными к судьбе земного государства, а вслед за ними и сочетания звуков, нисходящие в звездных лучах прямо в их открытые умы, лишились первозданного смысла. Очень скоро посвященные попросту разучились различать их в общем световом потоке, и теперь слышали только сумбурный шум. Бороться с этой напастью было бессмысленно, взывать о милости к небесным покровителям – бесполезно. Однако быт Города нельзя было оставить в безмолвии, иначе его жители просто бы погибли. И вот посвященные решились на страшное преступление. Они принялись притворяться, будто по-прежнему охотно внимают звездам и прекрасно понимают их речь. Они продолжали нарекать людей и вещи Внутренними Именами, но лживые слова превратились в какую-то фантастическую игру, и каждый ее расчет был неверен и неосуществим в действительности, как если бы архитектор вздумал чертить планы, не считаясь с законом перспективы или со свойствами материи. Звездная соль исчезла из звукосочетаний, лучезарность перестала исцелять и начала иссушивать подвластные ей явления. Одни вещи сделались хуже других, вместе с ухудшением качества работы пришли свары и раздоры. Люди мало-помалу начали завидовать и ревновать к своим ближним. Ложь разъедала Город, как ржа железо. Союзы разрушались, работа в цехах и мастерских вставала, мужья изменяли женам, отцы и дети предавали друг друга, а горный хрусталь гордых зданий помутнел от зловония, источаемого мертвыми словами. И Хранитель Слова не понимал, что он должен сделать, чтобы вернуть своим подданным способность воспринимать и воспроизводить серебряные голоса звезд. А между тем, блаженное его царство все больше превращалось в бездну. Обезлюдевшие и обветшалые прозрачные аркады постепенно обернулись мрачными ущельями, золотые шпили почернели и стали темными башнями, а счастливые горожане, окончательно развратившись и утратив звездную природу, выродились в полулюдей-полуживотных с тупыми и жестокими взглядами. Эрику было зябко и холодно; холод проникал в основание его черепа, сокрушал кости, леденил кровь. Ему бы подняться в воздух на крыльях родной птицы, ему бы увидеть на время, хотя бы ненадолго, мир ее глазами, чтобы улететь прочь от этой морозной тьмы, которой обернулось идеальное государство звездного храма! Никогда не желал он проснуться так сильно, как сейчас, отчаянно ворочаясь меж еловых корней в заснеженном овраге, но призрачную его птицу давно унесла метель, да, может, и не было ее никогда на этом свете. _______________________________________________ От груды сухой бумаги, испещренной неведомыми знаками, осталась лишь совсем крошечная горка золы. Сколько знаний и трудов, вложенных в эти пухлые тома, оказались, в сущности, ничем. Вот так же, чудилось ей, сгорит и Мастер, которого она не сумеет спасти. Ханум добавила в чашку еще кипятка, но смысла в этом особого не было. Он снова начал дрожать, а потом простонал что-то тоскливое, и она, тщательно прислушавшись, разобрала: – Птица... – Птица? – переспросила Ханум, не понимая, что он имеет в виду. – Когда моя птица пела... – продолжал он бормотать неясно и хрипло. Девушка соединила кончики пальцев и опустила на них подбородок, растерянно глядя на ментора. Тот поворочался и снова затих, а из-под маски на шею стекло несколько капелек пота. У него когда-то была своя птица, как у нее во дворце любимый попугай? Или же он, точно персидские писари, выражается иносказательно, имея в виду собственное пение, подобное пению птиц? Или, быть может, ему хочется услышать пение кого-то, кто некогда был с ним близок? Черная ревность вновь высунула голову наружу, продемонстрировав уродливый оскал. Но сейчас Ханум было не до нее. Ему нужно было пение, а принцесса не умела петь, как не умела и ничего остального. Аллах, да она даже на флейте сыграть – и то не смогла бы, а скрипки у них с собой не было, уж в этом она успела убедиться. И что же делать, если Мастеру для поддержания сил действительно требуется... слово-музыка? (Ханум уже суеверно боялась произносить слово «исцеление» даже про себя). Она не может, не может! Разве мало ей было недавнего урока? В прошлый раз он закрыл ее в ослином стойле, а в этот раз отправит прямо в свинарник! (Если, конечно, вообще очнется, чтобы осознать происходящее и довести ее хоть до какого-нибудь крестьянского жилья). Так твердила прежняя Ханум, а новая спокойно возражала: «А тебе-то что за дело? Неужели ночевка со свиньями страшнее, чем этот его беспробудный сон? И неужели его гнев опаснее его бесчувствия?» «Но дело не в унижении и не в страхе перед его яростью... Дело во мне самой! Разве ты не понимаешь, что после того случая на пиру я никогда больше не осмелюсь осквернить красоту мира своим ослиным ревом? Если он и желает услышать пение, то явно не мое», – отзывалась Ханум прежняя. «Но ведь тогда ты была пьяна, а сейчас трезва. Что тебе стоит всего лишь попробовать? Хуже не будет точно, а если ты возмутишь его дух своей неумелой попыткой, то он очнется хотя бы для того, чтобы тебя выбранить... или чтобы окончательно с тобой распрощаться». Тяжело вздохнув, прежняя Ханум признала свое поражение, а новая медленно, нехотя поднялась с ковра, словно готовясь взойти на эшафот. Все ее поджилки тряслись так, как не тряслись даже на лютом морозе нагорья. Она быстро, виновато взглянула на Мастера, одними губами прошептала еще раз для смелости запретное сокровенное слово, сложила ладони и уставилась в стену напротив, прилагая все усилия, чтобы не видеть его маски и не отвлекаться от долга. Если это последнее, что она сделает в его присутствии, прежде чем он выгонит ее вон... что ж, по крайней мере, она доведет задуманное до конца. _______________________________________________ ...И снег вокруг него потек талыми ручьями. Вода была повсюду – раздражающая, суетливая. В хрустальном сне распадались темные башни, зарастали весенней травой глубокие пропасти, а одичавшие полулюди неожиданно оборачивались бесстрастными существами, встретившими его на горе Хагуро-сан. Лица Спящих-в-Горах наклонялись к нему, их руки бережно поднимали его из оврага, и он, обессиленный, измученный, повисал на них безвольно, точно казненное тело. – Ты прошел испытание, – слышался голос – но откуда голосу человека взяться в царстве зимнего льда? И вода, снова вода – она была везде, она проникала под одежду, щекотала виски, возмущала слух и в то же время влекла его своей озорной, непокорной силой. Силой, преодолевающей и свет, и лед, и любые границы совершенства. О, она была настолько своенравной, что ее так и хотелось поймать и приструнить; настолько буйной, что так и просилась в хорошую узду; но ни одна узда без нее не имела бы смысла, а все струны издавали бы пустой звон вместо музыки, если бы... ...если бы... Ах, видеть бы мне глазами сокола, в воздух бы мне на крыльях сокола В той чужой соколиной стране, да не во сне, а где-то около... Стань моей душою, птица, дай на время ветер в крылья Каждую ночь полет мне снится - холодные фьорды, миля за милей... Знакомые до боли слова, которые старательно выпевал родной голос. Это пение было неправильным. Оно было настолько же неправильным, насколько и восхитительным. И дрожащий голос, который почему-то оказался женским, пусть в нем и слышались старые интонации – звал Эрика так настойчиво и громко, что тот резко распахнул глаза. __________________________________________ Ханум понятия не имела, откуда эти строки возникли в ее голове. Она ведь намеревалась исполнять совсем другое, пыталась опять воспроизвести стихи из «Шахнаме», но песня из чужих слов властно оттеснила в сторону все ее неумелые и жалкие старания. Она будто повторяла под диктовку, но не как отличница, а как нерадивая ученица, которая прекрасно слышит учителя, но все равно делает по-своему. Голос ее был слаб, и сама она угадывала все его недостатки; возможно, даже на пиру не звучал он так неуверенно и тонко, как сейчас. Да что говорить, Ханум и значения-то пришедшей на ум песни не знала! Она была на незнакомом языке, и девушка даже боялась, что там может быть что-то запретное или недостойное, за что – если это убогое пение все-таки поможет пробудить Мастера – ей потом достанется еще больше. Она бы прекратила немедленно, но что-то внутри, по-видимому, то же, что подсказало ей и чужие слова, не давало этого сделать, и Ханум продолжала и продолжала, в ужасе от самой себя. Когда она наконец замолчала и отдышалась, в пещере по-прежнему царила тишина. Никто не хватал ее за шиворот, не выбрасывал за порог и даже не отчитывал. Значит, зря она позорилась снова. Результат не достигнут, чего, впрочем, и следовало ожидать. И что делать теперь, она совершенно не представляла. Ханум громко шмыгнула носом, утерлась рукавом и все же осмелилась посмотреть на Мастера, замирая от страха уже не за себя, а за него. Он полусидел на своей лежанке, покрывало сползло на колени; Ханум уже привычно наклонилась, чтобы его поправить, и тут же, опомнившись, отдернула руку. Желтые глаза были открыты и взирали прямо на нее с предельным вниманием и абсолютно неизъяснимым выражением. Ханум хотела что-то сказать, но во рту неожиданно пересохло. – Выпей, дитя, – хрипло произнес он, указывая на все еще теплую чашку, стоявшую на полу. – Нехорошо так переохлаждать горло. Это первое правило, которое следует запомнить тому, кто учится петь.