Когда ты вспомнишь обо мне

«*** января 1856 г., Дэва Сандзан Дорогой Г.! Первое, что я понял, очутившись на Горе Смерти – это то, что до сих пор не ведал настоящего одиночества. Вероятно, такое признание прозвучит необычно из уст существа, с самого своего рождения стоящего вне человеческого рода. Однако ни в родительском доме, ни в скитаниях по деревенским ярмаркам, ни на корабле посреди бурного моря, ни в странствиях по берегам Ганга не ощущал я себя настолько покинутым, как на этих заснеженных склонах; нигде не слышал столь абсолютной, столь всепоглощающей тишины. Снег, сосны и я, и больше никого: даже ветер редко тревожил ветви в этом лесу, даже лисица не пробегала сокровенной тропою в чаще. Возможно, дело в том, что впервые в жизни я оказался по-настоящему наедине с собой: без толпы, внимающей моим жалким фокусам; без проводников, прокладывающих тропинку через джунгли; без родных, потешающихся надо мною. А возможно, и в том, что я впервые за несколько лет остался без собеседника, познакомившего меня с Эриком. Дорогой Г., знал ли ты, какую ненасытную и неблагодарную бездну разбудил тогда своей самой первой игрой под лунным небом? Конечно, нет, да и никто не мог этого знать, ибо никто не связывает красоту творения с могильным прахом. Но окружающий меня здесь прах был белым, и смерть жила в воздухе, обретая очертания совершенного мира – мира без тел, без тепла, а следовательно, без гниения. И алчность жизни медленно иссякала даже во мне. Безупречные кристаллы царапали мои обнаженные плечи; безупречные их грани кололи мои босые ступни. Отшельники потребовали, чтобы на горе я снял все покровы, даже те, что вполне законно прятали мою безобразную, тощую плоть. Только набедренная повязка с лицемерным целомудрием скрывала теперь мои чресла от несуществующих взоров. И как ни странно, именно тогда я понял, что утаивал Эрика под маской всю жизнь не столько от них, сколько от самого себя. Отвращение, с каким я вначале долго и пристально разглядывал его гнусные члены, в конце концов пересилило даже чувства голода и холода, не отпускавшие его в этом месте. Что до первого, то у меня имелись сухари, вяленая рыба и сушеные сливы, которыми радушно поделились со мною узкоглазые отшельники. Принимая пищу один раз в день и не предаваясь излишествам, вполне можно было продержаться до весны, когда покажется первая трава и тропа станет вновь доступной для спуска. Я привык к длительному воздержанию, и для чрева Эрика это условие не составляло особой трудности, но даже у него подступала к горлу слюна, когда приходилось снова и снова завязывать мешок с припасами, отказывая себе в насущном хлебе. Помнится, кто-то когда-то предлагал кому-то сотворить хлеба из камней? Для чудотворца совет был неплох; что же до меня, скромного фокусника, то я удовлетворился бы и иллюзией лепешек... но в этой пустыне, в отличие от арамейской, даже камней за сугробами было не видать. С морозом дело обстояло сложнее. Как тебе известно, руки и ноги Эрика всегда холодны; если верить старику Галену, виной тому неправильное соотношение жизненных соков в его организме. Однако эта особенность – еще одна в плюс к многочисленным странностям Эрика – не позволяет ему легче переносить низкие температуры. Жалкий ледяной труп мерзнет, как и все нормальные живые существа: точно так же стучит зубами и зябко ежится при порывах северного ветра. Здесь, в лесу, как я уже говорил, ветра почти не наблюдалось. Однако снегопады все равно случались с завидным постоянством, словно неподвижное серое облако над кронами деревьев накапливало влажность много месяцев, чтобы постепенно извергать все это сомнительное богатство на того, кто имел несчастье укрыться под обманчивым небесным зонтом. Голое тело Эрика – неправдоподобно длинное и худое, с выступающими наружу узлами сухожилий, синими канатами вен и алыми полосками артерий, пергаментной кожей, паучьими пальцами и уродливыми шрамами на груди; в общем, со всей стандартно-примитивной атрибутикой монстра, которую только может представить распаленное готическое воображение какой-нибудь Мэри Шелли – дрожало крупной дрожью в моем новом жилище без стен и кровли почти непрерывно. Дрожь стала моей новой спутницей, собеседницей, исповедницей. Ей поверял я всю животную слабость своего вечного компаньона. И вот настал день, когда я настолько свыкся с ее присутствием, что просто перестал замечать, точно мой разум окончательно отстранился от тела Эрика. ...А отстранившись, он первым делом окинул взором свое бывшее вместилище и ужаснулся. Ужас, охвативший его в тот миг, был подобен, должно быть, чувству Адама, вдруг осознавшего свою наготу. Только вот некому было спросить, что именно сподвигло его к этому осознанию, и некому – увы! – выгнать из идеального ада, размахивая огненным мечом. И все же дух мой, очевидно, оставался связан с дышащей плотью, ибо Эрик, лежавший в тот момент под елью на первозданно непорочной поляне, поднялся с нее одним рывком и помчался прочь, прочь, прочь, ища забвения, укрытия от самого себя – хотя бы капли земной тьмы, нелепости и грязи в этом немилосердно белом свете. Ноги сами привели его к обрыву; бездна расстилалась передо мною, маня мнимой глубиной, а в чистом разуме царила только одна мысль, звучавшая звонко и ясно, как никогда: «Бросься вниз, ибо для тебя это единственный путь к освобождению!» «Но ты пришел сюда вовсе не для того, чтобы освободить себя», – возразил ему внезапно твой сипловатый от табака голос, слившийся с голосом моей несчастной, испуганной плоти. Итак, я все-таки был не один. Ты последовал за мною даже сюда, старый друг, и, как я ни отрицал твое присутствие, ты колотился в стенки грудной клетки Эрика, заточенный там, но не убитый. Итак, разлука – лишь иллюзия; моя связь с тобою оказалась столь же нерасторжима, сколь и связь между моими разумом и телом. Разум безмолвствовал, точно снег вокруг; странная мысль, звеневшая на его пустом и ровном фоне, тянула Эрика к краю, пытаясь окончательно порвать оставшуюся хлипкую ниточку, а сердце удерживало на месте. И сердце победило: разуму пришлось вернуться под покров плоти и отойти от бездны». ________________________________________ Когда песня утихла, а ветер улегся, женщины подобрали полотно и понесли его обратно в деревню, да и мужчины, негромко переговариваясь, тоже стали постепенно расходиться. Алые тона заката сменились фиолетовыми и темно-синими красками, начало холодать. Высокий силуэт давно исчез с уступа, а Ханум все стояла и стояла на том же месте, опустив руки, потерянная, раздавленная. Пальцы ее все еще чуть-чуть подрагивали от усталости, слезы высохли, но щемящее чувство внутри, которому она не умела дать название, никак не отпускало. Сразу несколько переживаний соперничали друг с другом за первенство в ее душе. Мысль о голосе, овладевшем ею яростно и властно, точно сокол своей добычей, а затем выпустившем обратно, как негодную игрушку – пробудила в ней воспоминание о собственных словах и о его ответе: « – К тому же, никто в здравом уме никогда бы не поверил в то, что человеку под силу подражать соловью в его искусстве. – Никто, – подтвердил он. – Но мои иллюзии никого не обманывают. Его же иллюзии обманчивы и потому вредны». Мастер ведь согласился с нею тогда, и впрямь согласился! Почему же теперь... почему теперь опроверг то свое утверждение? Ибо он не просто подражал соловью – он превзошел его. Соловей не пел слов, а здесь музыка пролилась на людей словами, точно падали с небес драгоценные камни. Звук больше не был бескрайним: его поймали и заключили в кристаллические сферы, хотя грани между камнями и светом и были почти воздушны. Как слово стало музыкой? Как музыка стала словом? Но ей... ей никогда, никогда этого не понять, никогда не приблизиться к тайне сверкающего чуда – слова-музыки. К его тайне. Стройная белая фигура запечатлелась на ее сетчатке, точно золотая монета, блестевшая даже в наступивших потемках. Ханум и впрямь готова была согласиться с Илией: Главный Зодчий, Ангел Рока, Мастер Красивой Смерти был больше, чем человек, больше, чем дервиш, больше, чем дух. Впрочем, она не осмеливалась развивать это размышление дальше. А остальные? Ни разу за всю свою жизнь принцесса не переживала такой близости к другим людям. «...и теперь ты – одна из нас» – звучали в ее голове слова Нино. «Неправда! – полагалось возразить ей. – Я настолько же выше всех вас, насколько вершина вот этой горы выше вашей долины». Но странность состояла в том, что ей совсем не хотелось возражать. Напротив, ее огорчало, что полотно опустили так скоро. Она не замечала усталости; она готова была простоять всю ночь, ощущая мягкую колючую ткань на своих подушечках, и как эта ткань тянется от нее к Тамар и Мириам, и как от нее, принцессы Ханум, зависит правильное ее расположение... от нее – наравне с другими... Нет, не так: вместе с другими. Как ни странно, сейчас, когда все закончилось, она чувствовала себя еще более одинокой, чем когда провела ночь в лесу Сиябише, привязанная к стволу дерева. Но, если бы ее спросили, что испытывает она по отношению к крестьянкам, державшим полотно вместе с нею... То она не смогла бы дать однозначного ответа. Ангел Рока пел не только ей: он пел всем. Все они, точно стадо, сбившееся вокруг пастуха, завороженно внимали его голосу. Он вел их, он смотрел на каждого из них и ни на одного в частности. И она, Ханум, была ценна для него лишь постольку, поскольку составляла часть этого идеального целого, элемент безукоризненной архитектурной конструкции, возведенной им в борьбе со стихией. Его пение предназначалось вовсе не ей, или ей в ряду прочих. Под ложечкой у нее сосало от этой несправедливости. Янтарный луч высветил самые дальние уголки ее души, и она ясно видела, что ее гложут тоска и печаль, хотя и не могла отыскать им разумного объяснения. Ей нравилось быть с крестьянами, и одновременно она ненавидела с ними быть. Ханум, в отличие от них, сбежала с ним из дворца, училась у него игре на скрипке, и все же не заслужила с его стороны даже одного внимательного взгляда. Неужели все дело и вправду в ее происхождении, которое безнадежно запятнано для всех этих людей, как запятнано и для него? Дело в чем-то, за что она не несет никакой вины, и это так чудовищно, так... невообразимо нечестно! Миг полета был блаженством, но, когда он закончился, серость земли показалась еще непригляднее, чем прежде. Пока все эти противоречивые состояния раздирали несчастное существо Ханум на множество неровных кусочков, за ее рукав вдруг легонько, но довольно настойчиво потянули. – Илия! – ахнула девушка, вздрогнув от неожиданности. Она все еще не простила его за давешнее отступничество у дома старосты, и не понимала, что ему снова от нее нужно, но была уверена, что в любом случае ничего хорошего. – Теперь, значит, уже не боишься со мной разговаривать? – опомнившись, поинтересовалась девушка презрительно и задрала подбородок так высоко, как только могла, точно была у себя во дворце. Руки сами сжимались в кулаки, но вчерашний урок был еще слишком свеж в ее памяти, и она сдержалась. – О чем ты? – вытаращил он на нее глаза. – Как, уже забыл? Когда меня хотели... приговорить к казни, ты сбежал! Его рот широко раскрылся, и он недоверчиво посмотрел на нее: – Ты что, думаешь, что я тебя предал, Ава? – А что же еще я должна думать? – надменно, но с прорывающейся жалкой ноткой осведомилась она. – Это же я привел Поющего! – оскорбленно возразил Илия. – Как бы иначе он узнал о твоей беде? Он ведь... – Не ври мне! – прервала она его сердито. – Ты просто-напросто струсил, а теперь пытаешься выдать себя за героя! На самом деле, сердилась она не столько на Илию, сколько на сумбур в своих же мыслях и чувствах, на себя, на всех картвелов, более же всего – на Мастера, но в ее распоряжении сейчас, увы, был только один из всех предметов раздражения, а потому оно излилось именно на него. – Илия говорит правду, – внезапно вторгся в их беседу нежный девичий голос. – Я сама слышала, как он звал Поющего на другом конце деревни, потому что ходила к Мариам за коровьим молоком. Тут только Ханум заметила, что мальчишка явился не один: сумерки скрыли от нее ладную высокую фигурку Тамар, кутавшейся в такой же темный платок, что был и на тетке Илии. Тамар с легким упреком повторила: – Ты зря обижаешь моего друга, Ава. Он очень хороший парень, не стал бы тебя обманывать, и уж точно никогда не был трусом. Ханум хотела было продолжить спор, но милый голосок Тамар как-то охладил ее горячность, и она, помолчав, уже во второй раз с момента знакомства неохотно извинилась перед Илией. – А мы ведь пришли вовсе не чтобы ссориться, – весело сказала Тамар, потрепав ее по щеке, и Ханум, непривычная к таким вольностям, снова чуть-чуть вздрогнула. – Мы хотели позвать тебя на пир! Да и негоже это, оставаться тут в такую холодину. Сама не заметишь, как окоченеешь. – На пир? Теперь уже ее губы вытянулись в изумленное «о». Уж чего она никак не ожидала от деревенских, так это устроения подобного мероприятия. Слово «пир» ассоциировалось у нее с золочеными украшениями, дорогими мозаиками, изысканной утварью, обилием разносолов, высокопоставленными гостями, троном и... Она закрыла лицо ладонями: – Я не пойду. Илия вновь потряс ее за рукав: – Ну, чего ты, Ава? Неужто все еще злишься? Полно тебе дуться! Однако перед глазами Ханум находилось зловещее зеркальное отражение, змеей извивавшееся посреди парадной залы перед гостями государя, и девушка отчаянно замотала головой: – Идите туда сами. Хватит с меня праздников. Но тут на руки принцессы опустились маленькие ладошки Тамар; ее пальцы нежно развели в стороны, и картвелка, серьезно заглянув ей в глаза, тихо сказала: – Ты не можешь не пойти, Ава. Ты ведь стала одной из Держащих полотно. Плохо ли это, хорошо ли, но ты теперь – часть нашей общины, и должна принять участие в общей трапезе. Придворный этикет, о существовании которого Ханум уже давно позабыла, настиг ее даже здесь. Очевидно, нарушение традиций этой деревни привело бы ее к нежелательным последствиям: кто знает, как бы отнесся к этому Ангел? И в то же время, разве могла она согласиться вновь пережить опыт той ночи? – Ты не понимаешь, Тамар... – начала она, стараясь отвечать учтиво, но Илия прервал ее: – Нет, это не понимаешь ты! Баранина уже жарится на углях, костер вовсю пылает, а девушки приготовили бубны. Если ты не придешь, то лишишься таких лакомств и развлечений, каких никогда не видала прежде! Баранина на углях? Костер? Бубны? Все, что он перечислил, никак не было связано с понятием пира в ее голове. Быть может, она неверно истолковала их слова? Да и откуда в этом глухом селе взяться дворцовому залу? В то же время, слова о вкусной еде вызвали у нее почти животное стремление кинуться к этому самому костру. Сколько дней Мастер держал ее впроголодь, на одном хлебе и сыре... Неужели теперь она наконец-то сможет поесть вдоволь? Фантазия услужливо сотворила в ее рту давно забытый вкус мяса и сладостей, который затмил любые возражения против высокопарных доводов Тамар, и она кивнула: – Хорошо. Я пойду на этот ваш праздник. _______________________________________________ На небольшой деревенской площади собрались те же люди, что и днем у дома старейшины, но на этот раз лица их были не нахмурены, а радостны и приветливы. Только сейчас Ханум поняла, сколько времени на самом деле простояла над обрывом: крестьяне, вернувшиеся в село, успели вытащить из домов длинные столы, поставить вдоль них широкие лавки, а главное – зажечь в центре огромный костер, чьи искры празднично взлетали в уже кромешную черноту горного неба и гасли, плавно опускаясь вниз. Столы ломились от круглых румяных лепешек, сыров самых причудливых форм, кувшинов молока, мисок с соленьями, вареньями и какими-то свежими алыми ягодами, тарелок с орехами в меду и диковинных палочек сливового, персикового и вишневого цвета, которых Ханум не видала и тем более не едала никогда в жизни. Голова ее закружилась от ударившей в ноздри смеси лакомых ароматов. Среди прочих выделялся божественный пряный запах, исходивший не от стола, а от костра: рядом с тем на охапке уже обуглившегося хвороста лежали железные прутья, на которые были нанизаны большие, сочащиеся жиром куски розового мяса. – Константин зарезал для шашлыка своего самого большого барана! – возбужденно объяснил принцессе Илия. Ханум внезапно смутилась: ей было страшновато присоединяться ко всем этим людям, как ни в чем не бывало, но тут к девушке приблизилась радушно улыбавшаяся Нино и, крепко ухватив ее за ладошку, подвела к столу. – Вот и славно, что ты пришла! – приговаривала она добродушно. – Вот  тебе нож, вот лепешка, порежь-ка еще хлебца, я как раз не успела, да намажь ломти медом для малышей, что сами не справятся. Сегодня мы гуляем, сегодня у нас радость! – Но... разве вы не горевали совсем недавно о гибели одного из ваших пастухов? – нерешительно пробормотала Ханум, принимаясь за работу, которая странным образом заставила ее вновь почувствовать себя хотя бы отчасти в своей тарелке. – Ты об Ираклии, милая? Так он вернулся жив-здоровехонек. Страху, правда, натерпелся и отару потерял, да что об этом говорить! Поющий все уладил, все починил. Благословен день, когда он снова появился в наших горах! – «Снова»? – повторила Ханум недоверчиво. – Почему «снова»? Неужели Нино думает, что Мастер – это и есть Иоанн, выведший их предков из плена? Но как бы он ни был могуществен, не двести же ему лет! – Не гляди на меня с таким ужасом, дочка, – рассмеялась Нино. – Из ума я покамест не выжила, рановато. Имена у Поющих разные, а дело-то одно. Только мало кому дано его выполнять. Но уж коли тебе повезло встретиться с тем, кому дано, так благодари Творца и береги свою удачу... _______________________________________________ На пробу мясо оказалось еще великолепнее, чем на вид: его словно обваляли в доброй сотне трав, чтобы придать ему столь неповторимый вкус. Но когда Ханум спросила у сидевшего возле нее Илии, так ли это, тот только посмеялся: никаких добавок, баранину просто жарили на обрезках благоуханных виноградных лоз – тех самых, что сам же Илия с девушкой отрезали с утра (принцессе казалось, что с тех пор прошла уже неделя) – вот и весь секрет. И вообще, виноградные лозы можно использовать для чего угодно, хотя лучше всего, конечно, по прямому назначению. Ханум и сама не заметила, как перед нею очутился пузатый глиняный кувшин, и Илия щедро плеснул ей из него в кружку желтовато-белой жидкости: – Пей до дна! ...Когда первейшая потребность тела была удовлетворена посредством вожделенного шашлыка и прочих явств, в голову вернулись прежние безрадостные мысли, которым она никак не могла найти достойного выражения. Слова размывались и терялись в дыму костра – даже самые обычные, повседневные – что уж говорить о музыкальных. Только звенело в ушах обращение Нино – «дочка» – да доносились призраками обрывки мелодии с утеса. Изнанкой дарованного прежде блаженства оказалась насмешка: перед Ханум словно приоткрыли окошко в рай и тут же захлопнули, оставив ее одну-одинешеньку в кромешной мгле. Вокруг сидели люди, много людей, они смеялись и болтали, а она вновь смотрела на них как бы из-за ограды заповедного сада, не понимая, как подступиться к ним, да и не зная хорошенько, нужно ли ей это на самом деле. Вино строго запрещалось Кораном, но разве Аллах и его пророк заботились о ней настолько, чтобы слепо уважать их предписания? Они давно покинули ее, и все же что-то мешало ей нарушить годами вбивавшееся табу. Впрочем, здесь не было отца, чтобы ей воспрепятствовать, а Ангел Рока... он, конечно, не был правоверным, но она вспомнила, как презрительно скривились его губы, когда он почуял исходивший от нее запах арака, всего лишь чуть-чуть распробованный ею после памятной пляски – и это решило дело. Если ментору она безразлична, то что мешает принцессе повести себя так, как угодно ей, хотя бы в такой малости? Ханум смело обхватила кружку ладонями и пригубила недозволенный напиток, а затем все же с опаской посмотрела вверх. Ни гром, ни молния не грянули в ночном небе, чтобы разразить ее на месте. Вино же оказалось весьма приятным на вкус, легким и терпким, и вообще немногим отличалось от сока. Голова у нее не закружилась, чувства не притупились; она была даже несколько разочарована безразличием собственного тела к ее рискованным экспериментам. Да, в некотором роде она ощущала себя сейчас чуть ли не ученым, как Остад – только опыт ставила на себе. Под лукавым взглядом Илии Ханум с жадностью сделала еще один глоток, и еще один, и еще... Между тем, глухую тьму за пределами озаренного костром круга рассекли стук барабана и зов флейты. На свет выступила точеная фигурка Динары – подруги Тамар. Динара была одета в богато расшитое платье с долгим рукавом до колена; на голове ее красовалась высокая шапка с серебряным галуном, из-под которой змеились по плечам черные косы. Навстречу ей словно бы нехотя вышел, поднявшись из-за противоположного края стола, один из местных парней, имя которого Ханум не знала, облаченный в парадный халат с кинжалом на поясе и высокие сапоги. Они протянули друг к другу руки, церемонно поклонились односельчанам, потом разошлись, и Динара встала в самом центре свободной площадки, а ее кавалер простер руки и начал, притопывая, описывать круги вокруг девушки, напомнив Ханум всей своей повадкой влюбленного селезня, прыгающего вокруг утки. Он переступал все быстрее и быстрее, а девушка лишь плавно поводила руками, да лениво отстранялась от него, точно избегая преследования. В конце концов, скорости их сравнялись: Динара плыла, точно лебедь, осторожно обходя высокие языки пламени, так и норовившие лизнуть край длинной белой юбки, а танцор плыл за нею вслед, как бы обнимая ее своей силой, но ни разу не прикасаясь. Легкий ветерок, колыхавший огонь свечи, он как будто вел Динару одним своим порывом, незримо направляя к нужной ему цели, и, когда танцоры наконец остановились и поклонились рьяно хлопавшей публике, так ни разу и не притронувшись друг к другу, Ханум испытала острое разочарование и машинально вновь потянулась за кубком. – Возможно, с непривычки все же лучше не пить так много вина, – осторожно заметила Тамар, знавшая, что люди Мазендерана не в ладу с дарами винограда. – Оно у нас очень легкое и именно поэтому довольно обманчивое. Но принцесса не слушала ее: на душе у нее наконец-то полегчало, искать точные слова больше не хотелось, да и был ли в этом смысл? Разве не лучше просто смотреть на огонь, лениво наблюдая, как все девушки деревни, в том числе и сама Тамар, неспешно встают со своих мест, а за ними следуют юноши; как все они выстраиваются в длинный ряд перед огнем, как девушки торжественно берутся за руки, а юноши кладут руки друг другу на плечи; как стройно движутся танцоры в дрожащем дымном воздухе, точно ожившие шахматы, а потом вновь занимают свои места у стола, освобождая место для главных плясунов - низко приседающих, высоко подскакивающих, лихо щелкающих каблуками и вращающихся бешеным вихрем! Разрозненные картинки мелькали перед ее глазами; лозы в костре трещали, угли шипели, лица рябили, сливаясь друг с другом, а вино становилось все слаще и слаще, как сладостно было это пестрое, ничего не обещающее, но и ничего не требующее забвение. Не нужно было думать о смысле вещей и явлений; не нужно было подбирать им точные определения и проводить между ними сложные связи. Не нужно было искать параллелей между людьми и событиями, терзаться муками совести перед давно ушедшими, бояться собственного отражения или чужой тени. Все было просто и красочно, шумно и весело. И главное, в шуме уже был неважен звук; шум заглушал все слова. Жизнь была прекрасна – только пить следовало до дна. Гулким эхом доносился до нее смех Илии, а потом его же кашель, тонкие восклицания Тамар, глухое ворчание Нино. Все они были с ней, но как будто бы и не с ней; между ними еще оставалась какая-то преграда, какое-то препятствие... Будто сквозь полудрему, ощутила она на своем плече теплую ладонь матери Илии, но тут же стряхнула ее и гордо выпрямилась, случайно опрокинув  свой кубок, содержимое которой выплеснулось ей на шаровары. Но это было совершенно неважно. Ведь сейчас она покажет им, что такое настоящий танец! Может быть, ей и не дано по-настоящему орудовать звуками, но уж тела-то у нее никто не отнимет! А тогда она точно станет своей, они больше не будут чураться ее из-за происхождения, они признают, что она такая же, как они; нет, выше, чем они, лучше, чем они! И главное, признает он... Мысль о нем отчего-то вызвала в ней смутное беспокойство, но Ханум отмахнулась от него и все же выбралась из-за стола, который совершенно неожиданно покачнулся и опасно накренился. Чтобы удержать его, она уперлась в него руками, но тут обнаружила, что трава куда-то медленно уплывает из-под ее ног, как давеча девица-лебедь, роняя ее в бесконечность. Нечеловеческим усилием воли, взмахнув руками, как крыльями, она удержалась на ногах в этом зыбком пространстве, ощущая, что парит в воздухе, а не стоит на земле; однако было понятно, что сплясать в этих обстоятельствах явно не получится. Но зато вокруг плясали огонь и ветер, и она... она могла бы попробовать овладеть ими, чтобы сделать то же, что сделал Мастер. Даже сквозь дурман эта мысль представлялась безумной, но чувство парения было одновременно и чувством всесилия, и она хотела насладиться этим забытым удовольствием в полной мере. Она подчинит себе стихию, она сумеет! Раскрыв рот, Ханум начала декламировать те же строки из давнего сна, что читала на память и старому наггалю, но теперь попыталась бросать их на ветер, растягивая гласные и старательно повышая голос, точно сама буря питала его силу. Звуки, производимые таким образом, выходили более чем странными, но она старалась не обращать на это внимания. В конце концов, ей захотелось замолчать и вернуться на свое место, но в ее горле как будто открылся шлюз, и она уже никак не могла его закрыть. – Да вы только послушайте эту драную кошку! – раздался чей-то хохот, в котором Ханум узнала зловредные интонации Сулико. – Прекрати немедленно это вытье! – поддержали ее несколько мужчин. – Сама не боишься стыда, так хоть не позорь своего хозяина и не порти нам праздник! Но Ханум все тянула и тянула свои фразы, повторяя одно и то же слово нечетко и по многу раз – ибо ей было не вспомнить продолжения – упираясь изо всех сил, сопротивляясь и смеху, и воздуху, и вращающемуся вокруг нее костру, и чьим-то мягким рукам, пытавшимся оттащить ее от пламени, опалявшего жаром и без того пылающие щеки, пока над ее головой не раздался налитый тяжелым металлом голос: – Что здесь происходит? ----------------------------------------------------------- В детстве мне иногда снилась большая птица. Я стояла на том же лугу, где обыкновенно играла в прятки и пятнашки с соседскими ребятами, только во сне совершенно одна, без никого... Все остальные куда-то убегали – должно быть, обедать – а меня отец почему-то не звал. Я томилась скукой, но уйти с луга было нельзя: следовало ждать. И внезапно в высоком голубом небе появлялась маленькая темная точка. Постепенно она росла и росла, принимая все большие размеры, и я уже могла различить пышный хвост, широкие мощные крылья, черный, крючком изогнутый клюв и устрашающего вида хищные когти. Птица спускалась прямо на меня, неотвратимо, неизбежно; ее янтарные глаза отливали багрянцем, и в них не было ни милости, ни доброты. Я откуда-то знала, что кричать и просить о подмоге бесполезно; я понимала также, что моя привычная жизнь на этом заканчивается. Огромный коршун, сокол или орел – я никогда не была сильна в орнитологии и потому не могла дать ему имя – резко пикировал на меня, хватал когтями за шиворот и поднимал в воздух. Я бессмысленно болтала ногами, трясла руками, но охотник возносил свою добычу все выше и выше, к самому зениту. Страшнее всего был вовсе не вопрос о том, что сделает он со мною, когда наконец доберется до гнезда: отдаст ли в пищу своим птенцам или склюет сам; сбросит ли со скалы (а у такой птицы, разумеется, гнездо должно было располагаться лишь на скале, как на картинке про говорящего орла в книжке сказок – в этом я была уверена твердо), либо просто быстро прикончит, вонзив когти в шею. Нет, страшнее всего, хуже всего было в этом сне ощущение полной беспомощности, абсолютной зависимости от воли хищника, отсутствия привычной и надежной опоры под ступнями, висящими над пустотой. Я была не просто не властна над своим положением – с этим я бы еще как-то смирилась – но весь мир менял в полете свое положение, оказываясь вовсе незначительным, сжимаясь до крохотной былинки далеко внизу. Огромный лес и просторный луг превращались в маленькие светло- и темно-зеленые квадратики; длинная глубокая река – в разделявшую их синюю нитку. И все это все больше и больше таяло и рассеивалось в бескрайней голубизне, куда нес меня свирепый похититель. Я озиралась, пытаясь наконец обнаружить его родные скалы, но нигде не видела ни одного их признака. Да и какие скалы могли бы дорасти до той высоты, на которую он меня поднял? А между тем, птица мало-помалу замедляла свой полет; становилось все жарче, а голубизна плавно преображалась в золотую сеть, улавливавшую нас, как лучи солнца – рыбок в прозрачном озере.. И внезапно глаза мои ранил нестерпимый блеск: в самой глубине золотой сети вырисовывался ее творец – громадное колесо, великий круг, диск, источающий глубокий, густой, почти плотный свет, свет столь ясный, что на его фоне любой другой показался бы черным. Я забывала в этот миг о том, что со мной произошло; я зажмуривала глаза, а сама мечтала только о том, чтобы мне удалось не опускать ресницы; и потому совершенно не удивлялась, когда птица произносила прямо мне в ухо таким же золотым, как свет, нечеловеческим голосом: – Смотри прямо на солнце! И хотя в голосе этом таилась ясная мне угроза (откуда-то я знала, что в ответ на непослушание он разожмет когти, а без его поддержки я сразу рухну вниз), я была счастлива его слышать и, раскрывая глаза и просыпаясь, тосковала по нему, как тоскует школьник по ушедшему лету. ---------------------------------------------------------- Земля резко приблизилась, а потом отдалилась снова. Голова Ханум оказалась запрокинута назад; впрочем, затылок тут же наткнулся на какую-то твердую преграду. Перед ее глазами горели яростью янтарные птичьи глаза, и Ханум уже обреченно подумала, что ее непременно отпустят, но тут хищник издал какой-то странный звук – нечто среднее между шипением и свистом – и она оказалась зажата в его когтях еще крепче, чем прежде. Откуда-то из длинного, узкого коридора доносились до нее обрывки речей: – Бедная девочка... – Уложите на лавку... – Это моя вина... – Травы на верхней полке... – Сбежать... – Нет, конечно, она... И на этом все прекратилось. Словно костер потух, и все горы и долы погрузились в безлунную ночь. Когда мглу нарушил новый всполох, Ханум обнаружила, что лежит на чьих-то жестких коленях; ее спину прижимают книзу, а голову аккуратно поддерживают, и из ее рта извергается нечто зловонное. Потом ее опять уложили, но уже на что-то мягкое, и накрыли лоб чем-то холодным и мокрым. В зрачках у нее кружились звезды, в ушах стучало. – Барабан... Вели им прекратить, – прошептала она еле слышно, надеясь, что шах внемлет ее мольбе и выгонит ненавистных барабанщиков. – Молчи, – прошелестел ветер, дуя на ее виски так нежно, как никогда не касался ее отец. Отец... ...В следующий миг ей нажали пальцем на скулу, и рот ее открылся сам собой; в него начали вливать какую-то горькую гадость, и она захныкала, пытаясь вывернуться из державших ее твердых рук так, чтобы напиток перестал течь. – Не двигайся, – строго произнес ветер, стискивая ее тело ледяным обручем. Ханум подчинилась, но тут же и опорожнила содержимое желудка вместе с этой горечью. Снова черно, снова всполох. Снова пальцы, перебирающие ее короткие волосы, гладящие по щеке, легонько сжимающие ладонь. Отец сидел так близко, что можно было цепляться за него, не опасаясь нарушения приличий, ведь он по собственной воле устроился тут и даже держал ее у себя на коленях! Так она и поступила, и никто ее не оттолкнул. ...Но, когда Ханум подняла уже не такие тяжелые веки в очередной раз, Великого шаха рядом не было. Зато прямо перед ней, скрестив руки на груди, собственной персоной стоял Ангел Рока, и то внимание, которого принцессе так не хватало в последние дни, наконец-то принадлежало ей безраздельно – вот только почему-то осознание этого факта вызвало у Ханум не облегчение, а нечто совершенно противоположное. Глаза Мастера застыли острыми кристаллами желтого льда. Он молчал, и это молчаливое ожидание казалось хуже любых упреков и поношений. Наконец, видимо, решив, что она напугана достаточно, Ангел Рока обратился к ней, и голос его был еще холоднее взгляда: – Что же, принцесса? Довольна ли ты своим небольшим спектаклем? «Спектаклем?» Она не помнила ровным счетом ничего из того, что случилось после первого танца, о чем и пробормотала смущенно, надеясь на его снисхождение. – Не помнишь? Ах, до чего же это удобно! – повторил Мастер медленно, улыбнувшись жутковатой, неестественной улыбкой. – Не правда ли, вино помогает забыть себя как нельзя лучше, а заодно забыть и вещи, что хоть как-то оправдывают наше существование на этой земле? – Я не понимаю, – пролепетала она, чуть заикнувшись, от чего зрачки его раскалились добела, точно посреди ледяных пустынь зажглись такие же костры, как на деревенской площади. Он сцепил пальцы, очевидно, с трудом сдерживая гнев, и сделал шаг в ее сторону. – Тогда позволь мне просветить тебя, Ханум. Ты залила свой разум зельем, лишающим людей рассудка, чуть не шагнула в огонь, а затем попыталась испортить то единственное, что спасло тебя же от гибели в этой деревне. Местные жители потешались над тобой, а могли бы потешаться над твоим голосом. По счастью, я оказался рядом и не дал тебе продолжать. Его слова пробудили в ней тяжелую на подъем память. Пение... О, Аллах. Он имеет в виду, что она тоже попыталась петь! Факт этот не вмещался в сознание Ханум, но огромность проступка придавила ее к земле так, как это не удалось бы сделать даже самому дурному самочувствию. «Если еще раз ты позволишь себе рассуждать о моем искусстве, маленькая гиена, то уже не отделаешься так легко». «Если есть на свете что-то, чего я не терплю, то это плохо сделанная работа». «Он... он ненавидит плохую работу». Человек, ангел или дух, вышвырнувший ее из своего кабинета лишь за одно-единственное восклицание по поводу его чертежа; заставивший ее перемывать пол в крестьянском доме добрую сотню раз, когда она еще не оправилась от отравления черной водой; отправивший ее прясть и ткать сразу после бессонной ночи и тяжелого труда на винограднике – что же он сделает с нею за оскорбление, которое она нанесла его самому чудесному творчеству на глазах у всего села? Ханум низко опустила голову, боясь даже взглянуть на своего ментора. – Я навлекла на тебя позор, – прошептала она еле слышно. Молчание. Затем, сухо: – Нет. Поющего в горах никак не касается твоя глупость. Поднимайся. Она с трудом выполнила его приказание: ее все еще немного шатало от слабости, несмотря на то, что голова теперь полностью прояснилась. Украдкой взглянув на маску, Ханум увидела все то же неподвижное выражение, хотя лед как будто немного подтаял в его глазах. На дворе было темно; Ханум со стыдом поняла, что проспала почти сутки. Луны на этот раз не было, и тем ярче казались три звезды, выглядывавшие в просветах между тучами. Зодчий остановился, и она покорно замерла возле него, вонзив ногти себе в ладони. Его золотистые зрачки светились во мраке ничуть не тусклее, возможно, даже несколько яснее небесных тел. – Скажи, Ханум, – произнес он тихо, так тихо, что даже шорохи в траве казались громче этого голоса. – Зачем ты уехала со мною из дворца? Вопрос застал ее врасплох. В голове у нее теснилось множество образов, но всех затмила мощная фигура шаха, склоняющаяся к ней, и живот немедленно скрутило вновь. – Ты... ты действительно хочешь, чтобы я повторила это, Ангел Рока? – пробормотала она хрипло. Его пальцы внезапно оказались на ее плече, и требовательная их сила несколько успокоила Ханум, удерживая и возвращая в реальность пронизывающего ночного холода и горького запаха кедра. – Я спросил не отчего, а зачем, – подчеркнул он. Она сдвинула брови, пытаясь угадать, что ему было бы приятно услышать. – И никакой лжи, – добавил он тут же, точно прочитав ее мысли. Принцесса сглотнула. Во рту так и стоял неприятный вкус травяного отвара. – Ты... ты... Смычок в ее руке, направляемой его рукою. Нити, пламенеющие в воздухе; нити, опоясывающие ее существо; нити, слагающиеся в гармонию полотна. Замкнутая дверь, являющаяся во снах; все новые и новые попытки возвращения к запретному порогу. Погашенное на картине солнце и янтарный полет над ущельем... – Ты... ты... принес мне лучшее, что я знаю, – наконец выжала она из себя, опять дивясь ущербности слов, не выражавших и сотой доли того, чего ей хотелось. – А почему ты считаешь это лучшим, маленькая гиена? – спросил он, употребив старое ее прозвище, но голос его несколько смягчился. Ответа у нее не было, как она ни морщилась, силясь найти разгадку. Он легонько потрепал ее по голове, и она невольно подступила к нему поближе, тянясь за его рукой. Но неожиданная ласка была мимолетной, как порыв легкого зефира, и голос его вновь зазвучал сухо: – У тебя будет время поразмыслить над этим вопросом. Оставшиеся здесь вечера ты проведешь не рядом с людьми, а рядом с теми, кому пожелала уподобиться, пытаясь сбежать от самой себя. Ступай за мной. Даже не думая спорить, Ханум уныло поплелась за ним следом, и вскоре очутилась в низкой темной постройке с загородками для овец; там же она заметила и нескольких ослов. Мастер указал ей на соломенную подстилку рядом с ослиным стойлом и повторил: – Ты осквернила свою сокровенную красоту, напившись вина, которое превращает людей в скотов, а затем посягнула и на красоту внешнюю. Поэтому на ближайшие три ночи это пустое стойло станет твоим приютом. Тебе будет полезно побыть бок о бок с бессловесной тварью, чтобы научиться как следует ценить свой дар. ________________________________________ Разноцветная ткань не была отнесена в местное святилище, как ожидала того принцесса. К своему изумлению, Ханум услышала от Илии, что ее отдали портному, дабы тот сшил из нее теплый и красивый плащ – видимо, польза была для этих людей важнее благочестия. Одеяние следовало пожертвовать Ираклию, который пострадал от оползня, хотя и не погиб; однако, когда Ханум подошла к столу, за которым орудовал ножницами портной, она заметила, что от ткани остались крупные обрезки, которые мастер собирался выкинуть в корзину. Семицветные лоскуты зацепили взор девушки, и в голове Ханум внезапно родился замысел, который портной – тот самый Важа, что накануне намеревался вынести ей смертный приговор – всецело одобрил и даже обещал помочь с выполнением, видимо, движимый угрызениями совести. Вечера полагалось проводить на скотном дворе, но днем принцесса была предоставлена самой себе, вернее – работе. После неизменного утреннего труда на винограднике она вернулась к портному и, онемевшими пальцами взявшись за карандаш, попыталась изобразить то, что хотела сделать собственными руками. Важа помог ей с выкройками (размеры она представляла себе смутно, но приблизительно все же обрисовала); показал, как правильно держать иглу и ставить стежки, но для начала дал ей потренироваться на старых простынях, которые не жалко было испортить. И вот, после долгих и мучительных проб, Ханум стала сшивать воедино разные детали, то и дело коля подушечки пальцев иглой и теряя терпение, но вновь возвращаясь к своему занятию под насмешливо-добродушным взглядом портного. В конце концов, были пришиты карманы, воротник и даже капюшон, укреплены швы, подшиты края. Важа помог ей с самыми сложными этапами – капюшоном и карманами – но почти все остальное сделала сама Ханум. И после трех дней напряженных усилий нарядная накидка радовала ее глаз своей пестрой расцветкой. – Не волнуйся, дочка, – сказала ей ласково Нино. – Скоро наши люди повезут урожай в нижнюю долину, и мы передадим твой подарок отцу Азада. – Это не подарок, – тихо проговорила она. – Я просто пытаюсь вернуть долг. – Возвращать тоже можно по-разному, – отозвалась Нино с добродушным упреком. – Иные отмахиваются, как от досадной обязанности, а иные вкладывают самое лучшее, что у них есть.