Когда ты вспомнишь обо мне

Ей снится ожидание. Они сидят в своем маленьком домике – она и человек, с которым она живет. Окошки обрамлены приветливыми кружевными занавесками, на подоконнике красуется старый синий кувшин с отбитой ручкой и крупным розаном на пузатом боку. Пятно на стене их спальни замаскировано знакомым натюрмортом на черном фоне: груши, персики, бананы – все те фрукты, которых она никогда не видала в настоящей жизни. Посреди комнаты – круглый стол, накрытый белой скатертью с кистями, на нем глиняная ваза с майскими полевыми цветами. Колокольчики, маргаритки, маки... В углу деревянный шкаф с их одеждой; дощатый пол приятно холодит босые ноги. Ее кроватка, аккуратно застланная синим шерстяным одеялом в крупную красную клетку, стоит у окна, над ней висит простое черное распятье, на тумбочке у изголовья лежит бабушкина Библия с яркими глянцевыми картинками, которые так приятно рассматривать по вечерам перед сном. Его кровать примыкает к ее: в их домике всего две комнаты – спальня и кухня с верандой. Дедушка был батраком у богатого крестьянина, объяснил ей как-то он, и эта лачуга на его торпе – все, что дед сумел оставить им в наследство. Да и та им, если честно, не принадлежит: очень скоро сюда вселится новый работник, а ему, безрукому неумехе, непривычному к полевым трудам, придется освободить обжитое место. И пойдут они снова по городам и весям, он будет играть на своей скрипке, а она петь, ровно как перелетные птицы, и тогда сам ангел Божий станет заботиться о них. – Почему станет? – спрашивает она с жадным любопытством, опершись ладошками о пухлые щеки и болтая ногой под столом. – Потому что так завещано в Евангелии: «Взгляните на птиц небесных: они ни сеют, ни жнут, ни собирают в житницы; и отец ваш небесный питает их». А раз Спаситель наш сказал, что так и надобно жить, разве захочет он оставить нас в беде? Нет, он непременно пошлет своего ангела, чтобы нам помочь. – А почему он не может помочь нам сам? – Ну как же. По-твоему, у него и дел других нет, кроме как с нами нянчиться? На то и существуют ангелы, чтобы защищать людей. Это как гонцы у короля: он их отправляет с поручениями, и у каждого есть своя задача. К тому же, ангел наш будет особенным. – Особенным? Это как? – Мы же будем не только бродить по свету, а еще и петь и играть, поэтому наш будет не просто ангелом, а ангелом музыки. – Ангелом музыки?.. – тянет она с удивлением и некоторым недоверием. – Да, и ты даже его знаешь. Вы с ним уже знакомы. Только ты тогда совсем была мала и не помнишь его, – посмеивается он в бороду. В комнате внезапно темнеет, ставня с резким стуком ударяется о стекло и возвращается, и вновь и вновь возвращается обратно с протяжным стоном. – Что это? – испуганно восклицает она. Но он спокойно отвечает: – Я же говорил тебе: идет ураган. – Ураган? – Буря. Помнишь сказку о девочке, чей домик был унесен ветром? Вот так же унесет и наш. Ей становится и жутко, и весело одновременно. Что-то большое, куда больше нее, надвигается прямо сейчас прямо на них, и ей не помешать этому, никак не остановить. Можно лишь покориться его воле, но куда же они полетят? – Куда мы полетим? – деловито интересуется она. Он, словно удивляясь ее невежеству, отзывается: – В пустыню. Все летающие домики всегда уносит в пустыню. Это никак не вяжется с тем, что он говорил раньше, но все равно представляется ей логичным, и она уже почти хочет, чтобы ураган скорее явился, но его все нет и нет... Тут она задумывается, не разобьются ли при полете кувшин на окне и ваза на столе, а гул за окном все нарастает и нарастает, точно гигантские крылья хлопают над самой ее головой. И только-только ей начинает казаться, будто половицы чуть-чуть приподнимаются, как ее оглушает окончательно, в ушах стучит, и она открывает глаза в своей спальне, в абсолютной, безжизненной тишине, рассекаемой лишь лучом луны. ____________________________________ Ханум бежала по анфиладам дворца, позабыв себя. Мимо нее мелькали по стенам драгоценные каменья, точно часовые, провожающие недобрыми взглядами потерявшую всякое достоинство принцессу. Сердце колотилось, в боку кололо – танец и последовавший за ним бег лишили ее не только сил, но и дыхания. Оказавшись наконец в своих покоях, рухнула на постель, в чем была – коленки под грудью, пальцы крепко сцеплены на затылке – сжавшийся в немой истерике, жалостный комок. Перед глазами вспыхивали, один за другим, разрозненные образы вечернего пира, не желая складываться в общую картину. Что-то случилось там – что-то неправильное, уродливое, кривое. Что-то, что черным пятном расползалось перед ее глазами, грозя обратить все окружающее пространство в большую бесформенную кляксу. Она что-то забыла, что-то упустила. Советник Махмуд, торжественно ополаскивающий пальцы розовой водой. Слуга, осторожно подающий шербет. Игра флейтистов... Флейтистов... Пляска! Ее движения – неизвестные ей до сегодняшней прогулки в саду, чужие, чужие! И глаза отца – прикованные к каждому ее жесту, к каждой позе... Черные, липкие, тараканьи. Одобрение, блеснувшее в них при ее последних словах. «Принеси мне завтра же утром на блюде голову Мастера красивой смерти». Может быть, это был сон? Но если нет – больше не будет нитей? Его спокойного голоса? Она никому не расскажет о своем дне? Никто не потребует от нее совершенства звука и не даст его ей? Никто больше не останется с ней рядом... «Ты добилась своего, маленькая гиена, – усмехнулся его голос в ее воспаленном воображении. – Ты сожрала ее до конца. Она не сумела тебе помешать». «Ангел, Ангел, что я наделала? Не хотела этого, не хотела! Тебя казнят – жить не смогу!» Она принялась дергать себя за волосы, чтобы разбудить. Откуда эти мысли? Или она впервые наблюдает за смертью? Или вся ее повседневность не состоит из развлечений пытками и казнями? Она злилась на него не за то ли, что он отказался работать палачом ей на потеху? Нет, нет, нет... Она резко подняла голову и сощурилась – перед глазами вновь замелькали черные кляксы, или мухи, или ящерицы с длинными хвостами. В шее что-то хрустнуло. Пришлось сесть и помотать головой, чтобы отогнать боль и наваждение. ...Все казни, на которые она смотрела, были призрачными. Она не видела за ними ни одного живого человека. Все до единого были куколками, начиненными клюквенной кровью, брызги которой хоть как-то развеивали ее постоянную скуку. Но он – он-то был живой! Он был... был такой же, как и она сама. Или... или... В голове снова застучало, точно шах повелел внести туда огромный барабан. – Что делать? Что мне делать? – громко повторяла и повторяла Ханум в ночную тишину. Самое очевидное – пойти к отцу – она даже не рассматривала как вариант. Государь дал ей обещание перед всем двором, взять свою просьбу назад было бы сейчас немыслимо. Но даже если бы она и попросила... Странный масляный блеск в его глазах пугал ее до дрожи, она была убеждена, что он не согласится... Не согласится! В дальнем конце темного туннеля ее спутанных, суматошных мыслей сверкнула новая искра: рассказать ему? Ей стало еще страшнее. Она не могла, не могла представить, как появляется на его пороге и признается... признается, что... Да и что это изменит? Он силен, но не настолько же, чтобы сбежать от полиции великого шаха? Но главное: как он посмотрит на нее? Опять – теми же глазами, что и тогда, под кипарисом? Она не переживет этого, не переживет!! Слезы хлестали горячими потоками, нос окончательно перестал дышать и раздулся, как огромная печеная картофелина, а она ревела и ревела, будто маленькая девочка, наказанная несуществующей матерью за грубые слова. «Остад», вдруг мелькнуло в ее голове. Остад – ученый, мудрец, он владеет древними и глубокими знаниями. Он не может не придумать, как ей поступить! Он точно пособит ей, и тогда не придется ни клянчить, ни стыдиться, ни унижаться. Все получится! Ханум несколько приободрилась. Ее дыхание стало чуть ровнее, она вытерла слезы шелковым платком, валявшимся тут же, у подушки, высморкалась и сполоснула лицо, полив на руки немного прохладной влаги из серебряного сосуда у зеркала. Старый ученый был на своем месте: все так же помешивал таинственную субстанцию в своем котелке. При виде принцессы морщинистое лицо осветилось привычной улыбкой, которая в этот момент почти оскорбила девушку. – Моя ясноокая принцесса! Как счастлив я видеть тебя в моей лаборатории. Ты давно не заглядываешь к старику – видно, появились у тебя новые забавы? – его взгляд из-под косматых бровей был слегка рассеянным, заячьи уши шапки забавно болтались у висков. – О, Остад, Остад! Ты должен мне помочь! – рвано выдохнула она, хватаясь за его сухие, тонкие ладони. – Что случилось на сей раз, лебедь моей души?  – осторожно осведомился он, склонив голову набок, точно уродливая хохлатая птица. Ему не впервой было слышать такую просьбу: со всеми своими малыми и большими тревогами принцесса прибегала с самого детства именно к нему. – Остад, я... Ханум осеклась. Что она могла сказать своему испытанному советчику? Что сама же... сама... Язык у нее поворачивался с трудом, как старое скрипучее колесо, и все же она выдавила: – Мастера должны казнить... завтра... на рассвете... Потому что я... я попросила об этом государя! Она стиснула зубы, мысленно опуская решетку – из-под нее наружу не вырвется ни одного упоминания о бесстыдном танце, о ее обиде, о розовом саде... Она не будет об этом вспоминать – просто потому, что Остаду до этого нет ровным счетом никакого дела... Ведь нет же? Правда? Желтые зубы старика вновь обнажились в ласковой улыбке. – О, мой алмаз! Я всегда знал, что в тебе есть дерзанье. Полагаю, он не сумел оценить твоей щедрости? "Щедрости"? Ханум непонимающе нахмурилась. – О да, принцесса. Помнится, я посоветовал тебе предложить ему что-то, от чего он точно не сможет отказаться. Но чудовище, очевидно, презрело твои дары. Ее щеки запылали ярким пламенем. Ей представились кружево просвеченной солнцем листвы и ее круженье вокруг деревьев... И невыносимые, больно жалящие слова, что прервали ее полет. – Он презрел их, – согласилась она так тихо, как никогда не говорила с Остадом. – Тогда казнь – единственное, на что он еще годится, – кивнул старик. Торопливо, точно боясь, что льстивый мудрец не ухватит ее несложную мысль, она воскликнула: – Но я вовсе не желаю, чтобы его завтра казнили, Остад! О нет! – Понимаю, – отозвался тот терпеливо. – Ты хотела бы, чтобы он помучился подольше. Нет причин сомневаться, моя драгоценная, что это будет легко устроить. Твой отец... – Да нет же! – крикнула она, вконец отчаявшись, хлопнув ладонью по прикрывавшему камень стены тонкому ковру. – Ты ничего не понял, старик! Ровным счетом ничего! Я... – она осеклась, словно ей было необычайно трудно выговорить это одно, такое простое слово, которое она не произносила прежде никогда. – Я... я хочу, чтобы он жил! Взгляд ученого сделался внезапно невероятно внимательным и цепким – выцветшие радужки стянулись в тоненькие колечки вокруг двух черных точек, служащих ему зрачками. – Зачем же тебе это, принцесса? Вряд ли ты сможешь победить его до конца, не прибегая к помощи стражников. – Я... я, наверное... я больше не хочу его побеждать, – проговорила она еле слышно, сама боясь своего признания. Но Остад только поцокал языком: – Монстр околдовал тебя, бесценная повелительница? Она немного подумала над его вопросом, прежде чем ответить решительным «нет»; впрочем, голос ее был куда увереннее, чем мысли. – Некогда терять время, Остад! – вновь начала Ханум, тряся его за хрупкое запястье. – Ты обязан мне помочь! Нужно немедленно что-то придумать, чтобы его вызволить! Она ждала мудрой подсказки или хотя бы утешительной воркотни. На худой конец, он мог бы расписаться в своем бессилии. Но чего она не ожидала никак – это нового, незнакомого выражения на единственном – как она с ужасом осознавала в эту минуту – родном ей лице. ___________________________________________ Зеленые колбы успокоительно поблескивали в полумраке комнаты. Я неосознанно потянулась к ним – шаг, другой – и остановилась, заприметив выступившего навстречу мне из тени человека. Невысокий, морщинистый, одетый в странные разноцветные тряпки, он смотрел на меня приветливо, словно я была здесь желанной гостьей. – Здравствуйте, – робко вымолвила я, не зная, чего ожидать от этого незнакомца. – Высокородная принцесса, – мягко ответил он на моем наречии с жутким акцентом, приложив ладонь к сердцу и склонившись передо мною в почти раболепном поклоне. «Принцесса?» Я совсем не ощущала себя таковой. Но все здесь обращались ко мне именно так, что только пугало еще сильнее. – Иди сюда, малышка, – ласково произнес он, присев передо мною на корточки; полы его бархатного халата расплескались на сером полу. – Я покажу тебе весьма занятные вещицы. За эти странные дни, проведенные среди россыпей драгоценных камней, дурманящих благовоний и речей на недобром, шипящем языке, я впервые почувствовала себя в относительной безопасности. Это помещение что-то напоминало – что-то неуловимое, давно забытое. Возможно, потому, что служило чему-то большему, чем трапеза или сон. – Дедушка, – пролепетала я, доверившись его жесту и почти прижавшись к его острым коленям, – кто ты такой? – Всего лишь придворный ученый, принцесса, пытающийся обнаружить давно забытые секреты природы. Всего лишь придворный ученый. Но я не дедушка, а твой покорный слуга. Не бойся; ты скоро убедишься, о свет очей моих, что здесь нет твоих врагов: все они находятся за стенами этого дворца. Но запомни: лишь один человек из живущих тут является твоей истинной семьей – твой отец, великий государь. Все остальные – рабы, недостойные поцеловать и след в пыли от твоих башмачков. Его смуглая рука коснулась моей щеки, и я чуть дернулась, отстраняясь от шершавой кожи; он усмехнулся и кивнул: – Вижу, что ты приняла к сведению мои слова, повелительница. Знай: ничто не сможет тебе навредить, пока ты будешь выполнять только одно условие. Я широко распахнула глаза: – Какое условие, де... господин ученый? – О, оно очень, очень простое, – прошептал он почти нежно. – Ты должна будешь делать только то, чего захочется госпоже Ханум. ____________________________________________ Она никогда не видела разозленного кролика, но именно таким предстал перед нею Остад в ту минуту. Нижняя губа его напряглась, и все лицо показалось сморщенной заячьей мордочкой. Впрочем, он тут же принял привычный вид и покачал головой: – О принцесса, боюсь, ты ошибаешься. Вызволять его вовсе не нужно. Более того, когда монстр погибнет, я буду благодарен тебе за возможность довести наконец до конца мое исследование. Ханум не верила своим ушам. Каким образом исследование Остада могло быть связано с жизнью Мастера? Тени, всегда наполнявшие эту залу, колебались в углах под неровным светом светильников, мутные склянки угрожающе позвякивали вокруг маленького очага. – Позволь, я объясню тебе, Ханум. Его тон, в котором обычная вкрадчивость сменилась чем-то иным, неведомым, насторожил ее, но она и глазом моргнуть не успела, как, направляемая неожиданно сильной старческой рукой, оказалась перед котелком, где побулькивало ярко-желтое варево. Ничего нового: эту жидкость она наблюдала в нем уже давно, однако теперь в яичную желтизну вплелись ядовито-зеленые нити. – Как ты полагаешь, о сиятельная владычица, чего мне не хватало все это время для завершения моего грандиозного опыта? Она покачала головой, не зная, что на это сказать. – О принцесса, я близок, я так близок к цели! – вдруг всхлипнул он, бережно дотронувшись до стенки черного котла, но тут же и отдернул пальцы, точно боясь нечаянно замарать свое же детище. – Долгие годы я трудился над рецептом счастья для человечества, и вот наконец-то настал миг, когда смогу насладиться заслуженным триумфом! Постигаешь ли ты, владычица, сколь сладостно работать не для себя, а для других – отдать все, что есть, ради великого результата! Вокруг меня сгущаются ночные тени, но мысль не ведает сна! Свободный и сильный народ на свободной земле заживет по-новому, и на весь мир распространится наш дивный райский сад. Но я отвлекся. Ты спрашивала, – она не спрашивала ни о чем, – зачем мне нужна казнь твоего чудовища. Всего лишь... всего лишь одно. Смешать каплю твоей божественной крови с его кровью – твой пламенный элемент с его холодным покоем. Он прошел мое испытание, не поддавшись самому трудному соблазну – ведь так, принцесса? Острые черные точки перед нею вдруг напомнили суетливых жуков, хлопотливо потирающих лапки вокруг мертвой пчелы, и во рту у нее образовалось омерзительное ощущение тошноты. А Остад, с окончательно обезумевшим видом, продолжал: – Понимаешь ли ты, о повелительница? Кто смешивает семя праведных с семенами чужеродцев, того следует сурово покарать, гласит Авеста, но кровь, кровь льда и кровь пламени, пришедшие из северных краев, слившись с благословенным зельем, произведут на свет небывалое оружие, посредством которого мы, благородные арии, подчиним себе все на этом свете! Голова у нее закружилась. Комната словно раскололась на две части, так, что в одной оказалась только половина бесновавшегося перед нею чужого лица, а в другой – привычный, домашний облик почтенного старца. Возможно, именно тогда она впервые подумала, что вид знакомых черт при некоторых обстоятельствах может быть более диким, чем вид хищника в зверинце. – Кровь брызнет фонтаном на иссохшие земли, и возродится иссохшая плоть, – повторял он лихорадочно и тянул, и тянул к ней птичьи руки, но она вздрогнула и отскочила в сторону от сумасшедшего. Что-то в его словах о крови вызывало в ней странное притяжение, точно внутренности недавно выпотрошенной жертвы, и оттого слова эти звучали еще отвратительнее. Поняв, что ничего здесь не добьется, кроме разве что забвения – при условии полного погружения в ту пропасть, куда он так гостеприимно ее приглашал – она выскочила из лаборатории, хлопнув дверью, и, не помня себя, ринулась на половину великого шаха. ______________________________________________ Когда девушка заявила о своей просьбе стражникам, те растерянно переглянулись. Час был поздний, пир закончился совсем недавно, и шах должен был как раз отходить ко сну. Нарушать его покой было сурово запрещено; Ханум никогда еще не являлась в его комнаты без приглашения, да и ни одной из обитательниц гарема не было позволено самолично приближаться к его дверям. Однако всем было хорошо известно, что для принцессы исключений в этом дворце существует куда больше, чем правил, а страх побеспокоить шаха боролся в стражниках с другим, куда более сильным: нарушить волю государя в отношении его дочери. Наконец, последний победил, и они распахнули перед нею двери монарших покоев, молчаливым поклоном признав ее власть. Ханум вошла быстро, не давая себе времени на колебания. Ее вел порыв, овладевший ею в лаборатории Остада; ее вел испуг, вызванный его темными, дурными речами; ее вело потрясение: из теплого, уютного гнезда навстречу ей выползла ядовитая кобра, и теперь она надеялась, что могущественный отец защитит ее от зла и вновь соединит в ее глазах две половины одного целого. Не задерживаясь, она проскользнула через пустую приемную, уставленную бархатными тахтами и серебряными кальянными столиками, на которых высились фарфоровые вазы – дары китайских и российских послов; миновала бесчисленные гардеробные, увешанные парадными, шитыми золотом кафтанами и кашемировыми тюрбанами; и, убедившись, что отца нет ни в одном из этих помещений – да и зачем бы ему там было находиться в ночное время? – беззвучно подошла к его спальне – самому запретному, самому дальнему уголку дворца, где ей еще ни разу не приходилось бывать. Только тут ей на ум пришло, что он, должно быть спит глубоким сном, и ей сделалось не по себе; но, когда она тихонько переступила через порог, оказалось, что он не спит, а сидит спиною к ней на низкой деревянной кровати, инкрустированной рубинами под шелковым балдахином, слегка сгорбившись и, вероятно, предаваясь раздумьям. В спальне было необычайно светло: здесь горели и газовые лампы, и масляные светильники, и в их свете ей было прекрасно видно зеркальные мозаики на стенах – сотни и сотни осколков зеркал, обрамленных гипсовыми узорами. Стоило ей сделать первый шаг в его направлении, как он мгновенно обернулся; раскосые глаза настороженно сощурились, и на какой-то миг маска каменного идола точно растеклась в пространстве, но тут же вновь и осела на широком лице. Он поднял руку, подзывая девушку к себе, и, неторопливо встав сам, тяжело шагнул ей навстречу. – Что привело тебя ко мне, принцесса? – низко произнес он, и она подивилась новому формальному титулу: он ведь всегда называл ее дочерью либо по имени. Но долго гадать не приходилось, следовало ответить на его вопрос. – О государь, – столь же церемонно отозвалась она, преклонив колени, – я молю тебя оказать мне милость. Он поднял бровь: – Второй раз за этот вечер, красавица моя? – Моя новая просьба имеет прямую связь со старой, великий шах, – пояснила Ханум, не желая задерживать внимание на уже втором странном обращении. – Прошу тебя... отмени приказ. Глаза его были настолько темны, что тьма эта почти светилась в глазницах. – Отменить... приказ? – повторил он, словно не веря своим ушам. – Отозвать мое слово, данное перед советниками и гостями нашего двора? – Да, государь! Да, великий владыка! Отмени приказ, отмени свое повеление! Я не хотела приговаривать твоего зодчего к смерти, я ошиблась, я... – Принцесса, не думаю, что ты понимаешь всю серьезность своей просьбы. Шах не может изменять своему слову так же легко, как последний деревенский раб. – Но если ты созовешь совет... – Об этом не может быть и речи, – прогудел он, и Ханум вся поникла. Миг сомнений растянулся на вечность, и все же она вытащила козырь, который надеялась не использовать: – Но... разве не жаль тебе терять такого замечательного архитектора? Ведь именно он... именно он построил мавзолей для твоей... твоей... твоей любимой жены... Густой смех прервал ее неловкие попытки справиться с собой: – О, принцесса! Ведь в этом-то и заключается главное. Мавзолей достроен; и теперь никто и никогда не посмеет соорудить подобного здания. Помнишь ли ты иллюзию, которую показал нам зодчий, когда его привели на мой суд? Помнишь ли тот индийский храм, что воздвигся воздушной грезой посреди зала совета? Мавзолей превзошел по красоте этот храм, ибо мой зодчий видел, видел Тадж-Махал своими желтыми глазами, и воспроизвел его рисунок, и добавил еще больше прелести в его очертания. Кто поручится мне, что он не сможет поступить так и во второй, и в третий раз тоже? Я не могу допустить, чтобы мое чудо отошло на второе место среди всех чудес света в угоду чьей-то новой прихоти. А как этого не допустить? Вся трудность заключается лишь в одном – в человеке; нет человека – нет и трудности. И ты, милая принцесса, дала мне сегодня отличный повод ее разрешить, за что я тебе весьма благодарен. Завтра же на заре его арестуют и казнят, и кровь его по древнему обычаю окропит возведенные им белые стены, чтобы они незыблемо стояли на этой земле. Он говорил почти по слогам, словно растолковывая маленькой девочке азбучные истины; и с каждым его словом девушку все больше охватывала какая-то унылая вялость, как будто ее неумолимо, с чмоканьем и хлюпаньем, засасывало в тягучее болото. И все же она тихо прошептала, из последних сил сопротивляясь липкой трясине: – Великий государь, я отдам тебе все, что захочешь... отдам все, что захочешь, за его жизнь. Ей не показалось странным, что сейчас она, как кривое отражение самой себя в одном из зеркальных фрагментов здешней мозаики, произносит то же предложение, которое было сделано ей шахом всего пару часов назад и на которое она дала тогда столь ужасный ответ. Странным показалось встретившее ее фразу молчание. – Все, что захочу, моя принцесса? – пробормотал он наконец странно осипшим голосом. – Все, что захочу? Его толстые руки аккуратно потянули ее вверх и подтолкнули к мраморному столику у ложа, на котором – как она заметила только сейчас – стояло золотое блюдо с большим гранатом, а подле него высился изящный кубок, инкрустированный темными рубинами и наполненный напитком того же рубинового цвета. – Подойди, о подойди, дочь моя, – хрипло бормотал он, и она отшатнулась бы, если бы не боялась вызвать его ярость. В его сливовых глазах плясали отблески красных драгоценностей, когда он поднимал кубок и подносил запретную жидкость ей ко рту. – Алый плод, – низко, глухо молвил шах, – да сольется с алым плодом. Она нехотя разжала губы, и незнакомый горячий, чуть кисловатый вкус опалил ей небо. С трудом сглотнув, она вопросительно взглянула на отца. Тот вернул чашу на место и вспорол гранат ножом из слоновой кости, а затем, покопавшись в нем толстыми пальцами, выковырял несколько зернышек и положил их ей на язык. – Жуй! – приказал он, и она, нехотя подчинившись, расколола их зубами и вновь ощутила на языке противную кислоту. Рубины на кубке точно следили за ней своими маленькими гранеными глазками; ей почудилось, будто в рот затолкали не зернышки, а эти камни – и она, боясь подавиться или оцарапаться, судорожно выплюнула их прямо на роскошный исфаганский ковер. Шах, однако, не разгневался, а улыбнулся долгой, мягкой улыбкой. – Милая моя доченька, – нежно проговорил он, глядя на нее с жадностью и лаской, как будто она совершила что-то необычайно похвальное, – моя башенка из слоновой кости, моя гроздь молодого винограда. Я исполню твое желание... только если ты исполнишь мое. И его большой палец скользнул по ее щеке, надавливая на скулу, оставляя на ней жирный теплый след; оттянул ее нижнюю губу и мягко коснулся кончика языка. Все это время она тупо стояла столбом, не понимая ровным счетом ничего из происходящего, но, когда каменная маска, разъяв уста, начала склоняться к ее рту, резко дернулась и кинулась бежать прочь, прочь, прочь из его покоев, начисто позабыв, зачем изначально сюда пришла. __________________________________________ Ханум не помнила, как добралась до знакомого коридора – ноги в очередной раз сами привели ее к этим дверям. Тьма обрушилась на нее тысячью жадных глоток, тысячью жучьих и тараканьих лап, и инстинкт, свойственный любому живому существу, увлек свою хозяйку в единственное безопасное для нее сейчас место. Все, к чему она привыкла, что знала, в чем находила утешение – не имело больше никакого смысла. Они преследовали ее – ученый и шах, ее опекун и ее отец; они гулко смеялись над нею: один исступленно вращал глазами, бормоча о долге перед всеми людьми на земле, другой снова и снова заставлял ее глотать гранатовые зерна, а она снова и снова давилась ими, и глаза ее тоже начинали алеть, как рубины, а воздух в груди все убывал и убывал... – Мастер! Мастер! – закричала она, забарабанив кулаками в его дверь, и, когда он наконец открыл ее, кинулась ему на грудь с громким, бессловесным плачем, точно он обязан был ее утешить, все объяснить и простить. Но, очевидно, сам Ангел Рока был по этому поводу иного мнения. Кое-как оторвав девушку от своего кафтана, он отстранил ее, крепко придерживая за запястья. – В чем дело, Ханум? – прозвучал затем резкий вопрос; желтые глаза полоснули ее холодным раздражением. Однако она продолжала трястись, как осиновый лист, и он вздохнул и подтолкнул ее к уже привычному ей стулу. Налив в чашку воды и добавив туда щепотку каких-то измельченных трав из горшка, стоявшего на полке, он протянул ей питье, но, едва наклонился к ней, тут же поджал губы: – От тебя разит вином, как от портовой девки. И тут ее прорвало. – Отец... – прорыдала она. – Отец... – Ты забыла персидский язык? – Нет... нет... я просто... – Пей. Всего несколько мгновений – веков? – назад ей было приказано то же самое, но горький отвар столь же отличался по вкусу от кислого и жгучего напитка, сколь ровная холодность Мастера – от алчной страсти ее... отца? Она вновь послушно втянула в себя неприятную жидкость, и дрожь немного унялась, а тело охватила слабость, растекшаяся до кончиков пальцев. – Теперь говори. Что произошло? Что сделал твой отец? – Он... он... – несмотря на то, что трепет отступил, она все еще не могла заставить себя выговорить ужасное слово. И бухнула: – Он предложил мне... гранатовые зернышки. Белый металл оказался прямо перед ее носом. Желтые огни, кажется, опалили ее кожу, прожигая насквозь. – Ты съела их? – Я... – Съела? Отвечай! Ханум тряхнули, как куклу, и она, уже ничему не удивляясь в эту страшную ночь, жалобно всхлипнула: – Нееет... Безжалостные руки отпустили девушку, она откинулась на спинку стула, но главное было еще впереди. Он выдохнул, будто бы с облегчением, и уселся, скрестив ноги, напротив нее – неожиданно позволив посмотреть на себя сверху вниз: – Чего же ты хочешь теперь, маленькая гиена? – Увези меня, - вырвалось у нее. – Увези меня отсюда! Как можно дальше! Сегодня же, сейчас! Она отчетливо понимала, что и дня больше не сможет провести под этой крышей, где нежные улыбки обернулись внезапно животным оскалом; ее даже не ранило его презрительное обращение к ней. Но Мастер только покачал головой: – Не так быстро, Ханум. Объясни, почему я должен оставлять незаконченную работу, бросать верный кусок хлеба, возможно, последующие интересные заказы и почет, окружающий меня при дворе твоего... при дворе великого шаха, чтобы рисковать головой, похищая высокородную принцессу из дворца? Его глаза утратили прежнюю суровость и почти улыбались, насколько это можно было себе представить, но при последних словах она обмерла, вспомнив, зачем изначально искала и шаха, и Остада. Рисковать... головой. Теперь ее охватил новый страх. Или не страх? Она боялась за себя, боялась, что после ее признания он ни за что не возьмет ее с собой, оставив на милость чудовищ. И боялась, что, если она не признается, то он не поверит ей и не сумеет сбежать. Да полно, сумеет ли он сбежать вообще? Шах сказал: его арестуют на рассвете. А до рассвета... до рассвета оставалось, должно быть, менее двух часов. Голову ее точно раздирали надвое две гигантские хищные птицы, с клекотом борясь за свою добычу. Пытаясь ускользнуть от их клювов, она еле слышно прошептала: – Тебя... тебя хотят убить. – Я не слышу тебя, – будто бы глумясь над нею, произнес он. – Громче, принцесса. – Тебя собираются казнить! – проговорила она чуть отчетливее. – Я полагал, что тебя должны были научить не лепетать еще в детстве. Я ошибался? – Тебя убьют! – заорала она так, что струны на картинах жалобно зазвенели. Но он только язвительно усмехнулся: – Ты могла бы выдумать что-нибудь похитрее, чем эту привычную тебе сказку. Я понимаю, что казнь – первое, что приходит тебе на ум, за незнанием иного, но, поверь, твои фантазии не заставят меня помочь тебе. Шах ценит меня, и... – Я знаю, потому что сама попросила его об этом! – в отчаянии выкрикнула Ханум, почти не осознавая, что говорит. – Я танцевала перед ним, как и перед тобой. И после этого он... после этого он... Он согласился выполнить любую просьбу... И я... я... я была так зла на тебя, Ангел Рока... Она зарыдала, опустив лицо в ладони, но в абсолютной, мертвой тишине всхлипы быстро закончились, и темнота вокруг сделалась попросту невыносимой. Ханум медленно отлепила пальцы от глаз и заставила себя поднять голову. Он стоял рядом, скрестив руки на груди, и глядя на нее с совершенно нечитаемым выражением. Маска мешала как никогда; ей хотелось видеть его лицо, хотелось понять, что он теперь думает, и в то же время она как никогда была признательна этому куску белого металла за сокрытие его мыслей. Наконец, молчание нарушил бесцветный, безразличный голос: – Позволено ли мне будет спросить, по какой причине ты изменила свое первоначальное намерение? Вопрос, которого она совершенно не ожидала (хотя, вероятно, могла ожидать сейчас всего – от пощечины до удавки), застал ее врасплох. – Я не знаю, Ангел Рока, – наконец тихо откликнулась Ханум. – Но разве это важно? На заре тебя заберут. Ты должен уйти отсюда как можно скорее. – Это решать не тебе, принцесса, – все тем же блеклым тоном отозвался он. Она встрепенулась, не понимая, к чему он клонит. Неужели он так и не поверил ей? Неужели все еще думает, что она лжет ради собственной выгоды? Неужели не оценил, чего ей стоило это признание? – Ты... ты не понимаешь? – настаивала она, сцепив пальцы. – Тебя арестуют. Тебе отрубят голову. Я... – Если это так волнует тебя, – сухо возразил он, – попробуй этому помешать. Я же не шевельну и пальцем: мне совершенно все равно. Во второй раз за эти сутки – видимо, всем ее словам и поступкам суждено было множиться в кривых зеркалах в эти лукавые часы – она вскочила со стула и рухнула на колени перед своим собеседником, обхватив его за ноги; но как же отличался этот жест от прежнего, днем, в саду! Ее слезы, крупные, горячие, падали на босые ноги Мастера, и она, заметив это, спешно обтерла их своими кудрями, опасаясь рассердить его еще сильнее. – Прошу тебя... умоляю тебя! Не ради себя, так ради меня! Пожалуйста, уходи! Ну хочешь... хочешь, уходи один и оставь меня здесь, – всхлипнула она, давясь соленой влагой, угрожающей затопить все вокруг. Он стоял неподвижно, словно привык к подобным сценам, и, только когда она уже вконец изнемогла, наконец уронил тяжелое: – Нет, принцесса. Тебе придется самой расхлебывать последствия своих действий. И жить с тем, что ты совершила. Девушка зашлась еще более громким плачем, четко осознав, что ни одно ее слово, ни одно унижение не поможет добиться цели. Она думала, что ей будет сложно признаться ему в своем поступке? Какое заблуждение! Трудность, как и сказал ее отец, была не в признании, а в человеке. В человеке... Ханум подняла к нему залитое слезами лицо: – Я пыталась... Пыталась! Я вернулась к отцу... И он... он... Белый лед наверху пошел трещинами. Или это под ресницами зарябило из-за невозможного количества слез? Внезапно ее цепко, будто клещами, ухватили за локоть и дернули вверх – совсем не так, нежно и бережно, как недавно поднимал с пола великий шах. Желтые глаза лучами июльского солнца просветили ее насквозь, коснувшись самого темного дна, о котором она и не подозревала, и страшилась думать. – Собирайся, – коротко приказал он. – Возьми с собой все самое необходимое и возвращайся сюда. Через полчаса мы уходим.