Когда ты вспомнишь обо мне

...Комната была такой привычной, что на мгновение она усомнилась в своем душевном здоровье. Возможно, ей просто привиделась эта ночь? Привиделось все, начиная с невыносимого вечера, примерещились безумие Остада и страсть Великого шаха? Не совершает ли она самую большую ошибку своей жизни, отказываясь от всего, что знает и любит, ради иллюзии, в существовании которой даже не уверена до конца? Он велел ей «собираться», но она понятия не имела, что именно следует собирать. Взглядом пробежалась по окружающим предметам: синее атласное покрывало, небрежно наброшенное на ложе, витые столбики балдахина из слоновой кости, алые занавески, цветастый ковер... Все было такое домашнее и знакомое. Все как будто уговаривало ее: «Останься, принцесса, ну куда ты отправишься на ночь глядя? Какие сумасбродные мысли толкают тебя на этот путь? Там, за стенами дворца, стоит глухая ночь, воют шакалы и рычат леопарды. Там холодные звезды смотрят на тебя без выражения, рассеиваясь в бездонном пространстве. Там никому не нужны ни ты, ни твое положение. Обитающие за пределами дворца люди злы и безжалостны или же попросту равнодушны к тебе. Никому там не интересны твои желания, твои побуждения, твои идеи. Никто не протянет к тебе рук навстречу и не похвалит за изобретательность. Да и какова будет цена твоей фантазии, если некому будет привести ее в действие? Ведь ты уже убедилась, что Мастер красивой смерти и не думает оправдывать свое прозвище...» Мастер. Еще один вызов, еще дилемма. Кто и куда ее зовет? Может ли она доверять этому человеку? Не человеку даже, напомнила она себе, а существу. Эти желтые кошачьи глаза, этот белый, холодный металл маски. Такой же холодный, как лунный луч, гуляющий сейчас по ее белоснежной простыне. Такой же ледяной, как сияние зеркальной мозаики в покоях отца... ...Отца, вспомнила Ханум, и пальцы ее внезапно задрожали мелкой, противной дрожью. Как прежде? Ничего уже не будет, как прежде. Если она останется здесь, атласное покрывало не спрячет от человека, которому подчинен каждый вздох каждого жителя этой страны. Человека, в чьей безусловной любви она еще так недавно была целиком и полностью уверена... а теперь при одной мысли о нем ее душу разъедает постыдный и кислый страх. Привычное убранство спальни показалось внезапно незнакомым и даже враждебным. Она нерешительно протянула руку к накидке, скомканной на бархатном пуфе, и тут же ее и отдернула, точно боясь, что из-под ткани выползет ядовитая кобра. Ни одна из тех вещей, что некогда успокаивали ее своей обыденностью, уже не могла ее утешить. Каждая таила в себе двойное дно; в каждой имелись парадная сторона и тюремный застенок, как в мазендеранском дворце. Она снова ощутила давление толстых червивых пальцев на своем лице и тряхнула головой. Он дал ей всего полчаса; достаточно ли этого для побега? Побег... Ей хотелось избавиться от этого слова, как от гранатовых зернышек, но, видимо, это было невозможно. Вероятно, даже в самой благоустроенной жизни рано или поздно наступает момент, когда волей-неволей приходится отказаться от всего, что ты знал, видел, чувствовал; от способа, которым ты это делал; от ощущений, которыми это сопровождалось. Вот сейчас она переступит порог этой комнаты, которую не увидит больше никогда, и, если все пойдет так, как они хотят – что станется с нею, когда вокруг уже не будет того, что и сделало ее той, кто она есть? Впрочем, тревоге не под силу было заглушить страх. И девушка, переборов себя, все-таки зашла в гардеробную, отыскала там пару наименее парадных кофт и шаровар, заколола кудри шпильками, скатала одежду в тугой комок, обмотала ее желтым шелковым платком и кое-как связала его в узел. Необходимость спешно позаботиться о практических нуждах временно возобладала в ней над опасениями; однако, привыкнув к услугам своих горничных, принцесса никак не могла сообразить, что может понадобиться ей на первое время за пределами дворца. И, не желая задерживаться из-за столь мелочных забот, решила вернуться в покои Ангела Рока. В коридорах ее вновь начали одолевать мрачные мысли, теперь уже иного направления. Как Мастер мог быть настолько самоуверен, что обещал ей уйти так скоро и уйти вообще? Он, разумеется, обладает определенными способностями, но ведь оказался здесь неспроста? Его поймали, как диковинное чудовище, и доставили ко двору, а значит, не так уж он и силен. Даже наоборот – против стражников государя вполне беспомощен. Впрочем, ей тут же вспомнилась сцена в зале суда, тонкая смертоносная нить, змеившаяся в его пальцах, ее собственное дурманящее видение... Отчего-то, однако, память об этом видении более не доставляла ей ни малейшего удовольствия (она решила, что дело в его насмешках над нею). И главное... главное... в груди ее копошилось какое-то чувство, названия которому она не ведала. Это чувство подступало противной кислотой ко рту, обжигало язык и небо, заставляло постоянно сглатывать и мешало спокойно дышать. Впрочем, мешал дыханию и бег, на который она в конце концов перешла, торопясь успеть к назначенному часу. Когда, шумно втягивая воздух в легкие, Ханум вновь очутилась у входа в его комнату, к ее величайшему потрясению, он был не один. Рядом с ним находился человек, с которым принцесса была даже слишком хорошо знакома и к встречам с которым неоднократно готовилась с особым предвкушением; но именно сейчас видеть этого самого человека ей хотелось меньше, чем кого-либо на свете... за исключением, пожалуй, ее отца. Напротив Мастера, что-то укладывавшего в небольшой мешок из неизвестной принцессе грубой ткани, стоял первый пособник Ханум в ее любимых забавах, величайший борец с врагами государственной власти, иноземными агентами и вредителями разных мастей – начальник тайной полиции Мазендерана собственной персоной. Он не заметил Ханум, так как смотрел прямо на хозяина покоев, а она зашла с другой стороны, из-за его спины. И, странное дело, первой ее реакцией при виде дароги в присутствии Мастера было отвращение, сопровождаемое неясной тоской – две этих фигуры, черная и белая, темноглазая и желтоокая, низкая и высокая, крепко сбитая и до болезненности худая – казались полными противоположностями, и само их пребывание в одном и том же помещении, в непосредственной близости друг от друга, представлялось ей противоестественной, едва ли не оскорбительной игрой природы, как если бы она увидела двухголового орла или рогатого павлина. К отвращению, впрочем, немедленно добавилось и отчаяние: арест неизбежен, причем арест торжественный и показательный, раз господин Хамид Низам явился сюда собственной персоной. Это означало конец всем ее волнениям, конец музыке, конец... всему. И тем не менее... тем не менее, оглянувшись по сторонам, она нигде не обнаружила его подручных. Это дало ей определенную надежду, но и некоторый страх: как он думает справиться с Ангелом Рока? Неужто приготовил для него нечто совсем особенное, совсем невыносимое? О, на такое он был способен, как никто другой, уж она-то хорошо это знала. Мало в чем она была так искушена, как в его науке. Но теперь подобное знание ей бы не помогло. – Послушай, Эрик, – между тем, прерывая ход его мыслей, раздался в помещении хрипловатый голос дароги, – ты уверен, что будет разумно... ...и в очередной раз за эту ночь разрушая сложившийся вокруг мир. «Эрик? У него есть имя? И дарога знает это имя и использует его?» Но это слово могло ничего не значить. Это мог быть титул, звание, какое-то неведомое ей наименование на родном языке чужака... Ах, да не все ли равно. Ведь дарога назвал его именно так. «Эрик, – повторила она шепотом, всей кожей пытаясь ощутить, что стоит за этими четырьмя звуками. – Э-рик». Слово было твердым и горьким на вкус, как грецкий орех, но долго раздумывать над ощущением от него не пришлось. – Да, я уверен, – пронесся музыкальный порыв над обоими, заглушая лишний шум, а затем голос, опустившись вниз, приказал: – Подойди сюда. И это – она уже не могла ошибиться – предназначалось именно Ханум. Она медленно выступила из тени и двинулась к ним; пальцы ее судорожно сминали и разминали шелковую ткань узелка, и меньше всего на свете ей хотелось встречаться взглядом с обоими. Но дарога резко обернулся, и его цепкие черные глаза не выказали ни малейшего удивления, которое она ожидала в них увидеть. – Принцесса, – церемонно поклонился он, словно они встретились не в покоях осужденного на смерть преступника, а на торжественном приеме. Ангел Рока молча взял у нее из рук то, что она приготовила, и, быстро размотав шелк, криво усмехнулся: – Вряд ли это пригодится тебе в горах, принцесса. – В горах? – пролепетала она, потрясенная его словами. – Разумеется. Не думала же ты, что от солдат твоего отца можно уплыть на корабле, с удобством зарегистрировавшись в ближайшем порту? – Но... но... но горы!... Охватившую ее оторопь понять было совсем несложно. Мазендеран, самую плодородную и богатую провинцию страны, от внешнего мира, да и от остальной территории Персии, отделяли две преграды: воды Каспийского моря и неприступные хребты Эльбурсских гор. Разумеется, существовал перевал, через который можно было добраться до Тегерана, но он был труднопроходим, и одинокие спутники старались его избегать. Каждый житель региона с младых ногтей знал, что прекрасные зеленые вершины полны опасностей: разбойников, диких зверей, крутых ущелий... И если бы только это. В народе ходили легенды о злых духах, дэвах, населявших наскальные пределы; попасться им в лапы не хотелось никому, и Ханум, пусть и не особо доверявшая бабьим россказням, исключения здесь не составляла. Всякому персу было известно, что через перевал лучше всего добираться караваном, а морской путь – единственно безопасный; на переход через Эльбурс решались только те, кому совершенно нечего было терять... ...кому совершенно нечего было терять. Точь-в-точь как ей. – Ты передумала, принцесса? – насмешливо склонил голову набок Ангел Рока, внезапно сделавшись необычайно похожим на большую хищную птицу – сокола или, может быть, коршуна. – Я вовсе не заставляю тебя следовать за мною; более того, буду только рад, если ты откажешься от этой абсурдной мысли. – Я же говорил тебе, Эрик, – начал дарога тем осторожным тоном, каким прежний Остад обычно обращался к ней в минуты августейшего раздражения. – Я же предупреждал... – Не вмешивайся, Хамид, – отрезал Ангел Рока. – Она сама должна сделать свой выбор. Девушка поглядела на его руки. Тонкие, сильные пальцы сейчас ловко и проворно укладывали в мешок мелкие вещицы, назначения которых она угадать не могла. На миг принцесса представила себе, что больше не увидит движений, колеблющих струны, не ощутит гладкую плотность инструмента на своем плече, и ее охватило ощущение такой вялой беспомощности, что она прикрыла глаза, не понимая, что делать дальше. – Итак? Ты остаешься? – повторил он, не дождавшись ее ответа. Хамид, явно опасаясь разгневать Мастера, еле слышно прошептал: – Принцесса, подумайте, прошу вас еще раз... – и осекся; но именно этот его шепот отчего-то помог ей выдавить: – Нет. Я хочу пойти с тобой. ___________________________________________ Луна, прилежная работница небес, заткала молочным полотном кроны кедров и кипарисов. Ханум, правившая смирной гнедой кобылой, искоса посмотрела на Мастера. Он ехал чуть впереди; светлый силуэт над черным жеребцом казался почти призрачным, почти теряющимся в белом мареве. Внезапно ей вспомнилась любимая детская вещица, давно потерянная нерадивыми служанками – мысль об этом вызвала приступ злости, но она отогнала ее и попыталась представить себе очертания изящной фигурки, ловко вырезанной из слоновой кости: женщина, изогнувшаяся в танцевальном движении, с маленьким кувшином в левой руке. Эта фигура была словно месяц, словно серебряный луч, и девочку всегда поражал ледяной холод ее поверхности. Странный выбор игрушки для маленького ребенка; и все же душу ее до сих пор жгла горючая обида: как смели они ее потерять? Если бы она сейчас находилась у себя в покоях, то немедленно бы вызвала Зарину или кого-то еще и выместила бы на них свое возмущение; но единственный, кто имелся сейчас в ее распоряжении, был ей, увы, не по зубам. И кислота вновь заполнила ее рот, и она крепче сжала поводья, пытаясь хоть как-то сдержать черную бурю, рвущуюся наружу из ее груди. Они остались вдвоем: дарога, проводив их через тайный ход, о существовании которого она и не подозревала, распрощался с ними, обещая присоединиться к ним через несколько недель, когда они уже будут в относительной безопасности, в более отдаленных областях. Ханум услышала об этом, с одной стороны, с облегчением, с другой – с беспокойством. Наблюдать его диалог с Мастером было дико, и все же этот человек являлся хоть какой-то опорой в жизни, от которой она так легко отреклась. Ей и хотелось, и не хотелось, чтобы глава тайной полиции отправился в путешествие вместе с ними; по счастью, ее мнением по этому поводу никто не поинтересовался, и таким образом она была избавлена от всякой ответственности. Это, опять-таки, будило в ней противоречивые ощущения: и обижало, и утешало одновременно. Но, независимо от того, что испытывала Ханум, реальность происходящего заключалась в том, что она очутилась один на один с тем, с кем не могла быть самой собой. ...По крайней мере, не могла вести себя так, как привыкла: должна была следить за любым своим словом, контролировать интонации и выражения лица, ибо последнее было теперь бесстыдно обнажено. Она сама, как лошадь под нею, словно бы оказалась в узде, вот только – горько усмехнулась она про себя – узду эту накинула на себя добровольно. Но уже сейчас, в первые же часы, протекшие со времени их бегства, ей делалось не по себе при одной мысли о переменах в ее жизни; а что будет дальше, она боялась и вообразить. Ей было страшно, о да – но и любопытно тоже. Никогда еще Ханум не появлялась вне дворца без чадры, хотя всегда об этом мечтала. Но перед уходом Мастер без церемоний бросил в угол плоды ее жалких потуг подготовиться к дорожным приключениям и велел ей переодеться в простые шерстяные шаровары, серую хлопковую рубаху и куртку, которая была ей несколько велика. Когда же девушка заикнулась о чадре, он лишь покачал головой; ей было велено спрятать локоны под скромную тюбетейку; взяв кисточку и немного коричневой краски, он подрисовал ей небольшие усики, и, взглянув на свое отражение, она только и смогла, что разинуть рот: из зеркала на нее глядел совсем юный, хорошенький мальчик, похожий на младшего брата Искандера. Только вот глаза у этого мальчика были гораздо старше, чем у пленного нуристанца. Искандер... Мысль о нем вызвала глубоко внутри щемящую нежность, и внезапно ей отчаянно захотелось вернуться назад, но теперь об этом было нечего и мечтать. Они ехали уже более двух часов; на горизонте начало светать, и птицы завели свои рулады. Из темных многоруких теней, колебавшихся по обочинам дороги, стали проглядывать новые деревья, не одетые ткачихой-луной. В какой-то момент, незадолго до зари, ее спутник свернул на тропу, ведущую через кедровую рощу. Все это время он хранил молчание, и Ханум не решалась его прерывать. Но вскоре после того, как ясный хрусталь утра разбила какая-то очередная малиновка или синица, девушка, вздернув подбородок, решила, что и ей негоже стесняться звука своего голоса. – Долго нам еще ехать, Ангел Рока? – спросила она высокомерно, желая отвоевать немного авторитета в его глазах. Ночь отступила, унеся с собою и детскую растерянность, и девичье смущение; теперь, если она и не могла претендовать на его подчинение ей, то хоть как-то должна была продемонстрировать, что они обладают по меньшей мере равным достоинством. – Да, – прозвучал лаконичный ответ, и его сухость подсказывала девушке, что лучше бы ей не продолжать беседу. Но она, стремясь отстоять свое право на владение ситуацией, повторила: – Откуда ты знаешь, куда следует направиться? И как можешь быть уверенным в том, что за нами нет погони? Откуда ты вообще знаешь... Тут он резко натянул поводья, и, когда ее кобыла, трусившая чуть позади, оказалась вровень с его жеребцом, ухватил ее за узду, вынудив тем самым девушку остановиться. Небо над ними было уже ясно-сиреневым, почти голубым; он находился по правую руку от нее, и лучи восхода казались золотым продолжением черных волос, как всегда небрежно топорщившихся над полоской белой маски. Только сейчас она заметила, что маску он сменил: вместо прежнего металла на его лице была плотная ткань все того же белого цвета, что отнюдь не делало маску менее непроницаемой для чужих взоров. Но в прорезях ткани глаза, также отливавшие в этом свете золотом, казались ближе и страшнее. Она невольно поежилась, точно искры от этих желтых огней могли попасть на ее кожу и опалить открытое лицо. – Принцесса, – произнес он медленно, – боюсь, нам следует кое-что прояснить. __________________________________________ «Густав убьет меня». Эта мысль крутилась у него в голове, пока он искал ее за пузатыми ржавыми бочками с дождевой водой, между грядками с ароматными травами и даже за кучей перегноя, используемого для удобрений. Они остановились на ночевку в наиболее обеспеченном крестьянском доме, при которой имелись небольшой сад и загон для скота. Деревня была так мала и бедна, что даже не имела отдельного названия. И, когда Густав отлучился, попросив, как всегда, присмотреть за девочкой, его спутник был совершенно уверен, что никуда она не денется. Ничего не произойдет. Здесь попросту негде потеряться. И он вполне может заняться своими делами, которые требуют предельного внимания и полной самоотдачи. Вопреки тому, что думал шведский скрипач, Эрика интересовала далеко не только музыка; сейчас он изучал один сложный восточный язык привычным ему способом: читал произведение литературы на этом языке и расшифровывал его по словарю. Так освоил он персидский по «Шахнаме», санскрит по «Бхагавадгите», китайский по «Троецарствию», а теперь взялся за «Гэндзи-моногатари», копию которой раздобыл в одной британской библиотеке. В тексте этом его привлекала смесь символов и изображений, пятистиший и прозы, описаний жизни в таинственной древней столице, дворцовых интриг и манящих названий благородных строений: Щедрые награды, Весенние покои, Ворота скрытого света, Покои внезапных благоуханий, Ворота таинственного блеска, Северные покои отраженного света... Он не мог сдержать усмешки, разбираясь в разглагольствованиях друга принца Гэндзи, Ума-но ками, о достоинствах и недостатках женщин, но испытывал неясное томление, когда ему удавалось проникнуться печальным очарованием маленьких белых цветов, бегущих по покосившимся стенам нищих лачуг. Было и еще одно, что нравилось ему в этой повести: изящество. Все известные ему до сей поры тексты обычно говорили о чем-то, преподносили мораль или рассказывали о произошедших некогда событиях. Здесь же он впервые столкнулся с символами, которые – и это было совершенно очевидно для него как для композитора и человека, всю сознательную жизнь пытавшегося убежать от власти идей – служили описанию самих себя. Форма здесь преобладала над содержанием, красота соотношения элементов над значением последнего. Когда он, после долгого кропотливого труда, наконец-то разобрал строки, написанные возлюбленной принца: Перед взором моим На мгновенье мелькнул "лик вечерний"   В ослепительном блеске росы – то впервые испытал почти телесное наслаждение, осознав, что это трехстишие помещено здесь вовсе не для изображения красот заката, а лишь для того, чтобы оказаться украшением девичьего веера, и что без него незначительная вещица лишилась бы своей полноты, а текст – законченности. В то же время, нигде он не встречал таких пронзительных и тонких описаний природы, как в этом странном сочинении, начертанном тушью благородной дамы, что жила восемь столетий тому назад на далеких чужеземных островах. Чем лучше получалось у него понять символы, тем жарче разгоралось в нем стремление самому повидать эти дикие места в надежде отыскать хоть какие-то следы былых традиций и ускользающих, полуразмытых образов. Еще ни один язык, кроме, возможно, китайского, не вызывал у него таких трудностей, как этот, и он, высунув наружу кончик языка, точно школьник, продолжал аккуратно срисовывать иероглифы, сопровождая их подписями на французском, как вдруг, наткнувшись на символ, означавший «дитя» или «детеныш», вспомнил о дочери своего друга. Вначале он нисколько не волновался: с легким вздохом отложил перо и закупорил чернильницу, неторопливо спустился в крохотную комнатушку, служившую здесь передней, и, когда не обнаружил там ребенка, решил, что она каким-то образом просочилась во двор. Хозяйки, совмещавшей в себе ипостаси владелицы, горничной и кухарки для тех единственных постояльцев, что у нее остановились, не было на месте с обеда, и девочка оказалась предоставлена сама себе. Логично было бы предположить, что она останется играть в огороде у самого входа, но предположение это не подтвердилось. Вот тут Эрик уже ощутил легкое беспокойство, но оно переросло в настоящий страх, когда он не нашел ее во дворе дома. Ее не было нигде – ни в одном углу, прогалине, канаве. Он осмотрел чулан и чердак, дровяной сарай и – на всякий случай – все шкафы в открытых комнатах, но не обнаружил и следа девочки. Калитка была заперта изнутри – как она могла выбраться за пределы участка? Эрик внимательнейшим образом проверил забор и похолодел, обнаружив лаз, видимо, прорытый свиньями, привольно расхаживавшими здесь повсюду в поисках желудей. Девочка могла быть где угодно; она уже довольно неплохо ходила, а порой и бегала, пусть и шлепаясь наземь в самых неподходящих для этого местах. Он мрачно пообещал себе, что, как только найдет ее, то посадит в чулан под замок до тех пор, пока Густав не прекратит заниматься своей ерундой. Сколько раз Эрик твердил ему, что негоже распинаться перед неучами! Сколько раз объяснял, что крестьяне все равно не оценят его стараний! Но все его увещевания для шведа были как с гуся вода: он только безмятежно кивал, добродушно улыбался и снова, и снова отправлялся к самым чумазым, самым дурно пахнущим ребятишкам, детям деревенских пьяниц и скотников, и обучал нотной грамоте и скрипичным этюдам. Они даже не умели читать, но Густав показывал им левой рукой (кончиками и суставами каждого пальца), какую ноту следует исполнять, по старинной методике Гвидо из Ареццо, и вдохновенно дирижировал, рассказывая этим дикарям, что где-то на свете существуют целые огромные дома, построенные лишь для того, чтобы люди могли слушать музыку. Их отцы далеко не всегда были благодарны за такое отвлечение отпрысков от насущных дел, чаще ворчали, а бывало, что и поколачивали незадачливого учителя, но тот лишь встряхивался, отдыхал несколько дней от трудов праведных и опять принимался за свое. Несколько раз ему даже пытались сломать скрипку, но ее Густав защищал так, как никогда не умел защитить собственную шкуру. Они с Эриком являли в этом отношении две абсолютных противоположности: один, сочиняя или играя, запирался в своей темной келье наглухо, точно священнодействуя перед каким-то требовательным и ревнивым божеством, и не допускал туда ни лучика, ни былинки; другой же, напротив, распахивал все двери и окна навстречу солнечному свету, вместе с которым в помещение залетала и весьма неприятная пыль. Но таков уж был Густав, и, быть может, именно за это Эрик его и любил, если вообще был способен кого-то любить. Дочку скрипача он отыскал на берегу быстрой и бурной, хотя и узкой речки, протекавшей совсем недалеко от участка. Голубая ленточка в волосах расплелась, светлые кудряшки лезли ей в глаза, щеки и пальчики были измазаны жидкой глиной, как и некогда аккуратное шерстяное платьице. Она сидела на траве в опасной близости от рыже-ржавой воды и, играя с камешками, подкидывала их в воздух, ловила и задумчиво бросала на дно. Они срывались вниз со звонким плеском, распугивая ленивых жуков-плавунцов и толстых, неповоротливых лягушек. Эрик молча подхватил девочку на руки, и та испуганно взвизгнула. Во дворе он, все так же не говоря ни слова, усадил ее на высокую скамью у колодца, раздел, набрал в бадью студеной воды и начал тщательно смывать всю грязь, с ожесточением возя по мгновенно покрасневшей нежной коже жесткой мочалкой. Уже укутав ее в полотенце и повесив свежевыстиранное платье на протянутую между соснами бельевую веревку, он занялся ее волосами, и, пока расчесывал светлые пушистые локоны, тщательно распутывая узелок за узелком, вдруг ощутил, как все его раздражение начинает куда-то убывать, словно пролитая на пол жидкость просачивалась в узкую щель между половицами. – А если бы тебя укусила змея? – все-таки строго спросил Эрик на ее родном наречии, чувствуя себя обязанным хоть как-то отчитать ее за неосторожность, пусть она еще и слишком мала, чтобы хорошенько понять его упреки. – А если бы ты свалилась в реку и ударилась головой о камень? Или тебя бы унесло течением? Разве можно было вот так убегать из дома? Отец же велел тебе сидеть смирно и не отходить от меня, пока я занят... Девочка, нахохлившись, как будто бы покорно слушала его инвективы, но мысли ее явно бродили где-то далеко. Внезапно она подняла на него ясно-голубые, как ее лента, глаза и тихо произнесла: – Elle joue aussi [Она тоже играет]. Эрик раскрыл рот, чтобы сделать еще одно замечание, и осекся: – Qu’est-ce que t’as dit, mon enfant? [Что ты сказала, дитя?] – Elle joue [она играет], – повторил ребенок на его родном языке. Она еще ни разу не говорила сама – лишь лепетала вслед за ними, как домашний попугай, отдельные слова, и Густав даже беспокоился, не слишком ли долго прорезается речь; даже просил друга также говорить по-шведски, чтобы не запутывать ее еще сильнее, на что тот вечно отвечал отказом с непонятным ему самому упрямством. Это был первый раз, когда дитя построило целую фразу самостоятельно, и Эрик пораженно застыл, а затем, присев перед ней на корточки, с замиранием сердца осведомился: – De qui parles-tu? [О ком ты говоришь?] Но девочка замолчала, и он не смог добиться от нее больше ни слога, как ни умасливал и ни угрожал. Однако, когда Эрик попытался уложить ее немного поспать, чтобы вернуться к вожделенным символам, она потянула его за руку; заинтригованный, он позволил ей отвести себя обратно к калитке. Девочка настойчиво указывала на засов, и, видя, что он не спешит его отодвигать, вдруг проговорила, отчетливо и ясно: – La rivière [река]. C’est la rivière qui joue [Это река играет]. Est-ce que nous pouvons jouer ensemble, s’il vous plaît? [Можем ли мы поиграть вместе, пожалуйста?] Ее спутник не знал, что на это сказать. На французском было совершенно непонятно, имеет ли она в виду детскую или музыкальную игру, и потому он просто выполнил ее просьбу: отворил ворота и вывел ее обратно на лужайку, к уже знакомому потоку. – Est-ce que tu entends? [Слышишь?] – спросила она. – Qu’est-ce que tu entends? [Что ты слышишь?] – эхом отозвался он. Но вопрос тут же показался излишним: возле них раздавался только тихий и мерный гул бурлящей воды; а, когда девочка кинула на дно горсть камешков, к нему добавился всплеск, и она весело засмеялась. Повторив действо несколько раз, ребенок внезапно нахмурился и спросил, уже по-шведски: – А это не больно? «Нет», хотел было ответить Эрик, но вместо этого отозвался вопросами на вопрос: – Кому? Воде, чью поверхность ты нарушаешь? Или камням, которые ты бросаешь в нее? Или илу, в который они падают? А может быть, твоей ладони – не царапаешься ли ты сама об острые грани камней? – Тогда я не буду кидать камни, – прошептала она. – А играть можно, только когда больно? – Чаще всего да. Но я научу тебя играть без боли, – твердо пообещал он. _______________________________________________ – Ты сама решила последовать за мной, – раздался над ней ровный голос – так говорил бы лунный луч, если бы обрел речь. – Теперь у тебя есть последний шанс вернуться обратно. Если ты им не воспользуешься, то играть мы будем по новым правилам. «Играть?» Он мог сказать: «навахтан» или «бадзи-кардан» - и выбрал второе, а значит, не имел в виду музыки, и все же она отчего-то с надеждой спросила: – Ты же взял с собой скрипку? – Так вот, – продолжал голос-луч, словно не услышав вопроса, – если мы поедем дальше вместе, то со мной не будет принцессы. Слова его в очередной раз показались ей парадоксом. – Как я могу одновременно быть и не быть с тобою? – возразила она резонно. – Ты сможешь быть со мною только в том случае, если в тебе осталось еще что-то, кроме нее. Ее же в своем присутствии я не потерплю ни минуты. «Еще что-то, кроме нее?» Между ними вновь повисло молчание, на этот раз довольно неловкое. Ханум не знала, что на это ответить, не знала даже, что об этом думать, и наконец жалко промямлила: – Но как я могу... да нет, это... Откуда я знаю, что вообще во мне есть? Но я... назад я не вернусь. Напряженная пауза. Затем: – Хорошо. Возможно, я соглашусь помочь тебе это узнать. Слова эти, наверное, должны были вселять надежду, но тон их ей совершенно не понравился. Однако о возвращении не могло быть и речи; да разве и не она сама просила его уехать? Просила, конечно, после того, как... Во рту опять образовался вкус неспелой сливы. – Итак, принцессы больше нет, – подытожил Мастер. – Есть Ханум, которая едет со мной – девочка без титула, без имени, без семьи. Сирота, которой некуда податься и которую подобрали на большой дороге. И которая, – выделил он последние слова, – безоговорочно доверяет тому, кто ее подобрал. – Но я думала, – пробормотала она растерянно, – что я должна притворяться юношей, чтобы меня не узнали... – Должна – для других, – подтвердил он спокойно. – А сейчас мы говорим только о нас двоих и о том, как ты не будешь вести себя с тем, кого осудила на казнь. Она вздрогнула всем телом, глаза наполнились липкой и теплой влагой, а он, словно не замечая ее состояния, невозмутимо продолжал: – Ты не будешь подвергать сомнению его решения. Ты не будешь сворачивать с пути, по которому он тебя ведет. И ты не будешь требовать от него служить тебе – ибо с этих пор только ты сама будешь в ответе за свою жизнь. Его слова, как мерные удары гонга, гремели в уже потеплевшем розовом воздухе, размечая вехи ее нового существования, но она, особо не вслушиваясь в них, шмыгнула носом и повторила: – А скрипка? – Сейчас ты сосредоточишься на дороге, – ответил он без выражения и отпустил поводья ее лошади. Только мгновенье назад маска нависала над ней, и вот уже его силуэт с трудом можно было различить далеко впереди. Ханум пришпорила кобылу и пустилась вскачь, боясь снова оказаться с ним рядом и еще больше боясь не догнать. А в кронах деревьев уже вовсю заливались скворцы, в траве начинали пиликать цикады; на дворе стояла поздняя весна, и роща словно готовилась к свадьбе, настраивая инструменты для грядущего праздничного хора.