Цветение душ

Мирэ в то утро остался. Он лёг рядом, снова вступив на тропу, с которой не может не соступить. Он не может. Вряд ли в его глазах вообще когда-то можно было увидеть надежного и постоянного человека. В его глазах нет ничего, что могло бы держать рядом с ним другого человека, но Хёнмин не уходил, зарывая корни их отношений всё глубже, чтоб если и вырывать, то с диким трудом, с масштабным крахом. И одному и другому всё это только вредило: в жизни Мирэ никогда не должно было появиться переломанного, жаждущего смерти парня, а в жизни Хёнмина уж точно не должно было появиться болезненно разрушающегося короля. Статус Мирэ не подразумевает чувственных отношений, его прошлое ставит крест даже на мыслях о подобном, а голоса в голове каждый раз приказывают бежать. Он не заслуживает Хёнмина, не заслуживает этой жизни и этих разговоров. Его мир — тишина и тьма, там не должно было быть внимания Хёнмина. В свою очередь Хёнмин должен был сгнить где-то в яме или в болоте с предсмертной улыбкой на лице, наигравшись, доигравшись и проигравши. Ему никогда не был нужен парень с глазами цвета ночи, не нужен был его страх, его эмоции и его история. Он пришел в этот мир не для того, чтобы чувствовать и строить искренние отношения, он пришёл сюда разлагаться. И он никогда не был против этого, его всё устраивало и он просто ждал своего часа. Ему не нужны были подлинные эмоции, ему было нормально ничего не чувствовать. Просто существовать. А сейчас он смотрит на парня с угольными короткими волосами, и его мир замирает. Не потому, что он что-то почувствовал, не потому, что его чудом воскресили, а потому что, оказалось, существует тот, чьи мысли, чувства и заломы Хёнмин может ощутить на себе. Просто потому что. Просто потому что пазлы их миров неизвестным образом подошли друг другу. Хёнмин не играл, он не заставлял себя видеть в Мирэ смысл своей жизни, чтобы суметь существовать, ему было искренне интересно, чем это всё закончится. Что будет, если не отпустить? Что будет, если постараться? Что будет, если одного человека сделать центром своей пустой жизни, что если создать ядро без оболочки вокруг? Что если попробовать? Что если постараться помочь, когда ты можешь вообразить, как это сделать? Что если почувствовать того, кто вот-вот развалится на части? Что если показать ему, что, когда он упадет, у одного человека появится желание поднять его? Что с этого выйдет? Кем выйдет Хёнмин и каким покажется Мирэ? Что если просто попробовать повести себя иначе? Принять то, что происходит внутри, принять гнев и злость и приютить того, с кем тебе не плохо, не нейтрально, а хоть как-то. Пусть не всегда, далеко не всегда, но даже если эти моменты будут очень редки, Хёнмин бы держался, как минимум, за них, потому что, оказалось, что хоть и в короткий неуловимый миг, но он может почувствовать себя свободно рядом с кем-то. Почувствовать себя тем, кем никогда не был, а если и был, то это было слишком давно, чтобы казаться правдой. Почувствовать себя другим. Не тем, кто живёт, надеясь умереть. Хёнмин стоит у дерева со сложенными руками на груди и задумчиво смотрит на парня, присевшего на корточки. Он внимательно рассматривает картину перед собой, пытаясь сложить новый пазл со старыми. Безуспешно. Хёнмин никогда не видел, чтобы Мирэ улыбался. Прошло уже пару месяцев с их знакомства и не было такого, что Хёнмин очень удачно пошутил или его выходка смутила Мирэ настолько, чтобы он хотя бы слегка приподнял уголки губ. Он просто не улыбается. Никогда. Его лицо не меняет выражения. Всё, что в нем есть, — это его глаза, которые ярко загораются, когда ему что-то любопытно, мутнеют, когда он боится, или тревожно двигаются, когда он растерян. Для него словно не существовало понятия смеха и улыбки, он никогда не смотрел с радостью, он всегда смотрел с интересом, анализируя всё вокруг. Он выглядел, как рассказчик, который безучастно собирает истории и не способен сам выдать позитивную радостную эмоцию. Так думал Хёнмин, пока в одну из прогулок по зимнему лесу он не понял, что он просто-напросто не тот, кому Мирэ подарит свою улыбку. Всё куда проще, чем казалось, и это путает его ещё больше. Всеми своими выходками Хёнмин пытался чего-то добиться, задавал вопросы в голове может ли быть такое чтобы Мирэ никогда не улыбался. Оказалось, что всё-таки не может. Хёнмин застывает, смотря на парня, играющего с бродячим котом. Хёнмин еще не успел всего осознать: он как обычно заговаривал зубы Мирэ, рассказывая какую-то историю, Мирэ его внимательно слушал, а потом Кан сорвался на полуслове с места, и только потом Хёнмин обратил внимание на мяуканье неподалеку. Ему ни горячо, ни холодно от этих звуков: очередной бродячий дикий кот. Вот только Мирэ, видимо, так не чувствовал. Хёнмин даже поражен насколько легко Мирэ переключил своё внимание, абсолютно забыв о том, что с кем-то до этого шёл и вёл беседу. Не было никаких: «о, там кот» или «пойдем посмотрим». Мирэ просто нашел глазами белое создание и, чтобы не спугнуть, начал тихо болтать с котом, медленно подходя и присаживаясь.  Кот был явно зашуганный и недоверчивый, и, о чудо, Мирэ с ним поистине много говорил. С котом. Вот так просто и с котом. Парень, не меняя тона, позволял коту привыкнуть к своему голосу, присел, чтобы животное воспринимало его наравне, и говорил всё, что взбредёт в голову. Хёнмину он даже в праздник так много слов не скажет, как этому белому замызганному существу, которое еще и смотрит явно недовольно. Хотя вопреки своей брезгливой моське, кот не сбегал, а то и делал, что ходил вокруг да около, слушая лестные человеческие речи. Без шуток: вот так в моменте Хёнмин перестал существовать для Мирэ, просто по щелчку. Из-за бродячего кота. А поражало это, потому что такие порывы, как эти, самые искренние. Хёнмин терпеливо наблюдал за парнем, который также терпеливо позволял коту привыкнуть к себе и дать понять, что Мирэ не предоставляет для него опасности. Хёнмин по привычке хотел вставить свои пять монет по поводу того, что животные являются переносчиками разных болезней, но, видя энтузиазм парня, заранее понял, что на Мирэ эти слова никак не повлияют. На Мирэ вообще ничего сейчас не повлияет. Кот долго воротил местами облезлый, но пушистый, хвост, и вдруг Хёнмин, услышав неподдельно мягкий голос, увидел, что Мирэ улыбается.  Вот так по-детски улыбается, гладя уличного кота. Хёнмин засмотрелся, задержав дыхание. Неужели это было настолько легко? Неужели Мирэ так легко заставить почувствовать радость? Эта улыбка была чем-то бесконечно искренним и чистым. Хёнмин всегда пытался создать обстановку, в которой Мирэ не будет думать о своём статусе, но сейчас видит, что именно этот момент является его самым откровенным, за пределами которого для него не существует ничего. Кот всё больше располагался к Мирэ, позволял себя гладить и довольно мурчал в чужих руках, и по лицу Мирэ было видно насколько он счастлив в этот момент, насколько он человек. Хёнмин не мог отвести взгляда: он встречал людей, любящих животных, но чтобы эти люди были палачами для сотен человеческих жизней — никогда. Мирэ ни разу не был таким открытым с Хёнмином, ни разу. Никогда так искренне не смотрел, никогда не улыбался, он никогда не был настолько настоящим, как сейчас, играя с животным. Чуть погодя Мирэ и ветку взял, разыгрывая кота, уделяя ему всё своё внимание и посмеиваясь, когда белый кот забавно прыгал или вилял хвостом перед нападением на добычу в виде палки. Мирэ не переставал улыбаться, он усмехался и смотрел, как не смотрят люди без теплых чувств. Вот только этот момент был важен не только тем, что Мирэ так беспамятно играл с котом, но и тем, как беспамятно на это смотрел Хёнмин. И пусть у Хёнмина нет свидетелей, наблюдающих за ним, как он наблюдал за Мирэ, пусть он сам за собой этого не замечает, но в миг, когда для Мирэ исчез Хёнмин на фоне кота, для Хёнмина исчез весь мир на фоне Мирэ. Неужели Мирэ может быть таким? Он сидит на корточках, позволяя коту кусать себя и царапать, чешет его за ушком, гладит и не перестает ярко улыбаться животному, которое полностью ему доверилось. Кто бы мог подумать, что в Мирэ настолько просто вызвать улыбку, и кто бы мог подумать, что это так сложно сделать человеку? Хёнмин теряет счет времени, стоя у дерева со скрещенными руками, пока смотрит, как Кан по-детски оголяет десна, по-доброму посмеиваясь над милым животным. И всё становится другим, Хёнмин понимает. Мирэ хороший лучник, но он никогда не приходит с добычей, Мирэ никогда не ест мясо и сжимается даже от разговоров о нём, он очень бережливо обращается с конем, будучи полностью заинтересован в его уходе, он рисует животных: лягушек и птиц; и сейчас он, забыв обо всех своих переживаниях, которые постоянно всплывают рядом с Хёнмином, так беззаботно и тепло играет с котом. Нет у Мирэ никакой непереносимости мяса и дело не в его предпочтениях... — Мы можем его чем-то покормить? — вдруг поворачивается на Хёнмина Мирэ, не убирая руки от намеренного расцарапать её в кровь кота. Он — личный палач для людей, которого переворачивает от одной мысли об убийстве животного. Просто превосходно. — Я принесу, — отзывается Хёнмин, сразу отрываясь от дерева. Он глубоко задумался об увиденном, поэтому его даже радует, что у него появилась задача помимо того, чтобы пялиться на улыбающегося Кана, играющего с животным. Мирэ практически сразу возвращает внимание белому облезлому коту, не найдя слов, чтобы передать благодарность, ведь он даже не понимает, что именно испытывает внутри. Он впервые проявил себя таким рядом с кем-то и это вызывает в нем тремор и желание сбежать. Мирэ думает, что не должен был этого показывать, должен был вести себя, как со всеми другими людьми при виде животных — проходить мимо, ведь эта откровенность опасна далеко не для него; но уже скоро Мирэ, почувствовав особенно яркую боль от острых клыков, шипит и начинает дурачиться с агрессивным маленьким тигром. Только Мирэ не знает того, что не заметил даже сам Хёнмин. Когда Хёнмин смотрел на искренне улыбающегося Мирэ, его уголки губ бесконтрольно потянулись наверх, и он впервые улыбнулся, не в попытках привлечь кого-то, а сам себе.  Хёнмин не замечает, как узнавая о человечности Мирэ, он сам становится более человечным.

********

Когда люди подпускают другого человека ближе, они бессознательно позволяют себе показывать больше правды. Это происходило и с Мирэ. Он никак не менялся, лишь повторялся и давал узнать себя лучше. Ещё в первые их встречи Хёнмин понимал, как будет, и мог это предугадать, но когда ты сталкиваешься с характером человека из раза в раз твой собственный характер разрывает тебя на щепки из-за личного неудобства и отсутствия контроля. Несмотря на всю аккуратность по отношению друг к другу и со стороны Мирэ и со стороны Хёнмина, с Мирэ Хёнмину порой часто невыносимо тяжело. Хёнмин-то тише воды и ниже травы, он является максимально нейтральным и умеющим подстроиться под ситуацию, но Мирэ ведь не такой, абсолютно не такой. У Хёнмина спектр эмоций, как и мыслей, близок к нулю большую часть времени, Мирэ же состоит из эмоций, они в нем бьют ручьем и если что-то в его голове перемкнет, он долго не может выйти из этого состояния. В момент, когда Хёнмину показывать было нечего, ибо он состоял по большей части из пустого звона, то Мирэ выдавал всё больше и больше сцен, в которых Хёнмину было трудно импровизировать и заминать ситуации. Всё бы ничего — Хёнмин терпелив ко многому: к грубости, к отталкиванию, к косым взглядам, к тяжелым усталым вздохам, к тишине, но не к чертовым уходам. А Мирэ уходит. И делает он это постоянно. И это, как ничто другое, выводит Хёнмина из себя. Они могут спокойно лежать, Мирэ начнет вертеться, отодвигаться, а потом без слов уходит, а на попытки Хёнмина что-то сделать молчит и отталкивает его. Они могут сидеть за столом, общаться, потом наступает тишина, Хёнмин видит, что с Мирэ что-то не так, пытается перехватить контроль над ситуацией, по итогу Мирэ либо воспламеняется и уходит, либо просто уходит. И это Хёнмина бесит в нём больше всего, что только могло бы быть. Хёнмин всё понимает, но понимает он это после того, как желание свернуть парню шею утихает. // Не уходи. Я не буду беспокоить тебя, просто останься. Не оставайся один. // Сколько бы Хёнмин этого не говорил, Мирэ уходил. — Зачем ты уходишь? — однажды сидя на кухне сухо спросил Хёнмин.   — Я не могу иначе, — Мирэ не поднимал на него глаз, но не лукавил. — И как мне догадываться, что ты вернешься? Откуда мне знать, что в твоей голове, когда ты уходишь? — Вскипел тогда Хёнмин, уставший от постоянной игры во «вместе, не вместе». — Когда я ухожу, я убежден, что не вернусь… Я не могу. Быть рядом с тобой — это вести войну с собой. И как только я вспоминаю кто я и где должен быть, я не способен быть рядом. — Вспоминаешь кто ты? И кто же? — Правитель. — И что? — Откровенно не понимал связи Хёнмин, на что Мирэ лишь тяжело выдохнул, закатив глаза. — Ты делаешь вид, что это ничто, но это куда серьезнее, чем ты пытаешься выставить. — Не серьезнее, чем то, что ты человек. На этом их разговор закончился. И Мирэ продолжал сбегать, хотя Хёнмин правда старался это проработать. То, что кажется на первых порах пустяками, потом имеет свойство надоедать и зачастую на этих этапах люди и думают: «А может к черту всю эту мозготрепку? Может лучше одному»? Вот только Хёнмин эту злость быстро тушит, потому что он понимает, понимает и видит насколько Мирэ старается быть другим и бороться с собой. Хёнмину-то от этого понимания только хуже, потому что ему приходится бороться с Мирэ под руку, но по-другому он не может. Мог бы, он бы давно послал черноволосого парня разбираться со своей головой, не мороча при этом свою эмоциональными качелями, но каждый раз он непроизвольно ставит свою зачастую неоправданную злость и усталость ниже, становясь более терпеливым и внимательным. Но иногда это сделать безумно сложно и хочется поставить точку, потому что в некоторые моменты кажется, что они друг другу только вредят, не получая с этого ничего хорошего. Да и чем, если откинуть все спокойные моменты, они друг друга кормят? Надеждами и ожиданиями, что два пережеванных и выплюнутых жизнью человека, могут быть адекватными? Что они бы могли жить бок о бок, существуя в этом мире? Хёнмин не знает зачем они врут и небу и земле, стараясь показаться лучше. Место и одного и другого во мраке, им не за чем пытаться, потому что мало того, что они свет не увидят, они и не хотят его видеть. Они слишком погрязли в своей реальности, чтобы верить, что всё может быть иначе. Тогда зачем они всё это делают? А делают, потому что была другая крайность. И остается Хёнмин, не только из-за своей нужды, а потому что знает, что когда Мирэ уходит внутри его ломаются кости. Знает, что он хочет остаться, знает, что он позволяет себе из-за Хёнмина урвать тот кусок жизни, который клеится к нему лишь дикими стараниями. Хёнмин видит всё картину и стоит ему успокоиться, он никогда не будет судить Мирэ только по тому, что он уходит или сомневается, потому что Мирэ делает всё, что может, и не только для себя. Мирэ один, если не единственный, из самых искренних и, на удивление, бескорыстных по отношению к Хёнмину людей, и хоть Хёнмину всегда было плевать на корысть, он просто видит разницу. Могло бы показаться, что в Мирэ зашкаливает желание власти над всем, и так и должно быть, но Хёнмин видит, что как только он даст знак, Мирэ исчезнет из его жизни, как и хотел после казни. Мирэ остается только потому, что Хёнмин показывает, что сам хочет этого. Мирэ старается, и вместо того, чтобы отворачиваться от него при его сомнениях и страхах, Хёнмин осознает, что на месте Мирэ, он бы сам не церемонился. Он бы не мог держать себя под контролем и вместо вечного ухода он бы просто перекрывал кислород другому человеку. То, как ведёт себя Мирэ, откровенно восхищает Хёнмина. Он из раза в раз ищет фальшь в его действиях, пытается подтвердить, что Мирэ потерян, что не может в нём быть человека, и в один день он покажет истинное лицо и в стиле его семьи испортит Хёнмину жизнь, но каждый раз Чхве видит неподдельную нежность, которая его как раз и дезориентирует. Она и заставляет его оставаться, вызывая интерес. Это сторона Мирэ воспринималась, как другая крайность, которая каждый раз сталкивалась с первой: с его реальностью, в которой он живет, и его прошлым. Это вторая сторона оттого и казалась чище и важнее, что существует она в таком человеке. Мирэ сам её не видит, не знает, что в нем есть то, что поражает Хёнмина, а не знает он, потому что это ненамеренные поступки, которые он не воспринимает. Привычки и бездумные поступки и есть искренние части, потому что человек не думает, как поступить, он поступает. Такой была ситуация с бродячим котом, которого теперь Мирэ выискивает каждый день, чтобы подкормить. В основном это проявляется именно в действиях, которые для других показались бы обычными мелочами, но в отношениях Хёнмина и Мирэ, как раз обычное и являлось самым тяжелым. Всё, что делал Мирэ, он делал тихо и без желания одобрения, сам не осознавая насколько это ценно и по-человечески. Хёнмин же мысленно подмечал всё, что видел, добавляя в картину новые краски.   Мирэ ничего не нужно было от Хёнмина. Он брал только то, что ему дают, никогда не попытавшись взять больше или потребовать Хёнмина вести себя иначе. Ярким примером было то, что из-за того, что по большей части Мирэ и Хёнмин встречались ночью, часто случалось так, что Мирэ приходил, когда Хёнмин уже спал и он ни разу не будил его, чтобы провести время вместе. Он садился на полу и так и погружался в поверхностный сон, чтобы не нарушать покой Хёнмина. Порой он так и уходил, не дождавшись пробуждения Хёнмина, потому что ему уже нужно было быть во дворце. Чхве не раз просил будить или хотя бы ложиться рядом, на что Мирэ однажды спросил с чистым любопытством: «если бы ты был на моём месте, ты бы поступил иначе?». Хёнмин хотел соврать для своей выгоды, но тогда, к его сожалению, он понял Мирэ, ничего не ответив.  Мирэ также долго не переносил прикосновения и иногда это доходило чуть ли не до взрывов, но со временем он доверял Хёнмину всё больше, переступая через свои устои. Он больше интересовался всем, из чего состоит Хёнмин и его мир, и старался понять, почему постоянную дрожь и дикий страх от прикосновений нужно побороть, потому что верил Хёнмину, который ему всё рассказывал. И с каждым днем Мирэ всё больше привыкал к фигуре Хёнмина в его жизни, к его прикосновениям, к его голосу и к его характеру. Он начинал меньше бояться Хёнмина, как и неосознанно старался бороться со страхом сближения, не понимая, что у него он есть, как и у многих людей. Хёнмин замечал много маленьких и медленных изменений в Мирэ, который, как и Хёнмин, даже понимая всю бессмысленность их игры в нормальных людей, всё равно пытался сделать всё, что мог.

Вот только какой бы крайность не была - она всё равно означает «край».

********

Хёнмин лежит и скучающе смотрит в потолок, пока Мирэ листает его медицинские записи. И как только Кан заканчивает, Хёнмин приближается, нависая над парнем. — Ну как? — Почерк оставляет желать лучшего, — издевается Кан, который каллиграфии обучался днями и ночами. — Оставь, — закатывает глаза Хёнмин, — очень интересно было? — Хёнмин не понимает зачем Мирэ пытается прикоснуться к медицине, не думая в тот момент, что это может быть банальной заинтересованностью в нём самом. — Я ещё разберусь во всех странных названиях, — спокойно уверяет Мирэ. — Удачи, — приторно улыбается Хёнмин, а потом подмечает, меняя тему: — Ты перестал пугаться. Мирэ с усмешкой коротко выдыхает, отводя глаза и убирая в сторону блокнот. — Спустя сколько времени? — Спустя столько, сколько тебе необходимо. Мирэ не отстраняется, молчит и смотрит в чужие глаза с тяжестью в сердце и ожидает следующего шага, которого не происходит. Хёнмин лишь играет бровями и мимикой, на что-то явно намекая. — Ты хочешь, чтобы я… — Хочу, чтобы ты. Мирэ прикрывает глаза на время и, пристав на локтях, целует Хёнмина. Мирэ ни разу не делал первых шагов к Хёнмину, только принимал его шаги до одной ночи. И несмотря на первый поцелуй, сынициированный Мирэ, Хёнмин воспринимает ту ночь, как и все их ночи, неоднозначно. Мирэ поцеловал Хёнмина впервые после одной из самых долгих и тяжелых истерик после кошмара. Помимо поцелуя Хёнмин отхватил тогда пару ударов по лицу и ногой по ребрам, когда Мирэ пытался вырваться в истерике. Хёнмин никогда не спрашивает Мирэ о том, что ему снилось, ставя своё любопытство ниже чужих страхов, но тогда он услышал, что говорил в бреду Мирэ, а после и первое, что сказал Кан, прийдя в себя: «Ты жив». Хёнмин отшутился, сказав: «к сожалению», но эта ночь вновь что-то сильно изменила в нём. Чем больше он узнавал, в том числе и случайно, о Мирэ, тем грубее ему казались его обычные действия и он неосознанно старался быть ещё нежнее к чужой душе. После той ночи и в том числе поцелуя, фрагмента положительного, Хёнмин полностью перестал давать себе отчет в том, что он резко перестал проявлять интерес ко всем другим людям, и в том, что он стал постоянно выбирать видеть перед собой именно Мирэ. Раньше он придумывал причины и оправдания почему именно Кан, но со временем это стало естественным желанием. Не забить время, благодаря хоть кому-то, а приземлиться, благодаря Кану. Со временем всё больше стиралось навязанное «он мне нужен, потому что он не дал мне умереть», и всё больше проявлялось «он мне нужен, потому что он мне интересен». Раньше у Хёнмина были беспорядочные связи, он бездумно играл перед девушками, контролировал ситуации, ничего не чувствуя, наблюдал за безобидными драмами, разыгрываемыми одной девушкой из-за другой, получал и пощечины от них и поцелуи. Можно было бы сказать, что ему нравилось то, что происходило, но ему всегда было никак. Он не замечал, как уходит одна девушка и приходит другая, он не замечал, как его губы сплетаются в поцелуе с чужими губами, он не чувствовал ароматов, которыми пахли девушки, он не чувствовал ничего ни физически, ни ментально. Всё было однообразно, по тому же сценарию изо дня в день. Всё, что он четко помнит из своей жизни — это как он засыпал и просыпался. Больше ничего. Он давал каждому человеку в своей жизни максимум того, что от него хотели получить, но как только человек начинал вызывать в нем рвотный рефлекс своими действиями или Хёнмин просто замечал, что больше ему нечего дать, он уходил. Хёнмин не с многими девушками строил диалоги и долгие отношения, но были и такие, с которыми он оставался на некоторое время, сковав себя хоть и недолгими, но постоянными отношениями. Ничего серьёзного никогда и было: они встречались не каждый день, Хёнмин вёл себя также, как и со всеми, ничего не меняя, кроме того, что переставал близко общаться с другими девушками. Ни с одной не было ничего запоминающегося, ни одной он не позволял заснуть рядом с собой, оставляя девушек каждую ночь, ни одной он не показал ничего, чего она бы не ожидала увидеть. Проходило время и они быстро расходились. Тогда Хёнмин делал вид, что замечал изменения и какое-то время создавал видимость того, что он переживает, потому что так принято в обществе, потому что иначе бы возникли вопросы почему он ничего не чувствует, ведь это «ненормально». Вообще-то Хёнмину всегда было нечего дать девушкам, потому что он ничего и не имел, но всем девушкам хватало той наигранности и лести от Хёнмина, а ему хватало их легкости и простоты. С Мирэ не было ни легкости, ни простоты, ни наигранности, Хёнмин переодически проводил эту параллель. Ему было не просто достаточно Мирэ, чтобы развлечься самому или потешить чужое эго, он захлебывался, поэтому и противился в начале, пока не смирился. Ему не нужны были его эмоции, которые были необходимы от девушек, потому что он даже со своими сжиться не мог. Всё было понятно с самого начала, еще до казни: Мирэ сломан настолько, что может пошатнуть даже Хёнмина. И он пошатнул. В Хёнмине не было ничего от того человека, которого знала вся деревня. Он вернулся в точку перелома, только тогда его заставили стать подходящим, а сейчас от него ничего не требовали и не трогали. Мирэ было не важно улыбается Хёнмин или нет, хочет он проводить сейчас время вместе или нет, заинтересован он в нём или нет, Мирэ просто слушал и принимал, поэтому Хёнмин со временем всё больше переставал натягивать эмоции, потому что это было просто-напросто ни к чему. Хёнмин никогда не думал, что в один миг он может так отрезать себя от людей, которым позволял брать от себя всё, что им хотелось, и завидеть перед собой только одного-единственного человека, которому фактически ничего и не нужно было. Никогда не думал, что когда-то он будет с человеком не потому что им обоим так удобно. Как и не думал, что не всем нужна его вечная улыбка и попытки угодить. Вот так встречая сотни людей он знал, какую маску надеть, а Мирэ увидел его другое лицо: мерзкое, злое, безразличное; и остался. Никто, кроме лекаря Кима, не знал, что Хёнмин по пятам ходит за смертью. Никто этого не видел. Если подойти к любому жителю в деревне, он скажет, что Хёнмин самый жизнерадостный парень, который заботиться и любит людей, и Хёнмин был убежден, что это его единственный способ существовать. Никто не видел Хёнмина таким, каким увидел его Мирэ, и это бессознательно развязало Хёнмину руки, потому что Кан, увидев всё, не ушёл. Мирэ узнал, что Хёнмина не трогает ничего, и это не оттолкнуло его. Мирэ знал, что Хёнмин хотел умереть, и ни разу не попытавшись залезть в его голову, хранил это знание в себе. Он не пытался понять Хёнмина, не пытался учить жить, не пытался исправить просто потому, что он такой же. Он сам знает, что обучать ему нечему, и он не думает, что Хёнмин «неправильный». Хёнмин ещё не знает, но Мирэ такой же, как и он сам: Мирэ о причинах, а не о результатах. Мирэ слышит голос, а слушает между строк. Может поэтому Хёнмин так увяз: у него появилось больше времени смотреть, а не демонстрировать фальшь. Мирэ не самый красивый, не самый интересный и талантливый, нет, он является личным адом именно для Хёнмина из-за всего, что произошло, он — его новая картина и его подлинная история, под которыми подписывается Хёнмин. Он — его загадка, новые решения для которой Хёнмин подбирает каждый день. Он — центр его второй жизни, когда в первой Хёнмин пытался выдумать смысл и заставлял себя всячески работать на других, не получая никаких от этого эмоций.  Мирэ отдавал многое, не зная, что Хёнмин поставил на кон не меньше. Мирэ общался только с Хёнмином, не зная, что Хёнмин, в свою очередь, делал то же самое, прекратив фальшиво угождать людям. Он продолжал делать свою работу, но не в попытке расположить к себе всех, кто хочет быть рядом с ним, а в попытке исключительно вылечить. Он лечил, впервые искренне понимая зачем он это делает и ощущая как на самом деле нужно себя вести. Мирэ мажет по чужим губам, расплавляясь под парнем, чью спину изучил от и до своими ладонями. Ему спокойно с ним. Если раньше экспрессивность Хёнмина, его манеры и яркость смущали Мирэ, то сейчас он понимает, что если бы Хёнмин был другим, то они бы не смогли общаться. Хёнмин внешне блестящий, громкий, активный и настойчивый, Мирэ не такой. Он полная противоположность. Он тихий, бесформенный и бесстрастный. И в их случае эта контраст помогает Мирэ. Мирэ целует Хёнмина, на глазах которого с каждым разом он становился смелее и мужественнее. Он больше не был тем, кто содрогается, или, боясь, находится в слабой позиции. Мирэ был уравновешен и это привлекало Хёнмина. Хёнмин больше не думал о его сердцебиении, целуя его, и знал, что если внезапно приблизится Мирэ не отстранится в страхе. Мирэ начинал привыкать, и это успокаивало и Хёнмина. Хёнмин спустился к его шее и, оставляя на ней свои поцелуи, услышал тихое «аккуратно». Однажды Хёнмин оставил на бледной шее кровоподтек, чему явно не был рад Мирэ, потому что его тело стало картиной того, что между ними происходит.  Мирэ закинул голову, обливаясь краской и пытаясь дышать ровно, чтобы не показывать слабину, потому что, как выяснилось, Кан, в отличие от Хёнмина, очень чувствителен к прикосновениям, а это делает его более уязвимым в этом плане. Хёнмин целовал клеймо на его шее, раньше Мирэ этого также, как и многого, сторонился, но потом потерял в этом смысл. Хёнмин уже видел этот ожог, он знает, но не задает вопросов и не видит в нём уродство, смысл тогда прятать это клеймо? Мирэ, задыхаясь, абсолютно не понимает того, что с ним происходит, пусть и Хёнмин уже объяснял ему все процессы. Хёнмин — первый человек, с которым у Мирэ случился подобный контакт, поэтому он, сам того не осознавая, боится, но этот страх лишь увеличивает желание и любопытство. Хёнмин всё это чувствует и знает, что как бы он аккуратен не был, Мирэ не скоро перестанет так ярко реагировать.  Хёнмин всегда бережлив и контролирует весь процесс, он знает, когда прекратить и как себя повести, при всём этом он целует Мирэ, как не целовал никогда, отдаваясь процессу полностью, а не думая о том, что сделать завтра или что после этого пойдет наконец кормить Кармен и отдыхать. Он сам запрещает себе давить на Мирэ, ему нельзя стать грубым и более настойчивым, что было позволительно со всеми, с кем он был раньше, вот только раньше, когда ему позволялось многое, он не испытывал ничего, а сейчас, фактически ни разу не получая от Мирэ того, что ему нужно было всегда, он по-настоящему наслаждается поцелуями. Медленными, плавными, ожидаемыми. Он никогда резко не переступал границ, внимательно отслеживая чужое состояние и анализируя насколько Мирэ готов к, допустим, более раскрепощенному поцелую или насколько он позволяет прикоснуться к своей шее или другим местам губами. Каждый раз он безумно внимателен и Хёнмин не уверен, что сейчас пошло не так. Возможно он подумал, что ничего такого в его действии нет, возможно предположил, что Мирэ не будет против, возможно на нем сыграла очень яркая расположенность Мирэ, его раскрепощенность, его томное горячее дыхание и отчаянные объятия, а возможно собственное желание.  Он просто не думает, что что-то может пойти не так. Ведь вот Мирэ: Хёнмин чувствует его, чувствует его дыхание и мелкую дрожь, Мирэ отвечает на его поцелуи, сам тянется за ними, открывает шею, прижимает крепко, больше не стесняясь, как раньше. Хёнмин всегда обжигается, когда думает, что ничего не может пойти не так, потому что с Мирэ — может. Мирэ в домашнем костюме, который Хёнмин оставил для него, на нём не заправленная рубашка, и Мирэ и сам ни о чем не думает, когда Хёнмин проводит по его торсу рукой в поцелуе, а Хёнмин вопреки ожиданиям забирается под рубашку, касаясь его живота. Мирэ не успевает, даже сказать его имени, не то, что остановить. Мирэ чувствует это прикосновение, словно самое болезненное ранение, он распахивает в ужасе глаза, но не успевает оттолкнуть Хёнмина, так как он сам резко отстраняется. Хёнмин прерывает поцелуй и отдергивает руку, словно от пламени, шокировано глядя на Мирэ. Он не сразу находит в себе силы хоть что-то сказать, смотря на Кана и ища в его облике объяснения, но ничего он там не найдет. Он знает. — Что это?  И всё снова летит с высоченного склона вниз. Мирэ мучительно закидывает голову, упираясь руками в чужие плечи, лишь бы не встречаться с чужими глазами. Он раскусывает собственную губу до крови, понимая, как сильно облажался. — Мирэ… — Хёнмин понимает, но отрицает, сжимая свою ладонь. Кажется впервые глаза Хёнмин выглядят настолько эмоционально, вот только Мирэ на него не смотрит. В миг Кану становится противно от этого голоса и взгляда, словно его предали. И пусть это была и его вина, ведь он обещал держать всё под контролем, обещал не терять голову, но он правда не ожидал, что Хёнмин может поступить так, что есть такое негласное правило, толкающее людей прикасаться к обнаженной коже. Мирэ не знал, не думал, что это произойдет. — Ты… — Хёнмин борется с желаниями: либо вновь прикоснуться к животу, чтобы подтвердить всё, либо опустить свою руку в кипяток, чтобы с кожей снять это отвратительно ощущение шероховатости. Мирэ грубо сталкивает Хёнмина с себя, подрываясь на ноги, потому что это единственное, что он умеет делать в таких ситуациях, и чувствует, как к горлу подступает ком. Чхве никак не реагирует, не срывается как всегда за Мирэ, который с трясущимися руками ищет свои вещи. Он так и сидит, смотря на постель и пытаясь убедить себя, что он ошибся, но, черт подери, он же изо дня в день с этим сталкивается, он точно знает, что может так ощущаться на коже. Он тяжело прикрывает глаза, вспоминая некоторые ситуации, где при прикосновении к телу Мирэ, у него была странная реакция, которую Хёнмин привязывал к абсолютно другому, хотя этого ведь стоило, черт подери, ожидать. Он хочет ножами сточить это мерзкое ощущение на руке, чтобы стереть осознание, что всё намного, намного, намного хуже, чем он думал. И хуже в этой ситуации то, что Хёнмин чувствует себя отвратительно. Мирэ же хочется спрятаться, скрыть своё туловище руками, а не бежать, на что сил у него банально не хватит, и также, как и Хёнмин, он хочет выжечь это чертово прикосновение, но продолжает пытаться собрать вещи.  Хёнмин наконец поворачивается на него. Мирэ никогда не переодевался при Хёнмине и это было не только стеснение, это была необходимость. Как же сильно Хёнмин облажался.  В день, когда в первый раз поцеловал Мирэ. Хёнмин наконец бездумно подрывается, хватает Мирэ, останавливая и сразу обнимая.  — Стой, — у Хёнмина дрожит голос, но он не отпустит. — Я не хотел, Мирэ, — он дрожит. Впервые в их объятиях дрожит от осознания Хёнмин, потому что для него это ужасно. Он сжимает парня, который наоборот не противится, а реагирует безжизненно. — Прости меня, пожалуйста, прости, я не хотел, — Хёнмин зарывается ему в шею, прикрывая глаза и обманывая себя в том, что не хочет отпускать. Он ведь хочет, хочет забыть об этом, хочет не знать всего, не знать Мирэ. Он впервые хочет его отпустить в момент, когда Мирэ не сбегает.  Но Хёнмин знает, что никогда не простит себе этой трусости и слабости, поэтому даже звуча неискренне он не ослабляет объятие. — Я не хотел, Мирэ, — убеждает тихо он. — Ничего мне не объясняй, пожалуйста, давай забудем и ляжем спать. Мирэ в отчаянии давит на его грудь ладонями, чувствуя, как крошится, рассыпается на осколки на пол, теперь он полностью оголен, теперь ему не спрятаться. Никогда. Ни от себя, ни от Хёнмина. — Хён, — голос Мирэ трескается, он словно в прострации, не здесь, с Хёнмином, а там, где перед глазами только его тело. — Всё в порядке, ничего не произошло. Всё в порядке, — Хёнмин убеждает не только его. Он бы отшутился, сделал бы вид идиота, если бы не это противное чувство в груди, если бы рядом с ним был не Мирэ, а кто-угодно другой. — Я не хотел… — выдыхает он, не сдерживая этих слов, и чувствует от Мирэ не страх, который постоянно побуждает его сбегать, а душащую горечь, потому что когда кто-то знает, это становится реальностью, от которой больше не скрыться. Мирэ негде прятаться от этого. — Ты не должен был… — Я знаю, — прерывает Хёнмин, принимая тяжесть Мирэ, как свою собственную. Он понимает, что не должен был знать. — Идём, — он ведёт Мирэ к кровати, пока тот по пути разжимает пальцы, бросая вещи на пол, и обнимает его в постеле. Хёнмин пытается успокоить своё воспаленное сознание, чтобы отнестись ко всему правильнее, но через это объятие невидимыми нитками сердце Мирэ овивает сердце Хёнмина, сжимая его до тупой боли. Мирэ плохо. Мирэ плохо настолько, что с этим нереально справляться, и Хёнмин, сжимая глаза, задыхается в этой гари. Некоторая боль не имеет границ и куда легче сживаться с её последствиями такими, как гнев, жестокость, потерянность, недосып. Хёнмину было куда проще так, но сейчас несмотря на все противоречия и собственную окаменелость, он, не зная всех причин этого мучения, не отворачивается и делит с Мирэ на двоих тихо истекающее кровью сердце. Вот только даже когда проходит время, Хёнмин так и не может отнестись ко всему с холодной головой. И это сближение, это новое знание становится новой причиной для еще больших споров. Ведь знание ровно сближение, а сближение ровно ответственность за чувства другого. И если Хёнмин знает, значит он способен и даже должен влиять, потому что он не может закрывать глаза. Они пытались замять эту ситуацию, сделать вид, что ничего не произошло, или хотя бы что эта ситуация не отличается от других, но она отличается, и это понимание висит в воздухе каждый день. Каждый божий день. Хёнмин сидит за столом, не имея абсолютно никакого аппетита к приготовленной еде, но продолжает её в себя запихивать, чтобы Мирэ тоже ел. Он пустым взглядом смотрит в тарелку с овощами и рисом, не думая конкретно ни о чем, но думая в этот момент обо всем.  После того вечера они явно отдалились из-за недосказанности, Хёнмин не улыбался, не тянулся к Мирэ, не целовал его, даже засыпали они в холодных объятиях, потому что Хёнмин знал, а Мирэ знал, что он знает, и это портило абсолютно всё. Хёнмин больше не станет таблеткой от этого мира, он его часть. Хёнмин не раз с того дня хотел вновь извиниться, сказать, что он не хотел насильно создавать подобную ситуацию, но заранее знал, что эти его слова окажутся лишь тупиковыми. Он никогда раньше так сильно не хотел изменить атмосферу, при этом не имея не единой идеи, как это сделать, хотел отмотать время назад и не то чтобы не прикасаться к телу Мирэ, а пройти мимо в тот первый зимний день. Чувствовалось, как всё медленно рушиться, как Мирэ отдаляется, а Хёнмин теряет силы во всём разбираться. Для Хёнмина это тот самый момент, когда хочется, чтобы человек сам со всем справлялся, лишь бы самому не чувствовать всего этого. Вот только это всё банальная забота лишь о своем комфорте и желание уйти, когда они становятся душевно ещё ближе. — Ты не так всё понял, — уверенно начинает Мирэ, желая уже хоть что-то с этим сделать, и откладывает в сторону ложку: он не способен запихнуть в себя еду, когда в горле ком и сердце противно сжимается. Хёнмин предполагал, что мог понять не так, вот только: — Я понял всё правильно, — Хёнмин грубо преграждает попытку всё обратить в фальшь. — Я видел твоё письмо, Мирэ, — бездумно палиться в тарелку Хёнмин, не выражая ничего, кроме пустоты. Он чувствует на себе недоуменный и настороженный взгляд Мирэ, но свой не поднимает. — О чем ты?  — Когда ты запер меня в той комнате, — бесчувственно и спокойно продолжает Хёнмин. Он себя ведет так, потому что терять ему больше нечего: они и так катятся ко дну, уже плевать к чему приведет этот разговор. — Тебя запирали в ней тоже, верно? — Хёнмин знает больше, чем говорил всегда. Раньше он старался сделать вид, что на всё можно закрыть глаза, вот только на самом деле нельзя. — В одной из книг было письмо, видимо, ты забыл о нём. Я не мог понять неправильно, Мирэ, — он наконец поднимает глаза, глядя на замешавшегося парня исподлобья. — Я не пишу письма, — отрицает Мирэ с явной опаской. — Ты уверен? — топит его Хёнмин, не позволяя разыграть перед ним лживую историю, которая только беспоротно разрушит их взаимоотношения. — И что там было?  — Кажется, — задумчиво тянет Хёнмин, — твоё страдание. Мирэ прошибает молнией. Он не страдает. Он этого не заслуживает. — Ты ничего не знаешь! — Хёнмин почти вздрагивает, когда слышит, как Мирэ бросает ложку на стол, но никак не меняется в лице, словно он ужасно устал. Мирэ разозлился и, к своему сожалению, не смог сдержаться. — Вот именно. Если ты не заметил, то всё время я пытался узнать. Кана разбирает на куски, на его лице написано всё, что он испытывает, а Хёнмин в свою очередь не испытывает ничего. — Узнать что? — Берет себя в руки Мирэ, силясь не испортить всё, когда он, как никто другой, может это сделать. — Почему ты такой, — размеренно отвечает Чхве, наблюдая за эмоциями и телодвижениями Кана. Хёнмин знает этот взгляд уже наизусть: Мирэ уйдет. — Ты смеешься? — Непонимающе смотрит Мирэ. — Ты же знаешь всё, что я делал, как ты можешь… — Я видел. Мирэ застывает, все его эмоции улетучиваются, остается лишь страх, смешанный с удивлением. — Публичная казнь. Тебе было четырнадцать, кажется, — Хёнмин выкладывает все карты на стол.  Мирэ сейчас стошнит. От всего. От голоса Хёнмина. От этого дома. От их взглядов. От своей попытки быть другим с кем, кто не просто слышал на словах, кто видел всё, что он творил.  Он такой идиот. Хёнмин смотрел на него, видя перед собой убийцу и молчал, делал вид, что он ничего не знает, что не видит ничего дальше этого дома. Вот только он видел. И сейчас ударил Мирэ отравленным ножом, потому что Мирэ пытался быть другим, пытался создать иллюзию человека, а Хёнмин насмехался над этим, всегда зная, что ни черта с этого не выйдет. И сейчас он сидит перед Мирэ абсолютно равнодушно, словно не видит всего, что происходит с каждым его новым словом. — Зачем ты делал вид, что не знал?.. Зачем ты делал вид, что тебе плевать на то, кто я?! — Мирэ оголяет все эмоции, переставая держать лицо. — Зачем?.. — Потому что я знаю и мне плевать. С самого первого дня я не делал вид, что не знаю о тебе ничего. Мне плевать, Мирэ. Мне плевать на каждую каплю крови, которую ты пролил, — серьёзно говорит Хёнмин, не выдавая при этом никаких эмоции. От него сквозит лишь безразличие. У Мирэ болезненно сдавливает грудь. Он хочет потянуться руками к шее, чтобы вырвать из себя это душащее чувство. Всё куда хуже, чем он думал. Он же с самого начала убеждал себя, что ничего из этого не выйдет, что ничего не изменится, что он не изменится, тогда почему он до сих пор сидит? Почему не уходит, почему верит в этот разговор, слыша, как стены их иллюзорного мира рассыпаются? — Ты лекарь, — не верит Мирэ, заводя ту же песню. — Ты спасаешь тех людей, которых я калечу! — А ты король, ты в праве делать, что хочешь, разве нет? — парирует спокойно Хёнмин, впервые развивая эту мысль, при этом держа себя в руках. Он видит весь ужас, сломивший Мирэ, но они не могут вечно стоять на одной точке, раз уже и так ясно какую роль они играют друг для друга. — Почему ты постоянно указываешь на то, что ты жестоко казнил людей? Почему ты всегда упоминаешь это так, словно это не нормально для тебя? Это ведь нормально, — Хёнмин давит, пока Мирэ прожигает его взглядом, теряя умение дышать и явно неосознанно отрицая. И Хёнмин решается добить. — Не думаю, что предыдущий король когда-либо говорил о казни без гордости. Ты жалеешь о том, что ты делал, Мирэ, — у него учащается сердцебиение, но он не выдает своих настоящих эмоций. — Ты не хотел, — уверенно заключает он, наконец позволив себе заговорить. Мирэ истерично смеется ему в лицо, а Хёнмин с тяжестью прикрывает на это глаза. — Не хотел? Тот, кто не хотел делал бы это?! — почти безумно повышает голос Мирэ, на что Хёнмин без сомнений отвечает, ставя парня в ступор: — Делал бы. Он смотрит в глаза Мирэ, в которых видит всё больше красок.  — Ты ни черта не знаешь! — Поэтому ты режешь себя?!  Весь мир перед Мирэ замирает. Он потрясено смотрит на Хёнмина, переставая моргать и дышать. Этот вопрос разрезает его кожу, наживую вытаскивая все органы и превращая их в кашу под его ногами. — Потому что хотел такой жизни?! — Хёнмин срывается, чуть ли не переворачивая тарелку с едой. — Сними рубашку! Покажи, как ты счастлив! — Он выкрикивает, не выбирая слов и ломая весь свой план разговора, потому что ему самому всё это ярой болью в горле отдаёт, потому что он сам себе глотку разорвать хочет от того самообмана, что видит перед собой. Мирэ еле встает из-за стола, не справившись с криком и услышанными словами. Хёнмин подлетает, по традиции останавливает, хватая Кана за руку, и не по традиции вписывает его со всей дури в стену. Мирэ даже ударяется головой от неожиданного выпада. — Ты не уйдешь! — Хёнмин придавливает парня к стене, давя на его шею локтевой костью. Он уже жалеет о грубости, но он этого не покажет. Хёнмин впервые готов драться с ним, но уйти не позволит, не сегодня. — Я хочу знать, почему ты это делал, — Хёнмин смотрит преданно, только Кан этого не видит. Не видит, как Хёнмин осыпается вместе с ним. — Мирэ, ты не монстр для меня. Ты не хуже, чем каждый кого я встречал. — Я убийца! — Почему ты им стал?! — снова отбивает его слова Хёнмин. Мирэ сжимается от крика и молчит, словно ему страшно. — Хён… отпусти, — молит он, жмуря глаза и задыхаясь. — Почему ты им стал?! Зачем ты это делал?! — давит Хёнмин. — Хёнмин, мне плохо. — Почему ты начал убивать? — Хёнмин! — У Мирэ разрывается голова. — Почему?! — он сильнее давит на Мирэ, до боли вжимая его в стену. — Почему ты взял в руки оружие? Хёнмин видит, как Мирэ мысленно исчезает и оказывается далеко отсюда. Он непроизвольно вспоминает. Хёнмин больше ничего не говорит, потому что он видит, что Мирэ реагирует. Глаза Мирэ зажмурены, Хёнмин долго смотрит на него, хмуря брови, прежде чем увидеть, как на ресницах Мирэ собираются слезы, он больше не чувствует Хёнмина, он чувствует другое. Он помнит.  — Отпусти! — вдруг бьется Мирэ, потому что ломается. Хочет сбежать от воспоминаний. — Отвечай! — Хватит! — Мирэ срывается на крик и пытается оттолкнуть его, чтобы сбежать, забыть. — Почему, Мирэ? — Мне было семь! — кричит Кан, пытаясь вырваться из рук. — Я не хотел! Я не хотел! Я не хотел! — Он понимает, что не сбежит, и начинает плакать, задыхаясь и неистово дрожа, потому что его вмиг окутывают воспоминание, которое он прятал столько лет. — Я ничего… я.. — он начинает рыдать, опустив голову на плечо Хёнмина. — Я ничего не понимал, я не мог… я не мог… — он всхлипывает, не в силах выразить мысль. — Он… мы… мы играли, мы просто играли, я… Я… — он не может назвать имя, чертово имя. — Я не хотел, я не хотел этого, я даже не понимал, я только слышал…. — Мирэ так сильно дрожит, он всё помнит, но… почему он это сделал, если не хотел? Он… он не помнит, но… — я только понимал, что ему больно. Я хотел, чтобы было больно мне. У Хёнмина рвется сердце. — Как ты мог это сделать, если не хотел? В семь лет, Мирэ, как? — переступая через собственные эмоции, продолжает Хёнмин. — Я не знаю! Я не знаю, не знаю! Я не знаю, почему я это сделал! — Вспоминай, — настаивает Хёнмин, крепко держа его. — Ты сделал это случайно? — Нет… — Мирэ не открывает глаз. Он вспоминает фигуру. Смех. Далеко. Очень, очень далеко. — Как ребенок мог сделать это? Ты был ребенком. Кто дал тебе оружие? Как это произошло, если ты не хотел? Мирэ закрывает лицо руками, дрожа и стеная, Хёнмин позволяет ему всё вытащить, и сам сжимает до бликов глаза, слыша эти звуки рядом с собой. Ему приходится выступать в роли голоса в голове, и это не та роль, на которую он был эмоционально готов. — Говори со мной. Что ты помнишь? — Прости Хёнмин, когда Мирэ затихает. Мирэ отвечает не сразу, только когда на миг успокаивается. — Я помню кровь, я помню крики, он был крохотным, он был… — Мирэ вновь начинает задыхаться, — Он был… я.. — Кем он был? — Мы играли. Он улыбался. И я… — Ты дорожил им? Он был твоим другом? Мирэ затихает. — Мирэ, где был твой отец? — не сдерживается Хёнмин. И как только он говорит это, Мирэ сжимается, словно неосознанно желает спрятаться. — Я рядом, тихо, — Хёнмин наконец обнимает его, — твоего отца здесь нет, — напоминает Чхве. — Его здесь нет. Здесь только я. Только я, — по слогам повторяет Хёнмин. Мирэ сдавливает голову дрожащими руками. — Ты тоже был ребенком. Как и он. Ты был точно таким же крохотным ребенком, — Хёнмин заставляет вытащить эту травму. Мирэ вспоминает, но он не способен с этим справиться. Он видит картину со стороны. Он слышит не один крик.  // Пожалуйста! Пожалуйста! Нет! Хватит! Пожалуйста! Отпусти! Хватит! Нет! //  Они кричали в унисон. Мирэ жмурил глаза. Он отворачивался. Нож падал. Он вырывался. Он кричал. Ему заламывали руки. Он бился головой о чьи-то ноги. Вдруг Мирэ неожиданно расслабляется, теряя силы, и закидывает голову назад. Из его ушей словно стекает кровь. Хёнмин держит его руками и только от этого парень не валиться на пол.  — Иди ко мне, — шепчет Хёнмин и, прижимая его, идет к бутылке, стоящей на полу. Он спускается на пол с Мирэ, открывает. — Выпей, — он прислоняет к его губам горлышко и не с первого раза заставляет выпить. — Смотри на меня, — Хёнмин кладет свои руки на его щеки, не замечая, как они дрожат. — Смотри на меня, Мирэ, смотри на меня, пожалуйста, — он наклоняется к нему и щекой прикасается к его щеке, водит губами по его бледному лицу и что-то бесконечно говорит ему. — Я рядом, слышишь, я тут, больше никого нет. Только я и ты, — он говорит с ним, но не получает никакой отдачи, если он его отпустит, Мирэ упадет плашмя. И от этого страх в Хёнмине растет. Не всё нужно воротить, Хёнмин же говорил сам себе об этом. Как бы его не сломать… — Мирэ… — он растеряно рассматривает его безжизненное лицо. — Всё в порядке, смотри мы дома, на твердом деревянном полу, — он его рукой управляет, заставляет коснуться пола, — смотри, я рядом, — он водит его рукой по своим бедрам, животу, поднимает руку к сердцу, — у меня есть сердце, оно бьется в унисон с твоим, — он держит его руку на своей груди долго, чтобы тот почувствовал сердцебиение. — Ты чувствуешь мое дыхание на своей коже, — он приближается к его щеке, горячо дыша у нее, спускается к его чувствительной шее, — ты чувствуешь боль, — он легко кусает, продолжая дышать на его кожу, — ты чувствуешь тепло, — он прижимается губами к его шее, — ты чувствуешь меня, — он поднимает свою руку к его шее, пальцами водя по ней, он пытается привести его в чувства, — ты видишь меня, — он спустя ещё много слов и попыток наконец ловит на себе туманный и расфокусированный взгляд Мирэ, — ты чувствуешь меня, я рядом с тобой. Я с тобой, — он смотрит в его глаза, держа его голову за щеки. — Я всегда рядом с тобой, я хочу быть с тобой, — он продолжает водить по его телу, — ты чувствуешь меня, тепло моего тела, ты чувствуешь мои прикосновения, — внушает Хёнмин и целует его в губы, не получая реакции и сам теряя силы, но он продолжает шептать в губы и оставлять на них поцелуи, — ты чувствуешь меня, только меня, больше нет никого, ты только со мной, — он целует его и получает вялый ответ. Мирэ прикрывает глаза и отвечает на один из множества поцелуев. — Ты чувствуешь меня, ты чувствуешь мои губы, ты чувствуешь, что я буду рядом, ты чувствуешь меня, — он хватает его губы своими, Мирэ отвечает, начиная слышать его и блекло понимать кто с ним разговаривает, — ты… — Мирэ сам тянется за поцелуем с закрытыми глазами, и Хёнмин замолкает, со всей нежностью целуя его в ответ. Мирэ мажет по его губам, рвано урывая кислород и поцелуи. Он медленно целует Хёнмина, чувствуя каждый миллиметр его губ, он чувствует их размер, зубами аккуратно проверяет их мягкость и концентрируется только на них. Он целует медленно, изучающе, для него не существует ничего, кроме губ, которые он исследует своими, воображая их форму и изучая языком их вкус и неровности. Он чувствует зарывающиеся пальцы в его волосы, мимолетно отвлекаясь на них, он чувствует мурашки от второй руки на его шее, от того, что поцелуй становится чувственнее и ярче, от того, что тот, кто его целует, начинает напирать, сжимая его в своих руках крепче, и он отвечает тем же, хотя на самом деле хочет расслабиться и оставить всё на человеке, который держит его, передавая тепло через кончики пальцев. Мирэ вдруг прерывает поцелуй, закидывая голову и открывая шею. Позволяет чужим губам коснуться её, оставлять на нее мокрые поцелуи и вызывающие мурашки легкие укусы. Он не замечает своих слёз и влажных щёк, Мирэ расслабляется в чужих руках, забывая обо всем мире, его психика выбрасывает из головы всё, что из него вытащили. Для него нет ни имен, ни прошлого, ни историй, для него существует только два тела на этом твердом полу. Мирэ томно дышит, отдаваясь ощущениям, позволяет уложить себя на пол, сам поднимает свои руки и зарывается в чужие длинные волосы, ища в них спасение, пока его шею и скулы выцеловывают, поднимаются к ушам, оставляя на них сначала целомудренные поцелуи, а потом более грязные, заставляющие сжаться и пытаться отвернуться, но при этом же заставляющие вжать в себя парня крепче. У Мирэ с губ слетает томный выдох, он тяжело дышит, Хёнмин чувствует его всем своим телом, и, не выдерживая, возвращается к мягким изодранным губам, терзая их сильнее, сам на короткое мгновение забывает обо всём. Он позволяет парню под собой залезть под свою рубашку пальцами и сжать теплую кожу. Мирэ задыхается в поцелуе, но прижимает Хёнмина сильнее, потому что больше ничего не существует, больше ему не за что держаться. Он хочет вжаться в его грудь своим телом, почувствовать его полностью, он хочет большего, но он не знает, чего он хочет, а Хёнмин знает, он спускается к шее поцелуями, слышит тихое «я не могу», понимает, почему Мирэ не может и ужасно хочет развязать свои руки и позволить парню отпустить себя. Мирэ возвращает Хёнмина к своим губам, сам не замечает, как прижимается к нему, как трется о него, и стонет в поцелуй. Хёнмин сдерживается, поцелуями вновь спускается к скулам, целует шею, а когда слышит томное с рванным стоном «Хён», ведет рукой по животу Мирэ, опуская её на его пах. Плевать, что он вновь не получил согласия, Кан сейчас сломается под ним, сам не понимая, чего он хочет, и не поймет он, Хёнмин покусывает его скулы, сжимает его в руке и, не осмелев залезть под одежду, водит по нему, гладит и слышит, как Мирэ крошит, чувствует, как он сжимается сильнее. Хёнмин пытается его заземлить, отвечь от того, чего больше не существует и что больше не исправить. У них, как и у всех, есть только сейчас, и только физическое чувство даёт это четко осознать. Хёнмин ловит губами его тяжелые выдохи, продолжая ласкать его, и, почувствовав состояние Мирэ, ускоряется, ловит губами его стон и сжимает в своих руках. Мирэ закидывает голову, тяжело дыша, а Хенмин не спешит убирать руку, он только со временем проводит по раскаленному животу рукой, оставляя пару поцелуев на шее и скулах. Мирэ глаз не открывает, продолжает сжимать пальцы на спине Хёнмина. Чхве наконец отстраняется от него, берет его на руки и несёт в спальню, пока парень утыкается в его шею, медленно выравнивая дыхание, и полностью расслабляется в чужих руках. Хёнмин аккуратно укладывает Мирэ на кровать, позволяя ему даже не открывать глаз, сразу ложится рядом и крепко обнимает. Мирэ всем телом прижимается к нему, обволакивая парня. Хёнмин снова позволяет ему уснуть без всех этих веревок и на боку, как и любит спать Мирэ, и, целуя в макушку, больше не отпускает. Он же потом сам свое сердце после увиденного подлатает. Сам залижет раны, сам себе всё объяснит и примет. Медленно в его голову приходит осознание и обрывки их разговора, и Хёнмин слышит с каким звуком трещит его деревянное сердце, как от него отходят части и обломками вонзаются в другие органы. Он прикрывает глаза, слушая чужое дыхание и ощущая, как спокойно вздымаются плечи парня при каждом вздохе и думает о том, какой же Мирэ всё-таки беззащитный ребенок, как много в этом теле истинных боли и страха. И уже практически засыпая он вдруг слышит шепот внутреннего ребенка Мирэ. Тот только-только с опаской поднимает глаза, оглядывая обстановку вокруг, и Хёнмин его видит, он чувствует его своим сердцем, видит, как малыш сидит на полу в уголке чужого сердца, владельца которого он прижимает к себе и ни за что не отпускает. Ребенок боится, но глаз не отводит, смотрит в чужие и не видит в них отвращения, страха и жестокости, не слышит смеха или приказа. Смотрящий на него человек только молчит, и ребенок вдруг оглядывается по сторонам, чувствуя, как по холодным стенкам сердца расплывается отдаленно осязаемое тепло. Там, где сидит ребенок, всегда холодно, поэтому он изумляется и ослабляет хватку своих коленей, не веря в это еле-еле впервые доносящееся до него тепло. Он снова смотрит на человека, не сводящего с него взгляда и понимает, что это тепло исходит от него. Он завороженно смотрит в его глаза, ничего не говоря, хлопает густыми ресничками и не замечает, как прекращает дрожать. Он только смотрит и смотрит, молчит, изучает, а сам хочет ухватить побольше тепла, которое ощущается всё ярче. Он поджимает пальчики на ногах, и теребит руки, не понимая как реагировать на это чувство, но явно расслабляется. Поднимая глазки вновь, мальчик уже не встречается с чужими, но тепло никуда не уходит и он почему-то не боится, что оно уйдет. Он как ребёнок убежден, что, если что-то пришло, то уже не уйдет. Он наивно играется с пальцами на руках, ступнёй одной ноги водит по другой и, чувствуя тепло уже совсем хорошо, еле заметно по-детски скромно улыбается, смотрит вниз и натягивает на запястья замызганную рубашку. У него на лице многое написано, а телом он передает свой трепет и сдерживаемые спокойствие и радость. На утро Мирэ забудет этот вечер, и Хёнмин с самого пробуждения будет его аккуратно и грамотно отводить от вчерашнего разговора, отвлекая всем, чем можно, но не натянуто, а естественно. Он ведет себя, как всегда, и шутит, как всегда, словно ничего не случилось, но Хёнмин всё помнит и знает, что это только начало. Возможно, когда Мирэ будет что-то вспоминать, он подумает, что это ему приснилось, и Хёнмин подыграет, потому что если его психика стерла, значит пока лучше это не трогать, а жить, как они живут обычно. Но Хёнмин этого не забудет и не сотрет, он станет только внимательнее и нежнее, попрощавшись со всеми позывами сбежать. Мирэ останется на весь день, проведя его довольно спокойно и открыто по отношению к Хёнмину, хоть и довольно вяло. Они вместе будут рисовать, Хёнмин будет рассказывать про медицину и про свой опыт, а Мирэ будет внимательно его слушать, позволяя держать себя за руки и обнимать. Мирэ будет смотреть на Хёнмина открыто, по-детски искренне, со всей внимательностью, а Хёнмин эту искренность будет ловить, запоминая каждую реакцию и каждое слово, чтобы суметь вести себя более грамотно по отношению к Мирэ. Хёнмин будет знать, что это лишь затишье перед чередой крушительнных бурь, в которых они оба могут захлебнуться, не справившись, если окажутся слабее. Это было первая ночь, когда Хёнмин не проснулся от кошмаров Мирэ, но всё будет только тяжелее, потому что Хёнмин знает, что Мирэ всё ещё продолжает резать себя.