Цветение душ

Боль.  Мы рождаемся и знакомимся с ней сразу же. Она улыбается нам, приходя с самыми первыми вздохами. Сначала мы знакомимся с её грубыми руками, мы ещё не знаем, что куда опаснее её глаза. Мы чувствуем боль физически, по-началу мы не осознаем, что это не всё. Мы плачем, когда режутся зубы, мы кричим, когда ударяемся головой, мы зовём кого-то, когда упали. Но почему мы плачем, когда взрослый человек, который является нашей опорой, отошёл? Мы плохо понимаем грубые слова, плохо понимаем холод от того, кто с тобой всегда, плохо понимаем, что щемит в груди, когда мы вдруг остаемся одни.   Рождаясь, мы верим в этот мир. Мы не ждём от него уколов и ран, а если и ждём, то убеждены, что их потом залечат те, кто нас любит. Мы ждём тепла и света. Мы ждем улыбок, объятий и забавы. Нас стараются предупредить, но мы ещё долго не увидим ту, что сидим у нашей кровати с рождения, пусть она и постоянно упоминает о себе. Только душевная боль сама по себе ничего не делает. Она источник, она лишь средство, колодец, из которого черпают. Черпают люди. Со временем мы осознаем, что больно будет всегда. Разбитая коленка перерастет в разбитую душу, улыбка станет не обыденностью, а ценностью, глаза будут искать подвох прежде, чем доверится и успокоиться. А однажды мы доходим до того момента, когда в отчаянии понимаем, что стерпели бы и боли в животе, и режущийся зуб, и разбитые в кровь коленки, только всего остального не надо. Лишь бы мир был красочным, любящим, но он таким больше не будет. Мы так и будем сидеть с зажившими коленками, смотря, как родители ругаются, как люди злятся, а ненависть растет. Нас будут грубо толкать, потому что мы не там стоим, на нас посмотрят с презрением, потому что мы слишком шумные, нас будут оскорблять, потому что мы другие. И солнце растворится в вечном дожде. Тогда мы принимаем, что всё не так. Тепло - это лишь мгновение, улыбки и смех - это лишь мгновение, счастье - это всего лишь мгновение. Мы не пришли жить с улыбкой, мы пришли стремиться к ней. Мы пришли бороться за неё. Мы пришли жить, и это не значит исключительно радоваться. Мы пришли стремиться. Каждый день: стремиться. Только, даже если бы нас предупредили, если бы нам дали океан силы, никто не готов к такому количеству боли и мрака, когда даже те, кого мы считаем своим домом, сердцем и жизнью заставляют нас задыхаться от слёз. Нет никакого беззаботного детства, есть время, когда мы не осознаем всего, что происходит, когда у нас практически нет ответственности, даже за нашу собственную жизнь. Люди ломаются, потому что с каждым годом, когда боль приходит, она всё грубее ломает кости, она достает всё больше того, с чем мы уже справились, она опять и опять рассказывает о каждом своём разрушительном выходе на сцену. Боль помнит всё и она любит напоминать. Боль никогда не забывается, она только меняется. Она меняет формулировку у мысли, она выделяет крайнее событие, она отсеивает совсем ненужные ей воспоминания, которые больше не приносят ей эмоций, но она не забывается. Она есть всегда. И когда она приходит, она убивает. Вот только боль способна лишь на временное убийство. Она не способна на крайность. Ей не дали такой силы, а может она сама не хотела её получить. Перед уходом боль обязательно воскресит сознание, видоизменив душу. Никто не может изменить нашего мира, никто не в силах этого сделать, но каждый в силах стараться окрасить свою реальность в яркие краски. У боли тактика неприятная, но другой у неё нет, она считает, что чтобы сделать человека счастливым нужно заставить его страдать, а потом вернуть всё как было. Человек сам найдёт свет и красоту, главное дать ему снова сделать вдох. Человек невообразим, потому что на самом деле после любой, абсолютно любой темной и губительной ночи, он разлепит глаза и окровавленными руками будет рыскать на холодном полу, чтобы найти на нём хотя бы один хоть засыхающий цветок. Он в нём увидит жизнь, он увидит в нём счастье, увидит в нём мгновение и любовь. И через его заплывшие глаза, через невыносимую боль в ногах и руках, через тяжесть в разорванных легких он поднимет этот цветок и блекло улыбнется, потому что пока он дышит — он будет искать эти цветы. Он оклемается и встает, он увидит звёзды, которые заткнут дыры в его легких и дадут сделать безболезненный вдох, он услышит птиц, которые своим пением заберут его боль, он вспомнит об утрате, увидев в её картинах причину продолжать. Он расправит разодранные крылья и, пронеся в руках цветок через сады призрачной красоты, он дойдет до места, где решит оставить этот вечно вянувший цветок. Он оставит его, зная, что однажды здесь может упасть другой, который после града из лезвий, будет рыскать дрожащими руками в поисках счастья. Счастье — не постоянное состояние души, счастье — это надежда, счастье — это наивность, счастье — это способность превратить воспоминания о своей боли, преследующей с самого рождения, в цветы. Человек, оставляющий после себя цветы, — человек. Он никогда не разорвет их, несмотря на их безжизненность и неприглядность, он не растопчет их в злобе, восприняв их за подачку после ада, он не пройдет мимо, считая, что они не достойны внимания. После боли он узнает, что красота во внимании, красота в заботе и любви. Он с разбитыми ногами пойдет искать счастье, но боли не позволит стать страданием, он не умножит её, неся в руках иглы, вместо цветов, потому что тогда он предаст себя: того, кто выл от боли, того, кто молил о помощи. Он предаст себя, если позволит кому-то остаться без цветка, потому что когда-то ему самому нужен был этот цветок. Он отнесется к своему страданию с пренебрежением, если обесценит боль другого, он сам не обнимет себя, корчащегося в слезах от боли, он разозлится на свою реакцию на боль и тогда он проиграет. Но человек не проигрывает. Он преодолевает.  И вместо того, чтобы гнить с теми, кто момент боли изуродовал и погиб в нём, как личность, он пойдет раздавать цветы. Однажды любое мгновение боли оставит после себя на земле цветок, и поэтому однажды человек сможет встать и понести цветы в своих уставших руках. Однажды человек справится.

********

Хёнмин стоит над Мирэ в легких одеждах, как стоит уже далеко не в первый раз. Скоро на дворе наступит весна, она окрасит мир в разные цвета, прогоняя серость. Она своими воскрешающими росточками подарит тепло и свежесть, она заставит почувствовать жизнь вокруг, даже если в смотрящем её нет. По правде говоря весна довольно груба. В её манере растолкать грусть и апатию, запихнув в их рты пучки желтых одуванчиков, облить бездеятельность речной водой, стукнув ей по щекам своими зелёными яркими ладонями, и по пути плюнуть в лицо холодному туману, резво побежав делать свои весенние дела. Каждый сезон года по-своему груб, пока улыбчиво забирает свою эстафетную палочку.    На улице уже нет снега, а зимний холод сменился межсезонной свежестью. Скоро они встретят весну. Хёнмин смотрит, как Мирэ гладит поевшего с миски довольного кота. Хёнмин уже привык к сходкам котов у своего дома, потому что Кан собственноручно и практически не спрашивая проложил им путь к дому лекаря.  Вот сейчас Кан отчаянно пытается добиться внимания серого кота, который вертит хвостом и избегает ласки, пока Хёнмин закатывает глаза на выходки кота. Хёнмину этот комок шерсти сразу не понравился. Он выглядит не жалко, нет, он выглядит как тот, кто ждет целый мир на блюдечке у своих лап. И к его удаче Мирэ выглядит, как тот, кто ему этот мир принесет. Прошёл ещё один их совместный месяц и Мирэ с Хёнмином до сих пор не то, что не спрыгнули с обрыва, они даже не перегрызли друг другу глотки. Такие вот у них поразительные достижения месяца. Хёнмин всегда смотрит на картину перед ним сначала безучастно, но потом его взгляд непроизвольно смягчается: так происходит всегда после того, как он скидывает маску ворчливого и бесчувственного деда, так происходит всегда, когда он заземляется. Большинство ситуаций Хёнмин встречает с отрешением и равнодушием, а потом, наблюдая за реакцией Мирэ на всё вокруг, начинает мысленно возвращаться к его новой реальности. — Ты всегда так относился к животным? — Хёнмин, стоя со скрещенными на груди руками, наконец напоминает Мирэ о своем существовании и отрывает его внимание от серого наглого кота. Мирэ слегка пугается от неожиданного голоса, а потом расслабляет лицо, повторяя в своей голове заданный вопрос. Он долго молчит, потому что за ответом стоят и его связанные с рождения руки и его вина за собственное бессилие. — Нет. Рядом с Хёнмином Мирэ очень многое вспоминает, и хоть его первой реакцией является разрывающаяся голова, когда это проходит он снова и снова возвращается к новым мыслям. Это выработано уже в привычку. Он так и не научился сбегать, поэтому ему приходится справляться с отрицаем, ненавистью к себе и чувством ничтожности, анализируя то, что происходило в его жизни. Кан задумчиво смотрит на худого и очень гордого кота. — Во дворце было не так много животных, но они были, — почему-то решает продолжить ответ Мирэ. — Иногда бегали коты, не ясно как пробравшиеся, но в основном это были мелкие животные, — Мирэ на время замолкает, а потом тянется рукой к коту. — Я всегда проходил мимо. Всегда.  Он вспоминает множество котов, мяукающих и просящих о еде, пока он безразлично проходил в его компании. — Ты не хотел проходить? — Конечно не хотел, — как само собой разумеющееся отвечает Кан. Спроси его — он опишет каждое животное, которое прошёл мимо. — Я не мог этого делать. — Почему? Мирэ замирает. Он прикрывает глаза, заставляя себя признаться. Он много раз мысленно возвращался к этому месту в своей душе, но кроме душащего чувства ничего там не находил.  Мирэ никогда не интересовали причины, он смотрел только на поступки, которые принять не мог и это выливалось во всё, что сейчас с ним происходит. Хёнмина же интересует не действия, а причины. — Они стали бы слабым местом. Хёнмин теряет ход своих мыслей, приподнимая брови. Если бы Мирэ проявил внимание к животным, они бы страдали. Вот и вся правда. Хёнмин бы хотел сейчас увидеть лицо Мирэ. — Всё, что я мог, — это смотреть издалека, и оставлять еду ночью в дальних местах дворца. Но… — взгляд Мирэ совсем мутнеет, — несмотря на то, что я не мог быть для них безопастным местом, они в свою очередь являлись всем, что у меня было. Мирэ, кажется, было двенадцать, когда он сидел у реки. В ту ночь он пытал и убил двоих людей. Сонван* тогда с улыбкой похвалил мальчика, у которого вместо лица была заставшая маска с пустыми дырами вместо глаз.  «Ты прекрасно справился. Молодец».

[*Сонван в переводе

с корейского языка —

«предыдущий король».]

Мирэ не помнит, как вышел из тронного зала и направился в неизвестном направлении, оказавшись у реки. Всё, что он помнит, это как сидя на корточках глубокой ночью, он вдруг увидел маленького котёнка, который аккуратно подходил к нему. Мирэ тогда бездумно протянул к нему руку, смотря на крохотное животное, как на яркое теплое солнце, а потом увидел под светом яркой луны на своих руках засохшую кровь. Он весь был в крови. Он так и не коснулся того кота. Подорвался на ноги, испугав животное, и, проглотив ком в горле, убежал в свой ад. Мирэ сказал, что животные — все, что у него было. Но это не то, чего он был достоин. — Ты не жесток. Мирэ уже не смотрит на кота, он больше ничего не видит. Он кривит лицо, слыша голос Хёнмина. — Тем, кто наслаждается чужой болью, всё равно над кем издеваться. Ты же оберегал тех, кого мог. Мирэ разрывает глотку от этого яркого воспоминания. Оно одно из немногого, что он помнит из своего детства, и это воспоминание может описать всю его судьбу и объяснить почему он так часто сбегает от Хёнмина. — Говори со мной, — Хёнмин подходит ближе и присаживается рядом, касаясь плеча Мирэ. Мирэ бы гадко усмехнулся, если бы был в силах, но он уже давно не в силах переубеждать Хёнмина и кричать о том, какой он монстр, и что он сам во всем виноват. На каждый отпор у Хёнмина есть десять своих доводов, а Мирэ не хочет их сейчас слушать. Он просто давит в себе порыв злости. — Я не верю в то, что говорю тебе, — тяжело выдыхает Кан, не понимая почему прикосновение Хёнмина ему неприятно. — Это звучит, как ложь, как выдумка, как то, что не могло быть.  — Не верь. Я буду верить этим словам вместо тебя. Только не прекращай говорить. Мирэ сжимается, совсем как уставший испуганный ребенок. Дело только в том, что Мирэ не может принять то, что он никогда не был тем, кем его хотели видеть. И из-за этого в его голове диссонанс. Он всегда убеждал себя словами другого человека, но сейчас когда над ним нет этого давления и рядом человек, который заставляет его рыться в голове, он видит того, кого похоронить так и не смог. Мирэ всю жизнь был уверен, что он всё контролировал и не был ничьей жертвой. Вот только он был всего лишь ребёнком. — Неужели, если я начну рассказывать что-то, ты правда поверишь мне, когда я сам своим мыслям не верю? Неужели ты будешь слушать меня? — Мирэ поворачивается на Хёнмина, встречаясь с взглядом, в котором Мирэ видит не то, что способен объяснить, и не то, что Хёнмин бы смог объяснить ему. Этот взгляд нечитаемый, он заставляет замереть, но не от страха. В тех карих глазах пляшут самые обогревающие огни, сладкие чаи и крепкие объятия. Они ощущаются, как спокойствие, как дом, которого у Мирэ никогда не было, но он о нём читал. Он читал об этом. О таких глазах уже кажется писали сотни людей. Но почему он таких глаз не замечал раньше? — Мне незачем верить кому-то, кроме тебя. Только твоя правда меня интересует. — Даже если это ложь? — Всё, что ты скажешь, будет для меня правдой. Мне всё равно как было всё для других. Только ты меня интересуешь. Мирэ долго смотрит в глаза Хёнмина, пытаясь воспринять его слова и понять: неужели у Хёнмина может быть такой взгляд? На Мирэ мог смотреть так кто-угодно: девушка, желающая власти, чиновник, желающий снисходительности, любопытствующий человек, желающий влезть в чужую голову. Кто-угодно, но смотрит на него так Хёнмин. И Хёнмин смотрит так всегда, только Мирэ всегда отводил свой взгляд и сводил всё на «нет». Мирэ внимательно слушает каждое слово, произнесенное Хёнмином, но сейчас он заметил насколько этого мало. Хёнмин многое говорил, порой он выглядит усталым и незаинтересованным, но сколько таких взглядов он уже подарил? Сколько раз смотрел так, что Мирэ превращался в наивного ребенка, ведомого неназванным доверием? Чем дольше он думает о том, сколько же раз Хёнмин смотрел на него так, тем больше в нем растет тяжесть в груди, потому что такими глазами на таких, как он, не смотрят. Кан каждую секунду жизни пытается убедить себя в том, что он может находится здесь, но при виде Хёнмина его «может» разбивается вдребезги, потому что этих действий со стороны Хёнмина заслуживают лучшие люди. Но вот он смотрит в эти глаза и не смеет уйти. Возможно он понимает больше, чем способен осознать, возможно есть причина, которую он не может сформулировать, но он чувствует словно он знает что-то о Хёнмине. То, чего не знает ни он сам, ни кто-либо другой. Может Мирэ обманывается, но сейчас он уверен, что что-то видит, и это каждый раз заставляет его остаться. — Говорить… — Говори о чём-угодно. О том, о чём ты думаешь, когда молчишь. — Я тебя не заслуживаю. Хёнмин усмехается, отводя взгляд. — Не воспринимай меня всерьез. Я уйду как только мне станет скучно.  — Кого ты пытаешься в этом убедить? — неожиданно спрашивает Мирэ, не успев подумать и вложить в этот вопрос какой-либо смысл или недоверие. Хёнмин не раз это говорил ему, и по-началу эти слова не вызывали в Мирэ никакой реакции, но с каждым разом они звучат всё более неподходяще и странно. Словно Хёнмин, несмотря на всё, что между ними, хочет, чтобы они были правдой, но если ты хочешь, чтобы что-то было правдой, значит правда в другом. Мирэ понятия не имеет в чём она может быть, поэтому и задал этот вопрос. Хёнмин натянуто и лживо улыбается в лицо Мирэ и оставляет его ненужный вопрос без ответа. — Ты правда думаешь, что меня нужно заслуживать, принцесса? — Чхве переводит взгляд перед собой и, перемещая руку в воздухе, и наблюдает за реакцией кота. Он не питает к животным теплых чувств. Ещё бы. Будто он питает теплые чувства к чему-либо другому. — Хён… — отрешенно бросает Кан, не понимая, что внутренне он возмущен тем, что Хёнмин хочет, чтобы он это повторял. Чтобы Мирэ повторял насколько они разные, чтобы повторял где Хёнмин, а где он, чтобы повторял что несёт миру Хёнмин, а что несет он. Хёнмин звонко усмехается.  — Заслужить, — Хёнмин смакует это слово, думая о том, что всё его видение Мирэ полностью противоречит не только видению самого Кана, но и видению всех людей. — Интересно каким бы ты стал, если бы не всё, что с тобой происходило. Возможно Мирэ стал бы лекарем для животных или артистом, может быть он был бы конюхом или художником. Может быть он писал бы эссе или помогал людям в тяжелой работе, а потом бы приходил к семье и отдавал бы им всё, что заработал. Кажется у Мирэ могло быть много путей, если бы однажды его путь не наткнулся на оружие. Хёнмину жаль. Не как другим людям, ему изуродованно жаль. И он презирает это чувство, потому что ему не жаль никого. Он терпеть не может людей, он не питает к ним тепла и не оправдывает их, а в Мирэ он копается. Разбирает его по частям и всё равно не видит там того, что видел в других людях. И Хёнмин почти убежден, что это всё огромный обман его собственного разума, что на самом деле Мирэ такой, какой он есть. Он тот, кто повел парня на виселицу за поцелуй, он тот, кто жестоко избивает и пытает, он тот, кто смотрит на казни, попивая вино. Мирэ не святой, он дьявол, но Хёнмин не видит в нём жестокости. Он видит только разбитость и отсутствие выбора. — Дети единственные, кто действительно не заслуживал всей этой боли, — Хёнмин засматривается на кота, его голос звучит низко и задумчиво. — Дети единственные, кто действительно не заслуживал всей этой боли. Он повторяется и он истинно верит в эти слова. Они проходятся по его внутренним мозолям, они выбиваются сквозь его перемолотые кости, они цепляют его онемевшие органы.  Дети единственные. Хёнмин прикрывает глаза, сжимая челюсти. Он чувствует, как внутри всё сжимает в мелкий шар, грозящий взорваться. И вдруг перед его глазами тот холод, те руки, то бессилие и те глаза… Хёнмин распахивает глаза, делая глубокий вдох. Он тяжело дышит, глядя перед собой, и не понимает, что произошло. За всё время он впервые так теряется, Мирэ смотрит на него и забывает о себе, он пугается, когда видит Хёнмина таким, но Хёнмин быстро берёт себя под контроль и, зарываясь в волосы, вдруг продолжает: — Ты не понимаешь, — будто не своим голосом говорит Хёнмин. — Ты винишь себя за смерти, потому что убивал не ты. Ты говоришь, что не заслуживаешь меня, но ты не понимаешь, что такое безразличие, как моё, порождает жестокость. Ты не прощаешь себя, потому что знаешь, как им было больно, я бы не знал. Я бы не чувствовал это. Ты понимаешь разницу? — Хёнмин поворачивает голову на Мирэ, встречаясь с черными глазами, в которых видит те сады, которых не существует на планете. — Ты меряешь нас по поступкам, но ты не смотришь на чувства. И нет, Мирэ, я бы не искал причин, если бы судил тебя по тому, что никак тебя не касалось. Если бы не видел, что выбор был сделан не тобой. — Что ты говоришь?  — Люди говорят, что выбор есть всегда и выход есть всегда. И говорят так те, кто не был в той ситуации, которая забирает у тебя весь контроль. Какой выбор был у тебя? — О чём ты? — Когда ты не хотел убивать, какой выбор был у тебя? Мирэ считает Хёнмина ещё более сумасшедшим, чем себя, потому что как так можно? Как можно искать оправдания и объяснения его поступкам? — Ты сам понимаешь, что спрашиваешь? И у кого ты спрашиваешь? У Мирэ вскипает кровь от одного упоминания того, что происходило во дворце, но если он будет бежать и делать своё прошлое чем-то нереальным и несуществующим, то он никогда не вылезет с этого болота. Если он не начнет вспоминать, давать отчет, принимать и понимать что в действительности происходило, он утонет в ненависти к себе, а потом эта ненависть найдет свой выход и он начнет губить других уже самостоятельно. — Чтобы не пошатнуться, тебе легче не принимать реальность, которую ты и сам уже начинаешь видеть. Тебе легче отрицать, чем признать, что ты мог стать чьей-то жертвой, потому что это значит, что ты не мог контролировать ситуацию, что ты был слабее, что ты не мог выйти из той ситуации. В горле Мирэ застревает ком от примененного к нему «жертва», но он старается справиться с этим, не сбегая, не противореча и давя в себе ядовитые слова. — Ты бежишь от снов, воспоминаний, называя их «непонятными фрагментами, которые всплывают», потому что если ты признаешь, что всё происходило не по твоей воле, это будет значит, что ты в первую очередь человек, а не правитель. Но ты ведь правитель, а в твоем сознании только один пример короля и он бы никогда не признал свою слабину, да? Мирэ молчит. — Он не позволяет никому пойти против него, он называет себя богом, он вершит судьбы. — Хватит, — Кан сжимает плечо Хёнмина, и пока первый чувствует в себе ярость и отрицание, Хёнмин видит в его глазах страх. — Ты не такой, Мирэ, но это не делает тебя слабее и не делает тебя тем, кто не заслуживает статуса короля. Я считаю, что править может только человек, а не бог, — вернее было бы сказать «не поехавшее существо», да только не понятно насколько это уместно. — Человек становится человеком, осознавая свои слабости, свой опыт, свои проступки и то, что не зависело от него. Умный человек может анализировать, где была его ошибка, а где он не виноват. Тот, кто берет всю ответственность на себя, не пытаясь понять всё со стороны, губит сам себя. Хёнмин встает. — Достаточно. Только… — он оборачивается, — я правда убежден, что дети единственные, кто не мог ничего исправить и не мог ни на что повлиять, потому что часто они даже не понимают, что происходит, — Хёнмин не обращает внимание на чувства, которые словно кошки раздирают его грудь изнутри. Оно ноет, чешется и печёт, но Хёнмин пытается от этого скрыться. — И, Мирэ, каждый человек был ребенком. Ты тоже им был. Тем, кто хотел только внимания, забавы и любви. Хёнмин начинает уходить, не зовя с собой Кана, потому что не хочет его торопить, но слышит в спину: — Он говорил, что я дарую освобождение. Мирэ смотрит перед собой, не моргая. Слова эти - кинжалы в легкие. Он жмурит глаза, потому что помнит. Он помнит этот голос над ухом, он помнит каждое слово, помнит нечеловеческие крики, помнит кровь и мольбу. — Освобождение от чего? — От страдания. — Почему они страдали? — Хёнмин видит, наконец-то видит Мирэ. — Потому что он их пытал, — треснутым голосом выдавливает парень, чувствуя, что обязан это вытащить. Мирэ всегда говорили, что жизнь тяжела, что он делает это во благо и он долго не понимал, что если бы не определенный человек, то все те люди не молили бы о смерти. Они бы не страдали настолько, что смерть стала бы освобождением. Он правда думал, что они всегда страдали, он не понимал, что дело только в том, кто их пытал. Мирэ вообще мало, что понимал. Он многое забывал и до сих пор не знает как всё так получилось и всегда ли он так жил. Он не помнит себя ребёнком, но ему кажется, что он не успел выйти из того возраста. — Смерть никогда не была освобождением. Смерть - это отнятие шанса. Шанса на жизнь, на исправление, на счастье. — Нет. Это было освобождение, — отрицает Мирэ, и его тон заставляет ему поверить. — То было освобождение… — он погружается в воспоминания. — Я слышал их крики днями и ночами, я не помню других звуков, они кричали, истошно кричали, — психика Мирэ трещит по швам, но удерживает его в сознании, — он приказывал их пытать другим людям, пока я не решусь освободить их от страданий. Он не прекращал. Они сходили с ума. Они молили о смерти. У них не было другого шанса. — И после того, что ты сказал, ты считаешь, что ты их убил? — Ты издеваешься?! Я всех их убивал! Каждого! — Если бы Мирэ видел сейчас свои глаза, он бы никогда не удивлялся видению Хёнмина. — Вопрос был лишь в том, сколько они страдали… — Нет. Смерть — это отнятие шанса на жизнь, — повторяется Хёнмин. — И твой отец отнимал у них шанс до того, как ты заносил над ними нож. До того, — он повторяет по слогам. — Они умирали до того, как ты приближался к ним, потому что у них уже не было шанса. Он убил их всех. Он это сделал. Он забрал их жизнь, обрекая на страдания. Он убивал всех их, а потом заставлял тебя убить их тело, но это тоже было его желание. Он убивал твоими руками тела, но судьбы он убивал заранее. Мирэ слышит своё бьющее в ушах сердце. — Ты не палач, Мирэ. Ты пленник.