Цветение душ

Тушить огонь нужно вовремя,

поздно хвататься за воду,

когда вместо мира

остался лишь пепел.

\\\\\\\\\\\\\\

— Проваливай. Хёнмин стоит перед только-только обернувшимся Мирэ и смотрит с презрением в его непроницательные глаза. Прошло почти три дня. Три дня. Минуло три дня без малейшего признака внимания, и вдруг прийдя домой поздним вечером Хёнмин наблюдает картину, где Мирэ облокачивается на крепкий забор локтями и смотрит вниз с оврага. Он явно ждал и ждал он Хёнмина. Вот только Хёнмин, когда нужно было, его не дождался. — Сейчас же, — хриплым голосом настаивает Хёнмин, потому что, если Кан не уйдет, Хёнмин сломает ему шею. Это непозволительная грубость и эгоизм — завалиться к тому, кого ты оставил, к тому, чьи раны тебя не смутили, к тому, на кого посмотрел ты свысока. У Хёнмина не осталось стимула дарить мнимое тепло, потому что Мирэ показал, что всё, что они могли бы построить за пределами короны, также легко разрушится, как только Мирэ её наденет. Мирэ может дарить небывалую нежность и истину, но это не значит, что ему не станет всё равно, когда дело коснется его статуса и приемлевого отношения к нему. В этот момент Хёнмин оборачивается простолюдином и не больше. Безусловно глупо разочаровываться, что Мирэ так поступил, и глупо думать, что он мог бы иначе, просто Хёнмин теперь осознал, что тратить на Мирэ силы и время не имеет смысла. Хёнмин только для Мирэ играть не будет. И Мирэ довольно умён, чтобы всё это понимать, тогда зачем он приперся? Что-то подтвердить? Он ожидал не найти Хёнмина или наоборот посмотреть на его лицо, сверкающее всеми цветами радуги? Так вот Хёнмин жив. После того, что случилось — жив. И клоуном он быть не намерен, личным скоморохом для Мирэ — тоже. Кан многое увидел, игра перед ним Хёнмину теперь не принесет никакого выгоды. Мало того, что врать, когда человек что-то знает о тебе, изначально проигрышный вариант, так ещё и Мирэ объективно ничего Хёнмину дать не может. Сейчас у Хёнмина вместе органов пустота, всё его тело истощает болезнь, пустоту и невыносимую усталость. Он лишь хотел отдохнуть. Отдохнуть от ужасающихся глаз дяди, от вопросов «зачем ты полез?», от его бережливых рук, которые вместе с заботой передают и чувство вины и ущербности, от себя, который в край перепутался. Хотелось потеряться, как всегда, ведь это проще. Скучнее, безжизненее, но проще. И пусть это лёгкая дорога, Хёнмин бы предпочел не думать, чем не понимать и искать ответы. Сейчас он чудом функционирует, вытащил себя из ямы, в которую сам себя затащил, думая, что знал, что делал. Пару ночей его лихорадило, но сейчас попустило, отец не отходил от него ни на минуту, помогал его организму справиться с ударом не только в виде внутренней болезни, но и с телесными ранами. Хёнмин родился в рубашке, из раза в раз ему получается выйти практически сухим из воды, но однажды ему не повезет и будет ли он теперь этому так сильно рад, как раньше? У него больше ни на что ответов нет. Раньше четкое желание смерти было его своеобразной опорой, а теперь и это единственное стремление задохнулось, попав в лабиринт. И чем больше Хёнмин пребывает с Мирэ, тем глубже он заходит в этот лабиринт и тем меньше у него шансов выйти и вернуться к прошлой жизни. Он начинает это осознавать, пусть и блекло. Мирэ путает его, Мирэ вызывает ответную реакцию, а Хёнмин не привык так жить. Ведь и сейчас Хёнмин должен был пройти мимо, не смотреть в эти глаза, не показывать ему своё изуродованное лицо, но эмоции в нем сильнее гордости, которой не хватило, чтобы поступить по-мужски, чтобы поступить так, как он бы поступил раньше. Судя по всему усталость в нем сильнее твердости духа. Он ровно стоит перед этим телом без души, глаза в котором отдают только морозом, и понимает, что он плохо контролирует себя. Мирэ лишил его сил играть своим поступком, но почему-то Хёнмин не сбегает, скрывая своё истинное надломанное лицо, а стоит и ждёт, снова ждет, объяснений. В ту ночь Кан сделал ровном счетом ни-че-го. Ни один его человек не подошел к Хёнмину, Мирэ не вернулся к нему и даже не искал на следующий день. Ничего он не сделал. Но должен ли был? На самом деле должен был? Поступил несуразно тут только Хёнмин, ведь он заявился на порог, сам нарвался на кулаки, а потом, задыхаясь от боли и холода, задавался вопросом: неужели всему миру настолько плевать? У любого от бессилия и боли будут эти бессмысленные вопросы и мысли, которые никогда бы не пришли в обычное время, но любым будет тот, кто мыслит и чувствуют, даже если никогда — в этом ключе. Хёнмин же пустышка, за его оболочкой нет ни единой мысли, чувства и надежды. Ему эти мысли, приправленные надеждой и обидой, не должны были прийти. Ему — нет. Кому-угодно, но не Хёнмину. Хотелось верить, что именно те валуны отбили Хёнмину мозги, но стало ясно, что сделал это до них Мирэ и кажется уже вечность назад. И вот жизнь в очередной раз доказала, что ты никогда не знаешь чего ждать. Даже от себя. Ведь больше, чем сопливых и огорченных мыслей, Хёнмин не ожидал, что он намеренно и собственноручно соскребет части себя с покрытой снегом земли и заставит себя подняться. Значило ли это вызов в его голове или это было чем-то другим — он не знает, но в день, когда он действительно мог умереть, он заставил себя встать. Зачем? Он уже даже знать не хочет. Хёнмин никогда не боялся смерти, как никогда и не бежал от неё, наоборот, он её приглашал на танец каждый божий день, он готовился к нему, как не готовится ни один по уши влюбленный в девушку парень, и в тот идеальный для всех момент он не позволил себе подохнуть от холода и грубых избиений. Он уже и не пытается требовать от старого себя ответы на вопросы о поступках нового, просто существует как получается. Как получается. Может Хёнмину стоило после казни хотя бы немного побыть в одиночество, в пустом холодном доме, не общаясь с людьми и не думая о них, может быть тогда он бы стал прежним собой, без влияния от других людей? Он не знает. Он сам для себя перестал быть опорой, когда обнаружил новые реакции на этот мир. Вот только на мир ли он реагирует? И в глазах Мирэ Хёнмин также не находит никаких ответов, там тот же штиль, что и в их последнюю встречу, но никто и не будет ни на что отвечать, люди любят намеренно прятать даже пустяковые мысли от людей, которым они важны, они дергают их чувства за ниточки и испытывают превосходство, и именно поэтому проще не задавать вопросов, потому что мала вероятность того, что человек, зная и понимая всё, поможет тебе разобраться. Человек не захочет терять такой власти, и Хёнмин всё это знает от и до, почему тогда он остается? Мирэ молча рассматривает Хёнмина, пытаясь уделить внимание каждой детали, пока Чхве не ушел, и, словно считывая намерение Хёнмина, подаёт голос. — Кто на этот раз тебе помещал? — Что? — раздражается Хёнмин, услышав пустой безэмоциональный вопрос. — Кто на этот раз помешал тебе сдохнуть? — голос Мирэ и его внешность не выдает звук, с которым крошится, разрушаясь, его грудная клетка. В нём сидит обида, ведь он уверен, что его выводы, и есть правда. Он чувствует как с каждой секундой маска сползает с его лица, а горло предательски ноет. Он не перестает рассматривать изуродованное лицо парня напротив и в нем коростой копится не вина, нет, а тяжесть за то, что существуют такие люди, как Хёнмин, которые то и делают, что ломают себя так грубо и ярко, когда могут жить. Взгляд Чхве после этого вопроса тускнеет, а челюсть расслабляется: он медленно начинает осознавать и от этого становится ещё противнее. — Помешал сдохнуть? — это звучит ещё грубее, когда произносишь, и это не должно трогать Хёнмина, ведь смерть - его богиня; но вдруг это его трогает. — Ты думаешь, я пришёл подыхать к твоим стражникам? — Зачем ещё? — непреклонен Кан. — Зачем иначе тебе устраивать всё это, если всё, чего ты всегда хотел — умереть? Это правда. Всегда было правдой, так какого черта в Хёнмине появляется желание оспорить? Он нервно усмехается, отводя глаза. — А наша принцесска сыграла в благотворительность, не мешая исполнению желания? — Хёнмин язвит, но глаза напротив олицетворяют лишь самое спокойное море. — Так чего же ты меня не добил, как муху, рыцарь? — Хёнмину тяжело говорить из-за болезни и он чувствует, как стремительно теряет силы. Ему бы в тепло, а не стоять на зябком холоде рядом с тем, кто усугубляет его состояние. — Это не касается меня. «Ведь тебя не касаюсь я. Мои желания и действия — только мои желания и действия. Так и должно быть». Мирэ старается держаться, но он начинает показывать истину, хоть и говорит резкие вещи. — Ты пришёл подохнуть, это всё, чего ты хочешь, так с каких пор я должен лезть?! — срывается Мирэ, но голос не поднимает, он облокачивается спиной на забор, ощущая, как все переживания этих дней разом давят на него. Он ведь сбежал от Хёнмина, а тот словно специально приперся ко дворцу. Да Мирэ плевать — пусть накладывает на себя руки, где хочет, но видеть этого он не собирается, прикладывать к этому свою руку — тем более. Хёнмин только качает головой, понимая, что физически ему становится только хуже. Весь этот разговор ни к чему. Ему нужен только покой. И как только он решает закончить этот цирк, поджечь мост их диалога, чтобы не сгореть изнутри, Мирэ берет и подбрасывает дров в огонь, направленный только на него, замечая как Хёнмин замедляется в движениях и речи. — Ты в порядке? — серьёзно спрашивает Мирэ, сбрасывая всё притворство, и моментально получает медаль за самую идиотскую и неподходящую реплику. Он не хотел этого спрашивать, да и вряд ли вообще хотел что-либо говорить, но этот вопрос, звучащий обычно с уст Хёнмина, сам нашел выход. Глаза Хёнмина загораются, чужой голос становится ему совсем невыносим. Наверное иногда Мирэ и не стоит пытаться быть нормальным собеседником, уж лучше ему молчать, потому что на самом деле этот вопрос звучит как насмешка, ведь неужели не видно, что Хёнмин не в порядке? Неужели не было понятно по его избитому телу в тот день, что он не будет в порядке, если выживет? Неужели его лицо не говорит само за себя? Неужели не понятно, что он заболел, пока лежал на холодной земле, теряя силы? — Был бы, если б ты сдох по пути сюда. Мирэ хватает Хёнмина за руку, не позволяя уйти, и вдруг наконец спрашивает то, что должен был спросить еще в ту ночь: — Зачем ты пришел ко дворцу? — он заглядывает в глаза парня, и Хёнмин начинает видеть его. Мирэ может быть полным нубом во всем, что касается людей, эмоций и чувств, но он не глупый и уж точно не эгоцентричный, чтобы действительно думать, что Хёнмин бы вновь доверил свою смерть дворцу и ему после того, что произошло на казни. Хёнмин бы пошёл в любое место, но не к Мирэ, Кан его доверия не оправдал. Но если бы даже Хёнмин пришёл за этим, Мирэ уверен, что он бы до конца раздувал спектакль, а Хёнмин просто молча смотрел. Когда Мирэ пришёл, Хёнмин ни на что не нарывался, всё, что он делал — смотрел на Мирэ. И Кан без понятия что значил этот взгляд, но, кажется, он оплошал. Но кто бы сомневался? Глупо ожидать от себя, что он мог повести себя иначе. — Чтобы увидеть тебя. Мирэ совсем не успевает сгруппироваться, когда Хёнмин отталкивает его, словно брезгует прикосновений парня. Кан еле удерживает равновесие, потому что не ожидал удара, а в голове сквозь туман проявляются услышанные только что слова. Его взгляд замирает, пока он сам теряется и наконец полностью потухает. Ярость Хёнмина медленно перетекала в жестокость и холодную грубость, но эти явления, по сравнению с тем, что внезапно поглощает Мирэ, кажутся мелкими безобидными букашками. Мирэ чувствует, как тени сзади сплетают пальцы на его шее и сжимают грудь, и пока они не успели приложить силы, Кан резко отрицает, надеясь, что это неправда, потому что иначе эти тени со звонким смехом начнут его разрывать. — Нет, ты пришел, чтобы тебя сломали! — Повышает голос Мирэ, поднимая взгляд на парня и теряя время. Он не мог так жестоко оступится, Хёнмин пришёл не к нему, он же прямо всё говорил, он не может желать ничего, кроме смерти. Мирэ продолжает убеждать и себя и теней в этом, но голос в его голове всё блекнет, потому что всё, кроме надежды Кана, указывает на обратное. Нет. Он не мог так оступиться. Хёнмин замечает панику в глазах Мирэ, но не то чтобы его это касается. Старший сокращает расстояние, видимо чтобы он был точно хорошо расслышан, и смотрит с насмешкой. — Чтобы себя сломать, мне дворец ни к чему. Дворец был лишь мостом к тебе. Хёнмин признается в том, что сам отрицал до последнего, а говорит так свободно, потому что понимает, что это дезориентирует Кана, а Хёнмину лишь дарит уверенность, и не то чтобы Чхве этому не рад. Он наплетет еще с три короба, чтобы Мирэ… Вдруг он замирает на полуслове. Чтобы… Чтобы что? Чтобы Мирэ понял, что оступился? Чтобы повесить на него груз вины? Чтобы забрать у него все шансы на жизнь вне короны? Чтобы напомнить кто он? Хёнмина вдруг накрывает та волна, которая накрывала его с Мирэ не раз, и своей растерянностью он ненамеренно дает возможность сказать Мирэ, не успевая его потопить. — Зачем? — У Кана спирает дыхание, а его голос звучит тихо, потому что он не хотел. Не хотел быть в этом мире и делать первый вдох, чтобы потом всё, что происходило с ним, произошло. И Хёнмин это чувствует, он не может осознать всего в силу неосведомленности, но он почему-то понимает, что сейчас испытывает Кан. — Не знаю, — неожиданно отвечает Хёнмин, мысленно опуская оружие. Он хочет причинить боль Мирэ и он знает, как это сделать, но он физически не может всего сказать. — Я не знаю, Мирэ, — впервые неподдельно заговаривает он. Кан не находит в глазах Хёнмина легкости или азарта и задерживает дыхание, потому что Хёнмин впервые приоткрыл ту дверь, которая заперта у него железными замками. Идя ко дворцу Хёнмин был уверен, что идет туда для боли, чтобы из него выбили дурь, но тогда он не признавался, что у его дури есть лицо. И сейчас без тени улыбки Хёнмин сказал «не знаю», он не сказал «от скуки». Мирэ слышит в этих словах больше, чем способен унести, а Хёнмин дает больше, чем способен отдать, потому что порой когда человек признает, что потерян из-за другого и не может дать ответ даже себе, это значит куда больше уверенности, а Хёнмин не лукавит и не говорит ничего специально. Он искренен. Мирэ умеет держать голос и мимику ровными, по ним тяжело догадаться что он испытывает, но, если приглядеться, его тело кричит о том, что происходит внутри него. Мирэ состоит из деталей, да, его лицу и голосу нельзя верить, но каждое его движение, каждое прикрытие век, каждый вздох выдает его полностью. Это всё обнажает его чувства. Он не может говорить, он ужасный собеседник, но он представить не может насколько красив голос его тела. Хёнмин не хочет упускать ни одно неозвученное слово, для него это сродни интригующей задачи, потому что только так Кан и способен говорить о себе. И именно по этой причине взгляд Хёнмина застревает на потерянных и испуганных глазах Мирэ, поэтому он забывает о своей гордости и злости, пока смотрит на парня перед собой, поэтому его гнев преобразуется в тихий интерес, но вдруг Кан выпрямляется и резко обойдя Хёнмина, идёт к коню. Ещё секунда и Мирэ, задыхаясь от рук теней, упадет на колени перед Хёнмином, и он не позволит себе такой роскоши. Он узнал, что хотел, больше он не имеет права оставаться. Он — не имеет. Не рядом с Хёнмином. Чхве на это тяжело выдыхает, прикрывая глаза: он снова забылся. Некоторые вещи не описать словами, что-то ты чувствуешь настолько мимолетно, что потом ни за что этого не опишешь, только будешь помнить блеклый привкус этого чувства, пытаясь словить его ещё хоть где-то, но обязательно не найдешь, не испытаешь его вновь. Порой тело накрывает ниоткуда взявшаяся волна, и, не понимая откуда она и как могла появиться, ты сразу начинаешь плыть. Не важно откуда она, ты сразу начнешь действовать. Объяснения — для спокойных времен. Хёнмин догоняет Мирэ и, развернув его, крепко прижимает к себе. Не важно: откуда и как. Ты начинаешь плыть. — Нет, — в голосе Мирэ слышна первая трещина, он болезненно пытается оттолкнуть Хёнмина от себя, — отпусти. Но Хёнмин лишь крепче и плотнее обволакивает парня, прижимая его за талию и зарываясь в шею. Хёнмин так глупо играет, так красиво посылает своё достоинство, и может быть этому вина болезнь, которая является главным зазывателем ощущения одиночества и желания быть внимательнее, но впервые с той ночи Хёнмин уверен в своих действиях. Без прикрас, без самообмана в попытке более удобно преподнести себе причины своих поступков и без тяжести в голове. Он не хотел играть только для Мирэ, только для его чувств и эмоций, но он соврет, если скажет, что не считает это верным решением для себя. Послать свою гордость и устои и не позволить кому-то остаться наедине со своей больной головой — это ему кажется единственным правильным решение. Разрушить он успеет всегда: завтра, через минуту; но сейчас он хочет обнять. Мирэ в свою очередь думает о том, что крайне не хочет сейчас с ним драться, чтобы вырваться, но и слов у него нет, лишь одно желание сбежать, чтобы никто больше не вспоминал о его попытках стать таким, как другие люди, попытках забыть о своём статусе и довериться чужим рукам. Он давит на грудную клетку парня, желая в лютой ненависти к себе разнести тут всё, но… — Не отворачивайся от меня опять, не сейчас, — просит Хёнмин, и Мирэ вдруг расслабляет руки. Хёнмин просил не отворачиваться. Мирэ полностью расслабляет тело и зависает пустыми глазами в одной точке. Тогда у дворца Хёнмин просил не отворачиваться, а Мирэ увидел более удобное для себя объяснение. Он не увидел тогда того, что искренне хотел бы увидеть и принять, как простой человек. Ему эта просьба иглами вонзается во внутренности, потому что он прямая угроза, потому что, если он снова позволит себе побыть с Хёнмином, то завтра он увидит новые раны на его лице, потому что с ним иначе нельзя, а он не хочет, не хочет этого больше, чем отнимать у себя шанс, и прямо сейчас его голову разрывают все его бесы, вмиг всполошившиеся заорав невыносимо громко. Мирэ ходячий ад и хочет он или нет он своими руками разорвет Хёнмина. Он не умеет поступать иначе. А он впервые признается себе, крича в своей голове, в том, что он этого не желает, не с Хёнмином, не с кем-либо ещё. Он и без того многие судьбы сломал, а эта ещё и подарила ему своё время и внимание. — Позволь мне уйти, — отрешенно просит Мирэ в ответ, от внутреннего крика у него скоро пойдет кровь из ушей. Ему нужно бежать от себя, от теней, от Хёнмина. Его голову сдавливает от того, что он не достоин, как любой другой, того, чтобы обнять Хёнмина в ответ, даже если тот сам позволяет ему это сделать, Хёнмин просто не понимает с кем имеет дело, понимал бы — никогда бы не вёл себя так. Мирэ олицетворение жестокости и боли, Хёнмин олицетворение заботы и нежности, Мирэ слишком грязен не только для Хёнмина, он грязен для любого человека в этом мире, но почему-то Хёнмин этого не осознаёт. — Обними меня, — вопреки слышится от Хёнмина, словно он глух и слеп. Кан чувствует, как рассыпается, у него нет сил, чтобы высказать всё, что он хочет. Он прикрывает глаза, ощущая то тепло, которое не ощущал никогда, и он солжёт, если скажет, что его руки не сводит от желания прикоснуться к Хёнмину. — Ты же знаешь, ты всё знаешь обо мне, — голос Мирэ трещит по швам, он надрывается, но продолжает звучать изо всех сил. — Ты знаешь кто я, так зачем ты это делаешь?.. Ты же видишь, что происходит рядом со мной. Я не убиваю, Хёнмин, я разрушаю изнутри и снаружи, ты знаешь это, — он рвано и громко дышит, пытаясь достучаться и впервые попробовать уберечь от себя того, у кого действительно есть на это шанс, — отпусти меня, — он закрывает глаза и сам не контролирует как головой невесомо касается плеча парня. — Пока я не навредил сильнее, отпусти. Мирэ может говорить что-угодно, но Хёнмин ни за что не отпустит его, когда он так дрожит. Когда он так явно ломается, когда если он уйдет, то разорвет себе грудь от боли, нахлынувшей с головой, от вины, от собственной гнили и несовершенства. — Ты пришёл, — шепчет Хёнмин, — и я на ногах, значит ты не допустил ошибки. — Хватит, — снова сопротивляется Мирэ, еще немного и его глотка разорвется от боли, но Хёнмин сильнее сжимает его в руках. — Ты не понимаешь того, что делаешь! Мирэ грубо дергается, он на пределе, чтобы не начать причинять Хёнмину боль, но он не успевает этого сделать, как делает это Хёнмин, сжимая его сильнее. — С чего ты взял, что с тобой мне хуже, чем без тебя?! С чего ты взял, что ты сможешь заставить меня страдать?! — срывается в ответ Хёнмин, но сразу почувствовав, как Мирэ сжимается, успокаивается. — С чего ты взял, что если ты уйдешь, я не умру от посторонней руки? — устало спрашивает Хёнмин, стараясь направить ход мыслей Мирэ в другую сторону, и не понимает, что если прижмет Мирэ сильнее, то Кан осыпется к его ног пылью. — Принцесса, — губ Хёнмина касается странная улыбка, — ты не хочешь, чтобы я умирал или не хочешь быть причастен к этому? — вдруг спрашивает Хёнмин и немного заземляет Мирэ этим вопросом. — Это два абсолютно разных полюса, потому что одно говорит о моей безопасности, а другое - о твоей невиновности. «Невиновность» — это слово Мирэ смешит, даже на том свете оно по отношению к нему не применится, но он действительно задумывается. — Я не хочу быть помехой, — с трудом отвечает Кан. Кажется впервые за всё время Хёнмин сталкивается с такими яркими эмоциями. Он держит его и сам чувствует, как то, что происходит с Каном внутри, прорастает шипами через кожу, разрывая его и касаясь заодно и кожи Хёнмина, но сейчас Чхве уверен в том, что он его не отпустит, что неважно всё, что произошло и произойдет, неважны все мысли до и после, сейчас он его под страхом жизни не отпустит, потому что больше ничего не имеет значения. Ведь Мирэ не прав, Хёнмин ни черта о нём не знает, а Мирэ ни черта не знает о Хёнмине. — Тогда останься. Останься рядом со мной. Мирэ хочет заплакать в его руках и начать капризничать, как маленький ребенок, которого не слышат, но не смотря ни на что почему-то сдается. Он поднимает руки и крепко прижимается к Хёнмину, зарываясь в его шею. Он не заслужил этого, но он оправдывает свой проигрыш своему желанию тем, что если Хёнмин хочет этого, то у него нет выбора. Ведь слова Чхве правда: может завтра Хёнмин решит прыгнуть со скалы, и Мирэ его никогда не увидит, может послезавтра Хёнмин занесет над собой нож или позволит ворам избить себя до смерти, и Мирэ его больше никогда не увидит. Отсутствие Мирэ в жизни Хёнмина не гарантирует его безопастности, а и вправду лишь сбрасывает с Мирэ груз ответственности в случае чего, а Мирэ не хочет отталкивать Хёнмина только потому, что боится себя же, боится брать ответственность за свои поступки и слова и боится позволить себе остаться. Хёнмин - другой, он готов принимать Мирэ, а если это будет стоит ему жизни, он всё равно его руки не отпустит, он будет рад смерти, как бы странно это не звучало, и Хёнмин единственный из всех, кого встречал Кан, кто не боится её, искренне не боится. К Хёнмину нельзя относиться, как ко всем другим. И если он выбирает Мирэ и после всего обнимает его, как не обнимают самых лучших людей, то может быть стоит сдаться и довериться? И себе, что он сможет всё удержать под контролем, даже если оступится, и Хёнмину, который когда-то просил о смерти даже без Мирэ в его жизни, а сейчас просит лишь остаться? Хотя Хёнмин же как-то жил без Мирэ двадцать пять лет и судя по всему жил неплохо, так если Мирэ гарантия страдания, разве та жизнь, в которой Хёнмин смог прожить столько лет, гарантия того же, что ему сулит с Каном? Мирэ сжимает пальцы на одежде Хёнмина, задыхаясь от собственного непринятия и принятия Хёнмина, и сам не замечает, как его голос в голове становится четче, хоть и перешел он с крика на размеренный говор, а голоса теней отступили и растворились в темноте ночи. Он прижимается так сильно, словно, если отпустит, то рассыпется на части, он впервые позволяет себе обнимать так, как он хочет. И пусть его дрожащие руки от и до покрыты острыми шипами и пусть он объятием передает все свои страхи и сомнения, Хёнмин впервые с той ночи чувствует оказывается желаемые и обволакивающие его тепло и умиротворение. Мирэ прижимается так, словно Хёнмин последний человек на планете, он передает своим телом то, что не осмелился бы сказать, он передает всё, что он чувствовал когда-либо, он рассказывает о своем детстве и о своих падениях, он рассказывает обо всем, о чем можно и нельзя рассказывать, но делает он это не словами, а прикосновениями. Хёнмин в этот момент даже не сомневается в том, насколько сильно Мирэ хочет быть рядом, но боится, и, согреваясь в его крепких объятиях на холоде вместо того, чтобы согреваться от домашнего горячего чая и одеяла, он начинает кое-что понимать. У него не укладывалось в голове почему он встал тогда, почему заставил себя бороться за жизнь, чего не делал он никогда, но вдруг осознает, что если бы Мирэ прямо сейчас вонзил нож в его сердце, Хёнмин бы не боролся, он был бы рад, он бы получил желаемое, и если бы Мирэ пришёл в ту ночь, Хёнмин бы ни за что не встал, даже если бы Мирэ просто смотрел на него. Причина в том, что как бы это эгоистично не было Хёнмин признается, что хотел бы умереть вот так: в тепле. Когда он лежал и чувствовал дыхание смерти, она казалась ему ничем не лучше его ледяной жизни, тогда смысл было её так возносить? Он хочет, чтобы смерть пришла к нему с одеялом в руках, наконец обняв, и тогда он бы почувствовал себя в безопастности в её руках. И если глаза Мирэ — его тепло, значит там же всегда пряталась и его смерть.

********

Мирэ сидит в темной кухне, полностью изнеможенный и взвинченный, поджав колени к себе. Он чувствует себя, так словно вот-вот и начнет осыпаться на осколки, но начиная немного выходить за пределы своей головы Мирэ замечает что-то более важное и необходимое для него сейчас. Хёнмин делает себе какой-то отвар и ставит перед собой несколько склянок. Кан, пронзая глазами неизвестные ему вещества, успевает пожалеть о том, что абсолютно не разбирается в лечении болезней и не умеет заботиться о людях, он умеет только обратное. — Я могу чем-то помочь? — глушит вновь заходящийся голос своих теней Мирэ противоположным вопросом. Он спрашивает тихо и правда надеется, что сможет забрать некоторые задачи у Хёнмина и хоть немного упростить ему вечер, но, к его сожалению, Чхве отказывается, говоря, что всё в порядке. Мирэ не докучает вопросами и отводит взгляд к окну. Он понимает, что Хёнмину сейчас не до разговоров и объяснений, но Мирэ всё равно очень хочется узнать о состоянии парня. Кан снова пытается затыкнуть теней, которые напоминают чья это всё вина, и благо Хёнмин часто нарушает опасную тишину, и Мирэ очень легко забывает обо всем, кроме чужого голоса. — Я думал, что если мы хоть раз пересечемся, я больше не буду терять с тобой время и сдерживать свой характер, — задумчиво тянет Хёнмин, перемешивая что-то в стакане, и, закончив, поворачивается к Мирэ лицом. Он не знает зачем это говорит. — Но сейчас я понимаю, что мне плевать сколько у нас времени, — он встречается с вопросительным взглядом и, не поясняя своих слов, интересуется: — Чего ты хочешь? Мирэ наблюдает за тем, как Хёнмин медленно выпивает жидкость и после кладет что-то перед Мирэ на стол. Кан смотрит на поставленный только что стакан и отвечает без лишних вопросов: — Спать, — он берет в руки настойку, не спрашивая что в ней, — рядом с тобой. — Ты заразишься, — Хёнмин складывает руки на груди, ожидая момента когда они закончат и пойдут в спальню. — Это последнее, что волнует меня, если ты будешь рядом, — Мирэ не вкладывает в эти слова флирт или желание показать, что он хочет быть рядом, но это так и звучит, и Хёнмин на какое-то время теряет ход мыслей. Он ненамеренно проводит параллель, что в момент, когда Хёнмин не бережет свое тело из-за Мирэ, Мирэ также не спешит огородить себя от болезней и будущих проблем из-за Хёнмина. И пусть в этом есть выгода для Мирэ, это приятно — быть полезным для кого-то, особенно, когда это бесспорно взаимно. Мирэ выглядит безутешно усталым, словно на его плечи свалилось всё, что он подавлял на протяжении всей своей жизни, а Хёнмин в свою очередь чувствует, что его тело совсем ослабло и знобит. — Пойдем отдыхать, — Хёнмин выходит из кухни первым, находит вещи для Мирэ и наконец-то они ложатся. И это была первая их ночь, в которую Мирэ хоть и уснул быстро от накатившей усталости, но проснулся в скором времени. Он чувствовал себя, как растоптанная клубника на палящем солнце, от недосыпа и стресса за эти дни, его состояние покрывало его кожу фантомным мерзким и липким слоем, он безумно хотел спать, но у Хёнмина был жар. И это была отвратительная ночь, потому как если Хёнмин и был более-менее в сознании, он не говорил Мирэ, что ему нужно подать и как о нем позаботиться, а бормотал, что сам всё сделает. Он ни в какую не принимал помощь, а Мирэ сам просто-напросто не знал, что нужно делать, когда люди в таком состоянии и знал, что может только навредить своими попытками. Хёнмин даже не позволял себя обнять, когда его морозило, он наоборот отворачивался от Кана, поэтому Мирэ был абсолютно не способен сделать что-либо, чтобы хотя бы немного помочь. Всё, что ему оставалось, это сидеть всю ночь, надеятся, что Хёнмину в скором времени полегчает, и подавлять желание сбежать, потому что порой терпеть чувство вины становилось слишком тяжело. Хёнмину полегчало к утру, Мирэ же стало только хуже. Он не мог уснуть, даже когда всё улеглось. Он слабее своих демонов, ему невыносимо с ними бороться, особенно, когда он не получает энергии ни от сна, ни от еды. — Ты уходишь? — тихим хриплым голосом спрашивает Хёнмин. Бесшумно уйти не получилось. Мирэ уже одетый присел рядом с кроватью. Он так сильно хотел спать, что был готов уснуть, сидя у кровати. На секунду он даже забыл обо всем и перестал сдирать кожу на пальцах. — Я не могу остаться, — он вообще изначально не должен был оставаться, но эти мысли не повлияли на его ответ, который прозвучал нежно. Мирэ дернул головой в попытке отогнать мысли, и Хёнмин потянулся к нему рукой, чтобы коснуться щеки. — Какую ночь ты не спишь? — мято спрашивает Чхве. Он впервые, только после того, как ему полегчало, проявляет тактильность. — Я смогу прийти только ночью, — Кан отводит лицо, избегая прикосновения. Он не хочет этого делать, как и Хёнмин не хотел отворачиваться ночью, но они оба это сделали. — Я буду ждать тебя, — Хёнмин отодвигается, укладываясь удобнее. Он чувствует все сомнения Мирэ и даже не знает зачем это говорит. Он просто хочет уснуть.

********

Мирэ ночью не пришёл. Хёнмин соврет, если скажет, что не ждал. Ждал. Скорее всего простуда и отсутствие движения так влияет, но он передумал всё, что только можно, потому что и делать-то больше нечего было. Весь день он не вставал, к нему два раза приходил дядя, даже покормил каким-то бульоном, напичкал Хёнмина лекарствами и долго-долго сидел над ним, умудряясь и ворчать на Чхве и подшучивать над ним, хотя в ту ночь, когда Хёнмин пришёл к нему было ни до первого, ни до второго. Благо хоть жив остался, сейчас помучается и побежит здоровый, думал мужчина. У лекаря Кима уже давно не осталось даже крохотной надежды на то, что Хёнмин изменится, но ему страшно за то, что сейчас всё только усугубилось, что сейчас к пустоте души добавилась прямая угроза его телу. Хёнмин никогда не отличался нанесением физического вреда себе до последних событий. Всё началось с пореза на руке. Теперь, когда парень пропадает, Ким Унхо молит, чтобы вернулся Хёнмин на своих двоих и без критических ран на теле. Его радует хотя бы то, что уже второй раз Хёнмин первый делом идет к нему и позволяет помочь себе, потому что если бы парень этого не делал, то всё было бы куда хуже. Лекарь Ким за всё это время не затрагивал Кана Мирэ, да и сейчас лезть в это не будет, но он уверен, что всё это происходит из-за него. Хёнмин же благодарен за то, что дядя больше ничего не говорит об этом, потому что, если он начнет, это закончится очередным разногласием. Хёнмина в его образе жизни и поступках не переубедишь, и дядя лишь потратит время и нервы, хотя остались ли у него последние — непонятно. В течении дня Хёнмина переодически накрывало, он стенал на кровати, но потом его отпускало. Незажившие раны на лице ныли, ибо он постоянно их цеплял и не очень тщательно следил из-за своего состояния, но когда дядя приходил, то насильно обрабатывал и мазал их. Ночью его бредило. Наверное еще и поэтому он ждал Мирэ, потому что одному ему было невыносимо и страшно, потому что у него были и слуховые и зрительные галлюцинации, когда он находился на грани сна и реальности, хотя это началось ещё с дня после казни, и это последнее, что способен вынести Хёнмин, ведь самое страшное хранится у человека в голове: его страхи и похороненные надежды, его воспоминания и слабости, его любовь и потери. Он устал ждать Мирэ, потому что, когда нужно, Кана нет. И в здравом уме он бы никогда не думал так, он всё понимает, да и ему абсолютно плевать, где и по каким причинам скитается Мирэ, от кого-кого, но от Кана он вообще ничего требовать не может, но он не в здравом уме, а Мирэ говорил, что придёт. Но в миллионный раз им еще придется убедиться, что нельзя ничего ждать от их отношений, ничего, кроме того, что они сломают друг друга окончательно. Хёнмин никогда не получит от Мирэ то, что может по каким-то причинам ждать, Мирэ никогда не сыграет по его правилам и Мирэ самое невыносимое, что могло случиться с Хёнмином в его бесцветной сносной жизни. Если Мирэ не пришёл по своей воле, то как бы Хёнмину не было плевать на своё тело и здоровье, он понимает, что в нормальных человеческих отношениях это означает безразличие, причем грубое и жестокое. Повторяющееся. Хёнмина мечет от злости на себя до безразличия по отношению ко всему. Хёнмин просто хочет заткнуть этот чужой голос в своей голове, но у него это выходит туго, ведь он видел глаза Мирэ перед уходом, и они оба знают, что им проще никогда не видеться. Но что если у Мирэ всё-таки просто не получилось прийти? В конце концов чудо, что он вообще приходит. Чхве не замечает, как мысли вновь убегают от него со скоростью щелчка, а веки в очередной раз полностью расслабляются.

********

Хёнмин еле открывает глаза, чудом услышав какие-то звуки, и не успевает приподняться, как Мирэ присаживается у кровати. Его видно хорошо, видимо на улице светает, Хёнмин убежден, что это галлюцинация или сон, он бесцеремонно смотрит перед собой, но потом не выдерживает и только хочет поднять тяжелую руку, чтобы прикоснуться, как Мирэ это делает первее. Он еле-еле тыльной стороной пальцев, проводит по щеке Хёнмина, чувствуя, что его кожа горячее обычного. — Выглядишь ужасно, — Хёнмин прикрывает глаза, четко чувствуя чужое прикосновение и ощущая, как внутри растекается что-то странное. — Взаимно, — слышится хриплый голос парня, и Хёнмин полностью расслабляется. Он пришёл. Это не сон. Но почему это важно? Хёнмин тяжело дышит ртом с прикрытыми глазами, но позволяет Мирэ не убирать руки, хотя для Хёнмина это ужасно унизительно. Он чувствует себя лучше, чем вчера, но всё равно его воротит от всего, даже от сна. Он бы хотел не оказаться в таком положении, но он ничего не может поделать с реакцией организма на болезнь. Для него взгляд Кана невыносим, а прикосновение мерзко прожигает кожу, ведь Хёнмин уязвим и Мирэ это видит, но Хёнмин не хочет об этом думать. Он только хочет спокойно поспать, немного расслабиться и сдаться. Хёнмин всё равно думает, что это может быть бредом, может именно поэтому и не пытается натянуть на себя какую-либо эмоцию или отвернуться. И если это бред, то он Хёнмину вполне по душе. Если бы он мог выбирать галлюцинации, то остановился бы на этой. Он так и лежит, борясь с состоянием и скрывая то, что хотел бы, чтобы Мирэ наконец лег рядом, хотя другая часть противиться этому и желает, чтобы никого рядом не было. Хёнмин никому не позволял видеть себя в болезни. Вплоть до того, что он практически никогда не позволял дяде заботиться о себе. Он был категоричен в этом вопросе и никого к себе не пускал. По банальным причинам. Он считает, что самое ужасное, что может быть с болеющим — это любящий и заботащийся рядом человек. Для него это сверх унижения и слабости. Он приоткрывает глаза, всё ещё чувствуя на щеке тепло чужого тела, и встречается взглядом с глазами напротив. Хёнмин чувствует себя паршиво, объективно паршиво, но впервые ему не кажется, что человек рядом с ним сильнее или здоровее его. Ему не кажется, что что-то не так. Хоть его устои и противоречат этому, но на самом деле ему не кажется, что он уязвимее Мирэ. / Рядом с тобой я не хочу улыбаться. / Мирэ для Хёнмина реакция, он его мысль, его злость, его побуждение к действию и его желание заботиться, это уже глупо отрицать, но это раздражает неимоверно, а раздражение разрывает еще сильнее, потому что раздражение — тоже реакция, которой не было у Хёнмина раньше. Вот и сейчас сердце Хёнмина наконец забилось свободно, потому что и сегодня ему не нужно тратить силы на то, чтобы стереть Мирэ из воспоминаний: тот снова пришёл; вроде бы положительное чувство, но у Хёнмина сердце никогда и не билось. Все эти годы оно не издавало болезненных стуков, не издавало свободных и ровных стуков, его просто не было. Был туман, были облака, были улыбки и расправленные руки, всё имело яркую, пусть и декоративную краску. Хёнмин дарил себя другим и был более полноценен, чем сейчас, даже если по правде это означало пустоту. Им пользовались и он понимал, что вставал по утрам для этого. Сейчас же он впервые так много времени находился наедине с мыслями и дарить улыбки кому-то, кроме как Мирэ, у него не получается, потому что его реакции сконцентрированы только на нём. Раньше всё полностью искусственное вылетало из него без заминок, сейчас, как только у него появились реальные ощущения, всё остальное даётся ему с трудом, да и смысла уже в том, что раньше было причиной его действий, он найти не может. На казни он впервые позволил себе заговорить с собой, думая, что больше никогда больше не посмотрит в зеркало, и никак теперь этот голос перекрыть не может, а виной, или причиной всему, парень с глазами ночи, которые прямо сейчас прозрачно смотрят на него. Хёнмин не здоров, но и Мирэ не лучше. Удивительно, что они вообще смогли продержаться рядом так долго по меркам таких людей, как они, и не убить друг друга в прямом смысле этого слова. В Хёнмине дыры, открытые во дворце, до сих пор сквозят, медленно разбирают его по частям, к нему приходят те сны, которые он замуровывал слишком усердно, но также парень напротив эти дыры собой прикрывает и отвлекает от них. Если бы его не было, Хёнмин бы сошел с ума, потому что у него не было бы места, куда сбежать от себя, чтобы потом вернуться хоть с какими-то силами к себе и выдержать удар. Хёнмин становится зависимым, и не то чтобы он не сможет жить, если всё рухнет, а оно однажды рухнет, просто Хёнмин окончательно перестанет существовать, как личность. Он выдержит, но у него больше не останется шансов. Даже сейчас он получает всё порционно: чувства, мысли, действия, воспоминания. Всё это приходит очень и очень постепенно, он всё ещё может легко соскочить с каждой мысли, удержать лицо, забыться и вернуться к шутовскому ремеслу. А происходит это медленно, потому что иначе даже отвлечение в виде Мирэ не помогло бы его психике выдержать удар от такого резкого изменения жизни. Хёнмин прикрывает глаза, оставляя всё на свете на потом. — Ты ляжешь наконец или будешь сидеть на полу? — недовольно хрипит он и двигается к стене, дожидаясь когда Мирэ ляжет рядом и обнимет его.