Цветение душ

// Отвлечением от жизни может быть не только смерть, но и другая жизнь. //

Хёнмин, обнимая свои плечи, дошёл до дома дяди. Вся деревня уже погрузилась в глубокую ночь, зима колко забиралась внутрь каждой части тела. На ранах Хёнмина рисовал морозный иней, а пересохшие губы резал острый ветер. Хёнмин бы отговорил себя идти к дяде в таком состоянии, к тому же - ночью, если бы понимал, что сможет справиться. Но Хёнмин не сможет. Он не чувствует пальцев, правая нога стреляет болью от нагрузки. Пусть вывих и несерьезен, но явно не предназначен для такой долгой ходьбы: от дворца до дома дяди примерно сорок минут. Хёнмин устал. Он бы хотел просто лечь на этом снегу и уснуть. Он, еле отодрав руку от плеча, глухо стучит. — Пап… — бесцветно зовет Хёнмин, постучав снова. — Это Хёнмин. Он прислоняется к двери телом, расслабляя ладонь. — Пап… я… — Хёнмин прикрывает глаза, тяжело дыша. «Я устал». Вдруг дверь открывается, и Хёнмин чудом удерживается на ногах. Чудо это — его отец. Лекарь Ким Унхо мужчина за сорок пять, он никак по крови не связан с Хёнмином, но Хёнмин зовет его отцом. — Господи, — лекарь держит парня в своих руках, шокировано глядя. — Боже…

*****

«Любить тебя — мой выбор. Именно поэтому ты мне ничего не должен».

Хёнмин лежит на кровати, рядом с ним сидит мужчина на стуле. Он окунает полотенце в воду и аккуратно вымывает всю кровь на теле и лице Хёнмина. Хёнмин абсолютно не сопротивляется. Лекарь уже проверил его ногу, осмотрел всё тело и не нашел ничего критичного. Хоть это радует. У лекаря Кима чуть не остановилось сердце, когда он увидел сына. Да, он наконец нашелся, но в каком состоянии… / Радость, смененная тревогой. / Ким сдержанно молчит, пока обрабатывает раны на лице Хёнмина, не говорит ни слова, пока рассматривает синяки на теле и разорванные кожные ткани на спине от ударов плетью, а в душе сидит крик на этого парня, потому что он ничего не понимает. Последнее, что он увидел в доме Хёнмина - это кровь на полу. Дальше несколько дней поисков, вопросов к каждому в деревне и лишь одно «Хёнмина кто-то забрал». Лекарь ходил ко дворцу, но ничего не получил. Сейчас Хёнмин пришёл весь разобранный, ещё и к прочему эмоционально убитый, как на него смотреть спокойно? Хёнмин ведь всегда по острию ножа ходит, и как бы лекарь не внушал себе, что это жизнь Хёнмина, что он взрослый и пусть творит, что вздумается — он не может не чувствовать, потому что Хёнмин не доля его сердца, он его семьдесят процентов. «Хёнмина не перекроить», — убеждал себя Ким. «Это его способ выживания», — внушал Ким. «Пусть разбирается, как желает», — вбивал в голову Ким, но так и не смог заморозить своё сердце на выходки своего сына. Потому что чертова любовь идет против здравого смысла, и никогда — за руку с ним. — Прости, — выдыхает Хёнмина, когда лекарь начинает мазать раны, видя, как трясутся руки взрослого человека. — Я поступил опрометчиво. У Хёнмина сжимается сердце, когда он видит, как лекарь промаргивается, чтобы не дать волю тихим слезам. Ким думал, что больше не увидит Хёнмина. — Тебе угрожает что-то? — послышался хриплый сдавленный вопрос. — Не думаю, — признается Хёнмин. — Как минимум не смерть и, скорее всего, не новые раны. Лекарь останавливается, пустым взглядом гладя перед собой. Любить человека, как Хёнмина, это значит добровольно согласиться с разбитым сердцем и нервами ни к черту. Но Хёнмина за это винить нельзя: он такой, какой он есть. Любить его не выбор, но выбор делать его частью своей жизни, и это уже ответственность самого человека. — Я уже заканчиваю, сейчас принесу еды, поешь и ляжешь спать... Благо ты ничего не отморозил… В любом случае, утро вечера мудренее. Тебе необходимо восстановление. Лекарь Ким Унхо был единственным человеком, которого Хёнмин подпустил к себе. Если бы Хёнмина попросили сказать имена людей, которых он запомнил, там было бы только имя лекаря.

*****

Совсем не знак бездушья молчаливость. Гремит лишь то, что пусто изнутри. У. Шекспир «Король Лир».

*несколько дней спустя*

Хёнмин стоит в стойле, он только всех покормил и, подойдя к своей малышке, гладит вороную лошадь. На территории дома Хёнмина есть пристройка - стойло, что считалось очень не бедным фактором, но в случае Хёнмина это ни разу не охарактеризовало его, как «человека с достатком». Это стойло очень долго пустовало, но из-за некоторых обстоятельств Хёнмин дал этому месту новую жизнь. Вышло так, что стойле было намного уютнее, чище и теплее, чем в самом доме. Там было три лошади, совершенно разные и по масти и по характеру. Лишь одна из них была питомцем Хёнмина. Перед ней ему было стыднее всего, он долго думал обо всём и ощущал себя отвратительно. Ведь он планировал оставить её одну. Он желал бросить её в угоду своему характеру, когда она его ни разу не бросила. Теперь он не знает, как исправляться. Раны на его лице болели не только у него и бездумье его вредило не только ему. — Ладно, — выдыхает он, гладя крепкую черную лошадь, которую он годами выхаживал, — я глупец. Только не смотри на меня такими глазами, мне хватило глаз отца… — он прислоняется лбом к её шее. — Моих ошибок не счесть, ты ведь знаешь, — у него стоит ком в горле. Быть может однажды он перестанет наступать на ноги тем, кто делают к нему шаги. Кармен — так её зовут. Она очень капризная и не позволяет себя никому трогать, кроме Хёнмина, а если у неё особое настроение, то и перед Хёнмином она хвост крутит. Кармен игривая и очень активная, поэтому Хёнмину было сложно с ней, но она попала к нему ещё маленькой, поэтому они притерлись друг к другу. Она была ему важнее всего, поэтому его собственная глупость так сильно ударила по нему: он мог оставить её одну. Это непростительно. Его характер губит тех, кто ему доверяет безусловно. — Если бы я мог заменить в себе всё, перешить все части се…бя… Вдруг он слышит ржание лошади вне стойла и отстраняется от Кармен. Его лошади тоже реагируют и настораживаются. — Кажется, к нам гости, — Хёнмин напоследок гладит Кармен, получая в ответ фырканье, и выходит в открытый двор. Дом Хёнмина находится за переделами северной деревни недалеко от низкого обрыва, за которым протекает река. Это небольшой продолговатый домик в белых цветах с гостевой, спальней, кухней, прихожей и умывальной комнатой. За ним крупное стойло, тщательно обустроенное, а перед домом просторный двор с единственным ограждением вдали у обрыва. Когда Хёнмин подходит к передней части двора и видит там здорового резвого белого жеребца и всадника на нем, он присвистывает. — Какой красавец, — Хёнмин рассматривает коня, подходя ближе, и сам не дает отчет в том, как быстро меняется его настроение. Взгляд у животного отрешенный и презрительный: где-то Хёнмин это уже видел. — Подожди… — выдыхает всадник, но он не успевает: конь грубо откидывает ладонь Хёнмина, которой тот пытался его погладить. — Он недружелюбный. — Да ладно… — Хёнмин поднимает вторую руку и аккуратно подносит ладони к животному, — давай подружимся? Когда Хёнмин приближается, конь злобно фыркает, и Чхве отступает. — Хорошо-хорошо, — расстроено дуется он, временно сдаваясь, — не очень-то и хотелось, вредина. Хёнмин, отводя взгляд от коня, переводит его на всадника и уделяет внимание ему. Ещё б Хёнмин гадал кто это к нему в прикрывающем лицо платке приехал: Хёнмин ждал только одного гостя, но приезд его ничего не трогает. На Мирэ тёмно-синие теплые одежды, с пояса свисает меч, а на его лице надет черный платок. На коне же висят стрелы с луком и какой-то мешок. — Ты приехал покрасоваться своим любимцем или спустишься? Хёнмин же в сером кароте, рабочей одежде, состоявшей из рубашки и штанов, с теплой накидкой и неизменно растрепанными волосами, собранными в хвост. У него смуглая кожа и крепкое телосложение, намного крепче, чем у Мирэ, пухлые форменные губы и янтарные глаза. Он полная противоположность Мирэ абсолютно во всем. Они различаются в каждой детали. Хёнмин выше и сильнее, у него более выразительные глаза, его голос глубже и у него длинные коричневые волосы. Они и полная противоположность в характере и манере общения. Кан спрыгивает с лошади на мелкий снег и держит коня за поводья. — Я… — Мирэ смотрит на Хёнмина, подбирая слова. — Я не знаю стоило ли приезжать к тебе… не уверен, что правильно понял тебя тогда, но решил заехать перед охотой. Хёнмин вскидывает бровь, складывая руки в крест. — О, тогда? — наигранно задумывается он. — Да, это был прямой намек на то, что я хочу, чтобы ты приехал ко мне, — подтверждает Хёнмин. — Но ты бы приехал еще в следующем году, когда я бы забыл твоё имя, — Хёнмин звучит легко и живо, в его голосе нет ни отвращения, ни злости. Он обычный. — Ты хотел, чтобы я приехал? — Хотел, — сдержанно смотрит Хёнмин. — Зачем? — От скуки, — он пожимает плечами и наблюдает за реакцией. Кан сжимает поводья рукой. — Я не твоё развлечение. — Брось, я ведь тоже не был твоим, — парирует Чхве. — Но всё же нет ничего такого, чтобы общаться друг с другом от скуки. — Ты думаешь мне нечем занять себя? — Слушай, — интонация выдает нежелание Хёнмина продолжать эту тему, — кажется мы уже пытались поговорить о подобном, и что-то я не помню ничего дельного с того разговора. Я вижу то, что ты задумался и приехал, ты слышишь то, что я этого хотел. Я не хочу разговаривать попусту, поэтому давай назовем это «от скуки», пусть пока что у происходящего не будет никаких причин и обязательств. Как тебе? Не то, чтобы у Хёнмина есть желание распинаться, просто он усвоил: легче самому что-то предложить, чем пытаться говорить с Каном. Мирэ думает, что возможно это и правда лучший вариант. И для себя всё объяснить проще: ничего в Хёнмине такого нет, это просто от скуки, как и Хёнмину веселее ходить переломанным. От скуки. — Ты не хочешь мне отомстить? — А ты боишься ко мне приближаться? — улыбается Хёнмин, не получая в ответ никакой эмоции. — Я не могу понять тебя. — Кажется я просил не пытаться, — снова отсылается ко дворцу Хёнмин, но без укола. Его голос ни разу не звучит так, как звучал тогда. — Я же не смогу пойти против тебя, к чему ты осторожничаешь? Ты можешь творить, что хочешь, и делать со мной, что хочешь. Почему ты тревожишься? Вот только как раз-таки Хёнмин и опасен в силу обстоятельств и его характера. Для сильных людей опасны не те люди, которые идут на них с ножом, а те, кто забираются им в голову. Мирэ может слушать того человека, который искусно его использует, а Мирэ не лишен обычных человеческих реакций. И пусть его ничто не выбьет из колеи, но это может ударить. Выбирая окружение, ты выбираешь свои мысли, поэтому Хёнмин опаснее. — Да и мне не за что тебе мстить, — искренне говорит Хёнмин. — Так вышло, что мы пересеклись, и мне просто интересно то, как ты ведешь себя и чувствуешь. И если ты сделаешь шаг ко мне, я сделаю в ответ. Вот и всё. Нет. Хёнмину просто-напросто нужно занять свои мысли. Мирэ задумывается и молчит. Хёнмину проще всё это говорить, у Мирэ же столько зажимов, что каждое слово, не связанное с королевством, дается ему великим мучением, которое он даже осознать не может. Он сам не понимает, почему он молчит, а Хёнмин так открыто и свободно общается. А когда ты не можешь признать проблемы, ты не можешь никак ослабить тяжесть от неё. — Может выпьем чай? Ты можешь оставить коня в стойле, для него найдется место... Кстати, как его зовут? — Хёнмин снова возвращает своё внимание к недовольному коню и подмигивает ему. Мирэ прикрывает ненадолго глаза, перестраиваясь, и отвечает: — Я не давал ему имя. — Чего?! Мирэ распахивает глаза. Боже. Какой он шумный. — Ты, прости, что?! Ты с ума сошел?! Ну конечно он будет от всех нос воротить, если ему даже имени не дали! Я не думал, что ты так жесток к любимцам! — Хёнмин очень экспрессивен, Мирэ даже передергивает. Он пытался вставить слово, но по итогу весь процесс заведения коня в стойло, он выслушивал восклицания Хёнмина и объяснения насколько важно имя и насколько неприемлемо подобное отношение. Мирэ даже подумать ни о чем не успевал, он просто слушал и следовал за Хёнмином, хотя, на минуту, он ни на что не соглашался. Дело в том, что Хёнмин слишком возмущен, чтобы думать о том, что Мирэ так и не поддержал идею общения. Хёнмин перетянул одеяло на тему имён, превращая это в настоящий спор с самим собой. Но ведь имя не является показателем заботы о животном? Тем не менее, для Хёнмина Мирэ бесповоротно ужасный отец и «ребёнок» его стал таким холодным из-за него самого. Мирэ просто хлопал глазами от этого словесного штурма и не заметил, как уже проследовал за Хёнмином в дом. Он это понял, когда в нос ударил яркий запах. Каких-то трав или цветов? Мирэ щурится, нахмурив брови. На улице ранний вечер, поэтому в помещение светло. Запах в доме не неприятен, скорее неожидан, Кан стоит посреди прихожей, оглядываясь, а потом снимает обувь и проходит в гостиную. Хёнмин наблюдает за Мирэ с ненавязчивым любопытством. По комнате разложены всякие пустые и с жидкостью склянки, много корзин с различным содержанием: какие-то тряпки, коробочки или букеты трав. Вся комната заполнена самыми различными вещами, но предназначение у них одно. — Ты лекарь? — О~о, — Хёнмин пальцем делает круг, тем самым указывая на все, что выдает его, — это наворовано. Мирэ переводит на него косой взгляд с немым вопросом, а Хёнмин лишь игриво улыбается. У Хёнмина много вопросов к Мирэ? Так вот к Хёнмину вопросов не меньше. Его понять нереально. Из чего он состоит? Хёнмин действительно лекарь? Он? — Ты голоден? — интересуется свободно Чхве, стоя со сложенными на груди руками. — Нет. Хёнмин, постояв недолго, проводил Мирэ на кухню, усадил его за небольшим деревянным столом и принялся заваривать сбор трав и некоторых цветов.

*****

Мирэ сидел в тишине, пока Хёнмин делал что-то на так называемой кухне, и смотрел в окно, через которое как раз было видно стойло. — Когда ты в последний раз ел? — решает нарушить молчание Хёнмин, не отрываясь от заваривания трав. — Вчера вечером, — не сразу отвечает Мирэ. Хёнмин слегка зависает. Прошел почти день. — И ты не голоден? — с подозрением поворачивает голову Чхве. — Я не голоден, — вопреки. — Когда ты планировал поесть, если бы не остановился тут? — вдруг заваливает вопросами Хёнмин. Мирэ слегка настораживается, потому что ему не слишком нравится столько вопросов на одну тему. — Не знаю, как получилось бы. Я не голоден сейчас, — повторяется он, не осознавая, что начинает становиться в позу и пытаться доказать что-то. Ведь если бы это не было странным, ему не пришлось бы Хёнмину ничего повторять. — Ты всегда так питаешься? — не прекращает Чхве. — Как так? — Отвратительно. — Меня всё устраивает, — отрезает Кан. Хёнмин улыбается, не смотря на него. Мирэ очень легок на эмоции. — О~о, устраивает, — кивает себе под нос. — Я посмотрю, как тебя это будет устраивать, когда тебя скрутит от болей в животе. — Не думаю, что это хорошая тема для разговоров. — Прелесть, это необходимая тема для разговоров, — поворачивается Хёнмин, облокачиваясь на небольшую полку. — Ты ходячий труп... Почему за твоим здоровьем не следят? — За моим здоровьем следят. Хёнмин вскидывает брови и сдерживает усмешку. — И это их труд? — Хватит уже, — отворачивается Мирэ к окну, чувствуя давление в груди. Он слышит, что его голос становится колким. — Ты хоть осознаешь, что это ненормально? — серьезно спрашивает Чхве. — Я сам о себе позабочусь. — Ужасно справляешься, кэп. — Ты издеваешься?! — воспламеняется Мирэ, поворачиваясь на него. Хёнмин на эту вспышку отвечает коротким свистом. — Уф~ф, я просто шучу. Питайся, как пожелаешь, — Хёнмин улыбается так, будто он поддерживает диету Мирэ. Как же он быстро меняет эмоцию. Хенмин заканчивает со своим делом и, поставив перед ними чашки, садится за стол. Делает он это намеренно или нет, но, выводя Мирэ на эмоции или показывая свои искусственные, он отбирает и у себя и у Мирэ возможность подумать о том, что они делают что-то не так. — Сколько раз в день нужно питаться? — вдруг спрашивает Мирэ спустя какое-то время, хотя сам пытался соскочить с этой темы. Хёнмин не совсем понимает, как Мирэ это могли не рассказывать и почему он спрашивает такой банальный вопрос, но, на удивление, относится к этому спокойно. — В идеале раз пять, но мелкими порциями, вообще три нормальных приема. — Сколько раз в день ты питаешься? Хёнмин улыбается, смотря на Мирэ исподлобья. — Мы представители разных миров. Мои нормы зависят от моих возможностей, твои — от твоих хотелок. — Ты не ответил на вопрос, — Мирэ пытается сделать вид, будто изречение Хёнмина прошло мимо него, но оно не прошло, это видно по отводу глаз и мелкой потери концентрации в действиях. Но Хёнмин не может не оценить ровность поведения - достойно. — В последнее время у меня получалось поесть два раза в день, — Хёнмин не сводит глаз с Мирэ, и делает тон голоса глубже и сдержаннее. — Еда - это энергия тела. В один момент ты можешь свалиться с коня, не удержав себя в седле. Твоя жизнь стоит не одной жизни, она стоит слишком многого. Мирэ сжимает челюсти и смотрит пустым взглядом в окно. — Поэтому я не понимаю такой безответственности. Ты думаешь, что ты справишься, но в один момент такое отношение сыграет против тебя. Твой о… — Хёнмин резко осекает себя и говорит совсем другое, — организм… он не выдержит нагрузки. Мирэ переводит на него взгляд на осечке, потому что обычно говор Хёнмина звучит ровно и четко. Просто почему-то Хёнмин не рискнул упоминать это, не понятно из каких убеждений, он и без того дергает за ниточки и вызывает реакции, но сейчас, да и возможно никогда, он не хочет дергать за эту нитку. Хёнмин чуть не упомянул отца Мирэ, он хотел упомянуть, что отец Мирэ сейчас болен и из-за этого ушел с поста, что это важнее, чем кажется, но почему-то ему показалось, что это не тот человек, которого стоит приводить в пример. Да и если Хёнмин начнет смотреть на Мирэ, как на правителя или как на человека, которого уже понимает и знает, опираясь на молву, он никогда не увидит того, что скрывается за масками власти. Хёнмин резок с Мирэ, и он видит, как даже мелкие замечания выбивают Мирэ из себя. Хёнмин действительно не знает почему так указал на его статус и на разницу их положений. Он ведь понимает, что Мирэ не из прихоти и каприза так питается, скорее всего, проблема в его голове. Так зачем Хёнмин опустил в своих словах этот факт? Не хотел показывать, что проблему Мирэ могут увидеть и понять? — Ты поедешь на охоту сегодня? — переводит тему Хёнмин. Мирэ некомфортно. Ему стало некомфортно. Конечно. Ему изначально не могло быть комфортно, вот только его состояние в этом доме по большей части зависит от Хёнмина. — Планировал. — Что будет, если ты останешься здесь? Мирэ не отвечает. — Ты не можешь приехать без дичи? — додумывает Хёнмин. — Что ж, мы можем поохотиться вместе, — улыбчиво предлагает он, откидываясь на спинку стула. — Нет, — отрезает Мирэ. — Я могу приехать с пустыми руками. — Мы бы могли хорошо провести время. Мирэ глубоко вдыхает, прикрывая глаза, и, слегка отодвинув стул, облокачивается на спинку. Для удобства? Нет. Мирэ что-то выводит из себя. Он складывает руки на груди, ничего не отвечая, и видимо он пытается что-то придумать, чтобы закрыть тему. — Ладно, если не хочешь, может просто останешься здесь со мной? Мирэ смотрит ему в глаза, а когда Хёнмин переводит взгляд на его руки и видит на тот сжимает пальцами плечо, то непроизвольно сразу расслабляет руку. Хёнмин, смотря на него сейчас, не улыбается, он довольно серьезен. Мирэ слабо кивает в знак согласия. Можно попробовать. Всё равно это просто разбавляет одиночество. И это может быть интереснее, потому что в одиночестве Мирэ каждую секунду жизни и если есть возможность его слегка отодвинуть, то почему бы не попробовать побыть с другим человеком? Какая разница с каким и в каких условиях отношений? Кан пытается принять расслабленную позу и тянется к чашке с жидкостью, чтобы выпить. — Там яд, — будто между дела бросает Хёнмин. Мирэ устало смотрит на него исподлобья. — Серьёзно. Умрешь на моих руках. Рома~антика, — и, ехидно улыбнувшись, делает глоток из своей чашки. Мирэ тяжело выдыхает, не совсем понимая, как он будет справляться с этим человеком, и делает глоток. А потом резко корчится, жмуря глаза. Боже. — Что это? — выдыхает Мирэ, не открывая глаз и закрывая лицо рукой. Хёнмин, глядя на него, по-доброму усмехается. — Это очень полезно, кстати. Мирэ сейчас стошнит. — Ладно-ладно, в следующий раз сделаю менее ядреную настойку, — улыбается Хёнмин, подкладывая под щеку кулак. Хёнмин слишком яркий и активный для Мирэ, и последний представить не может настолько невыносимо ему будет перестраиваться рядом с первым. Хёнмин прямолинеен, болтлив, внимателен и умеет давить на те точки, на которые не обращает внимания сам Мирэ. Любое изменения в жизни — кипящая кровь и мучение. Проще жить в привычной обстановке, даже если она губит тебя. Когда ты пытаешься добраться до сундука в своей душе, который сам замуровал и засыпал, будь готов, что на каждом этапе раскопок этого сундука, твои руки будет обжигать адским пламенем, они будут кровоточить и болеть, но ты будешь продолжать, потому что если не так, то ты не руки поранишь - ты лишишься личности, собственного дыхания и разума.

*****

Они провели какое-то время на кухне за простыми разговорами. Мирэ даже завел разговор, поинтересовавшись откуда у Хёнмина столько лошадей. Оказалось, что только одна лошадь его, а остальные - чужие; он ухаживает, воспитывает их и тренирует. Также он учит хозяев лошади кататься на ней более умело и учит их детей езде. Возможно для заработка он бы мог учить езде людей с помощью Кармен, но во-первых, она не позволить на себя сесть никому, кроме Хёнмина, а во-вторых, он и сам не позволит этому случиться без весомой причины. Содержать лошадь это только наполовину о материальных ресурсах, за ней нужно знать, как ухаживать, а Хёнмин знает и ему это дается легко, поэтому некоторые владельцы лошадей в деревне отдают их Хёнмину, полностью при этом обеспечивая и имея возможность в любой момент забрать любимца. Мирэ еле сдержал вопрос о том, что стало бы с лошадьми, если бы Хёнмин умер, тем более, с его лошадью, по той причине, что Мирэ что-то подсказало, что упоминать казнь и всё, что было во дворце, плохая затея. Откуда у Хёнмина в целом стойло? Он обмолвился Мирэ, что в его семье этим же занимались некоторое время, но никак не развил эту тему, и также не позволил и Мирэ копнуть глубже, сразу аккуратно переведя тему. И в этот момент Мирэ задумался о том, что у Хёнмина была семья, или есть, и он не рос всю жизнь в одиночестве. Даже короткие разговоры помогают узнать что-то большее и в образ собеседника добавить ещё хотя бы один цвет, который заставляет посмотреть на картину по-другому. Ведь люди не рождаются такими, какими они становятся к двадцати годам, есть колоссальный жизненный путь, который приводит к этому. И если Мирэ поражается, как легко Хёнмин меняет свои эмоции, это не значит, что когда-то ему не пришлось этому научится или что когда-то не было той эмоции, которая не то, что научила его контролировать свои эмоции, а сломала и смешала всё. Тот рычажок, отвечающий за смену эмоций, мог сломаться и теперь безвольно болтаться и всё. Это не контроль эмоций, это отсутствие контроля. А может и не так. Кто знает? Мирэ не успевает задуматься об этом глубоко, а считывать, как Хёнмин он не умеет. Мирэ просто понимает теперь, что Хёнмин, судя по всему, намного сложнее. Или нет? Может наоборот придается всему большая значимость, а на самом деле всё проще? И может Хёнмин просто сумашедший? Но опять же: становятся ли сумасшедшими беспричинно? — Я могу приготовить нам ужин, — устало потирая глаза, начинает Хёнмин, — суп, например. Только надо за мясом сходить, — раздумывает он, — ты побудешь тут? И когда поднимает взгляд видит, что Мирэ снова напряжен: до этого всё было в относительном порядке. — Ты не хочешь оставаться один? — Нет, — сразу реагирует Мирэ, опуская глаза. — Что не так? Ты можешь сказать прямо, зачем тебе скрывать что-то? — интересуется Хёнмин, не давя, но убеждая. — В конце концов ты всегда можешь отрезать мой язык и я ничего никому не расскажу. — Хёнмин. — Что? Это правда ведь… Хёнмин убирает улыбку с лица, смотря на Мирэ, и, выдохнув, решает слегка сменить подход. — Я не буду осуждать тебя. Ты можешь сказать, что не так. И Мирэ говорит: — Обязательно мясо? — Чего? — кривится в вопросе Хёнмин. Какое мясо? — Я.. я не хочу мясо. А. Стоп, мясо? — Я могу не класть тебе и всё, — не понимает проблемы Хёнмин. Мирэ не хочет, чтобы Хёнмин уходил или.. в чем проблема? Как же тяжело. — Нет, я правда не голоден. Давай может… — Что не так? — повторяет Чхве. Мирэ растерян и, да, легче сказать, но как это будет звучать с его уст? Он прикрывает ладонью лицо, потирая переносицу. Разговаривать с человеком намного сложнее, чем можно было представить. Оказывается не ко всем вопросам и темам ты можешь быть готов заранее. — Я… Что? Не переношу запах мяса? У меня аллергия на всё, где побывало мясо? Что? — Я не переношу запах мяса. Знал бы Мирэ, как это очевидно звучит для Хёнмина. Настолько неуверенно и уклончиво может звучать только неправда. — Хорошо, — кивает Хёнмин. — Без мяса так без мяса. И знал бы Хёнмин насколько сильно воротит Мирэ от одного этого упоминания. Он сдерживает порыв начать возмущаться и отталкивать Хёнмина. Кан в голове убеждает себя, что всё нормально. Таков их мир. — То есть ты вообще никакое мясо не ешь? — любопытствует Хёнмин, даже не понимая, что встал на лезвие. — Давай закроем эту тему. — Зачем ты тогда ходишь на охоту? Только для отработки навыков стрельбы? — Хёнмин, пожалуйста. Хёнмин хотел ещё надавить, но, наблюдая за реакцией Мирэ, понимает, что это будет ошибкой. Люди сами по себе очень нетерпеливы, и Хёнмина тоже немного бесит, что Мирэ настолько тяжел в общении. Чхве много с кем общался и никто так усердно не блокировал его попытки узнать больше. Обычно людям повод не давай — они расскажут тебе всё, что с ними случалось, начиная с самого рождения. И Хёнмин к этому привык. Привык повторить последнее слово в предложении собеседника с вопросительной интонацией и слушать исповедь еще на час. Мирэ даёт какую-то информацию, но чертовски мизерную, а Хёнмин не головоломки пришёл решать. — Прости, — неожиданно произносит Чхве. — Больше не будем об этом. Он чувствует, что в некоторые моменты перегибает. С Мирэ нельзя общаться так, как со всеми. — Тогда придумаю что-то другое, — улыбчиво произносит Хёнмин, вставая. И он действительно придумывает. Готовит какую-то жидкую кашу с овощами, потом даёт Мирэ более удобную одежду, потому что уже наступает ночь, сдерживает смешок, когда видит насколько нелепо это выглядит на Кане и они довольно спокойно ужинают. — Почему ты не переживаешь за то, что я могу действительно что-то подлить тебе? Хёнмин наблюдает за тем, как Мирэ принимается кушать. — Ты ходишь без стражи вечерами, находишься в доме у незнакомца, ещё и ешь еду, которая вполне может быть отравлена. Почему ты не боишься того, что я могу убить тебя? — А смысл? — интересуется Кан, находясь в расслабленной позе. — Убивать надо, когда королевство воскреснет, сейчас смысла нет, — Мирэ с более выразительными глазами смотрит на еду, приготовленную Хёнмином. — Кому нужна эта морока? Тебе? Поверь, нет. Никому из народа и придворных это не нужно, никто не хочет править тем, что может рухнуть от любого неверного шага. А насчет стражи… — Мирэ задумывается, а потом говорит: — если я не могу защитить себя в мирное время сам, значит я не имею права сидеть на троне. Хёнмин видит, что Мирэ потихоньку привык к его присутствию и первого всё-таки поражает, что Мирэ никак не реагирует ни на его дом, ни на подобную пищу, ни на вещи, в которых он сидит сейчас. На Мирэ рабочая одежда низшего сословия: обычная грязно-белого цвета рубашка и такие же штаны, это и близко не стоит с тем нарядом, в котором Кан был до этого. К тому же одежда явно не по размеру, но Мирэ ничего не возразил на предложение более свободной и ночной одежды. Мирэ скорее было неловко, чем неприятно. Он абсолютно спокойно себя вёл, как самый обычный парень, никогда не видавший дворцов, золота и роскошных блюд. И Мирэ не играл: он словно и правда не видел разницы. Хёнмин убрал за ними посуду, подметив, что Мирэ крайне медленно ест, на вопрос об этом тот ответил, что всегда так ест. Было уже поздно и Хёнмин вёл себя менее энергично, к тому же полумрак комнат вызывал сонливость. Чего не скажешь о Мирэ: тот сидел, смотря в окно, кажется без единой мысли о сне. — Ты не устал? Мирэ переводит взгляд с луны на Хёнмина. — Нет, — его голос звучит тихо и очень мягко. Ночь меняет восприятие. Уличное спокойствие позволяет больше увидеть, а тишина позволяет сбросить маски. Ночь обезоруживает, и люди ей очень верят. Они думают, что сказанное ночью в ночи остается, что ночь лишает ответственности и рамок. Ночь позволяет прекратить игру, заведенную с утра. Ночь хранит секреты и разделяет личность человека на ночную и дневную. Ночь безумно интимна своей темнотой, потому что тихие голоса в ней слышатся четко, лица стираются, оставляя после себя душу, а прикосновения становятся уберегающими. Люди слепы не в темноте, они слепы при свете, при бочке сил после сна и при громких звуках. В тишине не нужно кричать, чтобы быть услышанным, и не нужно смотреть, чтобы увидеть. — Я заварю чай и пойдем ложиться? — уточняет Хёнмин, и Мирэ спокойно кивает. Хёнмин больше не давил на Мирэ, а пытался создать комфортную для них обоих обстановку, потому что многое зависит именно от него. Мирэ сам по себе молчалив и, возможно, он бы мог приходить к Хёнмину просто молчать. Он ничего от Хёнмина не ждал и ничего не требовал, он мало задавал вопросов, но слушал каждый раз внимательно. Хёнмин за этот вечер много пустословил и рассказывал различные истории, которые знал. Мирэ слушал всё, чтобы ни сказал Хёнмин. И да, Хёнмин не говорил ничего важного, да, он делал это только, чтобы прогнать тишину, но Мирэ всем видом показывал, что слушает его. Даже такие бессмысленные истории. А когда говорил Мирэ становилось тяжело. Он не мог похвастаться багажом таких историй, которые были у Хёнмина, но он был очень начитан, поэтому когда Чхве просил что-то сказать, Кан либо цитировал мыслителя и говорил свои выводы на счет этих слов, либо рассказывал то, что он вычитывал. У него не было простых историй, в его голове были заумные слова и цепочка иероглифов. Он был неполноценен, но он не был пустым. За этими разговорами они провели ещё добротную часть ночи. Они сидели в спальне Хёнмина, которая была довольно ухожена и не завалена так, как гостиная. В ней в целом было очень мало вещей. Окно находилось справа от входа, и выходило, также как и на кухне, во внутренний двор, и напротив него было небольшая кровать, приставленная к двум стенам: у изголовья и сбоку. Мирэ сидел, облокотившись спиной о стену, у него в руках был чай, а взгляд он практически не сводил с неба, видневшегося в окне. Хёнмин сидел у изголовья и был совсем не против поведения Мирэ. Хёнмину не нужно было, чтобы на него смотрели, он был не против долгих молчаливых пауз, ему было нормально. Возможно, всё-таки вдвоем чуточку проще, даже будучи в тишине. Мирэ не сводил глаз с неба, Хёнмин — с парня перед собой. Ночная усталость стирает обиды и злость, эмоции отходят на второй план и обволакивает кожу некая искренность. Да и думать о другом человеке не так трудно, как казалось. Трудно ли потом о нём не думать? Комната подсвечена тусклым пламенем свеч и светом луны, и в этом освещении Хёнмину очень хорошо видна шея Мирэ. Обычно Кан носит наряды, скрывающие шею, но сейчас он сидел в бесформенной рубашке Хёнмина: мало того, что Мирэ ужасно худ, на его шее с правой стороны ярко выраженный ожог. Точнее сказать, клеймо в виде символа их королевства, который привлекает больше знакомой худобы. Это был рисунок в виде цветка, но довольно грубый: в середине — небольшой круг, а вокруг него острые «лепестки». В народе говорили, что решение сделать лепестки такими принято неспроста и на самом деле они символизируют кинжалы. И это правда. Хёнмин тоже думает, что настоящий символ их королевства жестокость и безумие, а не красота цветов. Правильно ли тогда сидеть в одной комнате и слушать тихое дыхание ребёнка дьявола и убийцы? Хёнмину по большей части плевать. Он ненавидит всех людей, независимо от того, что они сделали и сколько боли принесли. Он в принципе от мира не в восторге, поэтому стирается та грань «ты плохой, а он хороший», для Хёнмина все плохие. Но это странно, да: осознавать, что руки этого юного парня по локоть в крови, и знать каким сумасшествием порожден этот человек. Но, господи, Мирэ же абсолютно мягкий и бесформенный человек, может ли он так искусно сыграть того, кто сидит сейчас, если он порождение зла? И не страшно ли ему самому? За всё это время можно было сделать один вывод: Мирэ не безумен. Он ровно мыслит и чувствует, он ничем не отличается от других, а это значит, что он всё осознает. Он знает, что творил. И если он является воплощением ада, значит он сам в нём горит. Почему Хёнмин так спокоен, зная, что Мирэ может накрыть и Хенмин попадет под невыносимый удар? Потому что Чхве не боится столкнуться с ярым безумием, не боится боли, не боится смерти, ему просто интересно к чему всё приведет. Хёнмин делает глоток, вспоминая письмо Мирэ, которое он не должен был видеть. Мирэ знает, что такое боль, и знает к чему она приводит, и это понимание создает в голове Хёнмина черный и белый образы, которые он пока что не может соединить в один. И это ему интересно. Смотря сейчас на Мирэ, не скажешь, что он бы сам поставил себе клеймо. Зачем? Зачем это делать? Доказать таким образом верность королевству? Зачем юному парню, и так рожденному быть правителем, что-то доказывать? К тому же, как известно, тело короля должно быть абсолютно чистым: без шрамов и ожогов, вплоть до того, что иначе он просто не будет допущен на престол. Хёнмин не сводит глаз с клейма, держа в руках остывший чай. Кажется только одному человеку было бы всё равно на чистоту тела: предыдущему королю. Мирэ не выглядит сейчас грозно, да и вряд ли когда-то на самом деле выглядел. Он выглядит устало, очень устало каждый раз, когда они видятся, независимо от времени суток. Мирэ измучен и подавлен, у него тяжелый взгляд и громкое молчание. Он хочет тишины, может поэтому и согласился остаться с Хёнмином. — Почему во дворце ты не ответил мне, что ты чувствуешь? — тихо спрашивает Хёнмин, быстрее, чем успевает подумать, не сводя глаз с парня. Мирэ не поворачивается, но по его телодвижениям понятно, что он услышал. Он снова выдерживает паузу после озвученного вопроса, прежде чем решается ответить: — Я сказал тебе тогда всё, что мог, — признается Мирэ и снова замолкает на время. — Ты сказал, что я тебе отвратителен, так вот… я не понял, что это значит. Ты говорил, что у меня случился приступ гнева, а я не понял, что значит «гнев». Ты хотел услышать, что я чувствовал тогда, а я могу сказать тебе только как мне дышится рядом с тобой. Хёнмин хмурится, слушая его. Чего? Первый вопрос, который хочет слететь с губ Хёнмина: «Как это понимать?»; но благо у него есть привычка выдержать паузу, прежде, чем дать первую реакцию. То, что говорит Мирэ очень странно и кажется бредом, но с другой стороны это объясняет почему он тогда начал перечислять физические реакции. — То есть, ты не различаешь чувство гнева и чувство радости? — ненавязчиво спрашивает Хёнмин, словно у них нормальный разговор. — Единственная разница для меня - это длина этих слов и их звучание, — Мирэ сидит с поджатыми к груди коленями и пальцами обхватывает стенки своей кружки. — Как… — Хёнмин слегка растерян и не уверен, что стоит сказать. Как такое могло произойти? Это как надо было постараться, чтобы настолько не понять человеческий язык? — Я натыкался в книгах на описание эмоций и чувств, — Мирэ не обращает внимания на попытку перебить Хёнмина, — но везде они различны и это не помогало, — почему-то он продолжает эту тему и это тоже что-то да значит. Хёнмин сдерживает порыв грубо спросить: «ты шутишь?», потому что во-первых, видно, что Мирэ не шутит, а делится, а во-вторых, такие вопросы заставляют думать, что с человеком что-то не так и ему становится стыдно за своё признание. — Значит, если я скажу, что я счастлив… — Для меня это ничего не значит, — тускло заканчивает Мирэ. Для Мирэ нет эмоциональной окраски у слов? — Как так могло случиться? — не сдерживается Хёнмин, задавая отвратительный вопрос, но он действительно в замешательстве. Он не понимает, как так может быть. — Это ненормально, да? — спрашивает Мирэ, поворачивая голову на Хёнмина, и тот берёт себя в руки, чтобы Кан не закрылся, а продолжил тему. — Нет. Это просто… необычно, — опускает задумчиво глаза Чхве. — Но ты ведь чувствуешь… — рассуждает Хёнмин. — Получается, что твои чувства просто не обременены устоявшимися в обществе понятиями, — как же это странно, но Хёнмин видит, что Мирэ хочет узнать мнение и поговорить об этом, ведь с тех тем, которые ему неприятны, он сразу съезжает. — Я думаю это скорее особенность, чем отклонение, — хотя объективно это не только странно в социуме, но и сам Хёнмин никогда с подобным не сталкивался. — Мне кажется твои эмоции могут быть чище от того, что их не касались чужие рамки понятий слов. Как бы необычно это не было. — Я не понимаю людей. — Люди сами себя не понимают, ты многого не теряешь. Страшнее, если ты себя не понимаешь, — спокойно комментирует Чхве. — Да и, если бы ты понимал других, что-то бы изменилось? Хёнмин не успевает подумать о том, насколько это жестоко звучит, и понимает это только по глазам Мирэ. Хёнмин же сейчас в лицо кинул Мирэ, что понимает он это или нет, он всё равно ничего не изменит. И это правда, но это не то, что нужно было говорить. — Я имею ввиду, — Хёнмин смотрит в глаза Мирэ, видя не то, что должен, — что тебе не нужно понимать тех, кто не пытается понять тебя. Мирэ отворачивается от него, сжимаясь сильнее. Периодически при их разговорах Кана перемыкает и это происходит в разные моменты, но довольно часто. Хёнмин догадывается почему это происходит, но прямо в это не лезет, ему это незачем. — Кто в последний раз пытался тебя понять и услышать? — Хёнмин, я не хочу… — Хорошо, ладно. С кем ты в последний раз говорил не о дворцовых обязанностях? В какой момент у тебя случилось недопонимание? — Хёнмин, мне неприятен этот разговор, — Мирэ старается контролировать себя, как может. — Если ты будешь так глушить каждый мой вопрос, то мы ни к чему не придем, — серьёзно говорит мнение Чхве. — Если ты не можешь говорить с собой, говори со мной. Ты для этого и приехал, а я буду рассуждать, исходя лишь из слов, которые ты мне говоришь сейчас. Ты ведь хочешь со мной говорить и быть рядом, иначе бы ты не пересиливал желание сбежать. Мирэ опускает голову, которая грозит взрывом. — Как ты можешь слушать меня? — тихо спрашивает Мирэ, будто не требует ответа. Вот об этом Хёнмин и думал. Мирэ не может принять того, что кто-то без страха и омерзения ведёт с ним беседу. — Потому что мне плевать на всё, ты же видел, — спокойно отвечает Хёнмин. — На то, что ты делал или говорил - мне плевать. Мне скучно жить и интересно послушать тебя, я слушаю и всё… Ещё я ужасно забывчив, — легко улыбается Чхве. Мирэ пытается понять не того человека. — Как тебе может быть плевать, когда ты лечишь людей? — слегка воспламеняется из-за непонимания и отрицания Мирэ. — Может, если ты будешь со мной разговаривать, ты поймешь, — пожимает плечами Хёнмин. Он слегка лукавит, потому что полностью сейчас мысль выразить не может - Мирэ не поймет - с ним нужно сейчас подбирать выражения. — Ни с кем. — Что? — хлопает ресницами Хёнмин. — Я ни с кем, кроме тебя, не разговаривал. — Совсем? — Совсем, да! — Мирэ поглощает раздражение, но он пытается сдерживаться. — Ты единственный, с кем я разговаривал не по делам королевства. Единственный, — он сразу же прикусывает губу, закрывая тем самым себе рот. Мирэ встаёт, держа в руках стакан. — Я налью воды, — и выходит из комнаты. Хёнмин промаргивается. Он понимает такое завершение диалога — это ожидаемо. Мирэ это делает, чтобы не позволить выйти агрессии, пусть и неосознанно. Ему нужно немного прийти в себя и переключить мысли. Довольно грамотный ход в их условиях общения, учитывая, что Хёнмин уже видел, как разрушительно у Мирэ слетают рычаги, и сдерживать это правда сложно, но Мирэ почему-то не даёт себе взорваться и терпит внутренние метания молча. Но у Хёнмина до сих пор абсолютно не лепится: как двадцать один год можно было ни разу не поговорить с людьми? Да, Мирэ рос иначе, но и во дворце огромное количество людей. Неужели за такое время можно не только не сблизиться с теми, кого ты видишь каждый день, но и ни разу не поговорить о том, что выходит за рамки королевства? Хёнмин сидит с поднятыми бровями, пялясь в одну точку. Как так можно было прожить двадцать один год, умудриться не слететь с катушек окончательно и всё ещё сохранять умение держать себя в руках? Даже с Хёнмином он довольно нормально общается, учитывая, что Хёнмин первый человек, с которым он общается. Первый. Хёнмин совершенно не понимает. У Мирэ же абсолютно не выработаны социальные навыки, но он это компенсирует сдержанным молчанием и немногословностью, что не очень ожидаемо от человека, чьи навыки коммуникации на дне. А Хёнмин постоянно язвит на молчание и это глупо с его стороны, ведь Мирэ пытается разговаривать как может. Это странно. Очень. Ведь какой бы статус у Мирэ не был: он. просто. человек. Он был обычным ребенком, желая того же, что и все дети, он является юношей с теми же потребностями, как и у других парней. Он ничем, кроме своей огромной ответственности, не отличается от других. Ни-чем. Много вопросов, а ответы Хёнмину, судя по всему, сто лет собирать придется. Благо Хёнмин не чувствителен и думает обо всём холодно: другое отношение было бы помехой. Однако всё же… Всё эти еле-еле открывающиеся двери повышают ответственность и важность их разговоров чтоли? В прочем, Хёнмину безразлично: он отвлекается и на том спасибо; но дело в том, что от его слов напрямую зависит то, что произойдет с Мирэ в следующую секунду, а от этого зависит будет ли у Хёнмина такой яркий человек перед глазами. Интересно, что происходит внутри Мирэ, когда он рядом с Хёнмином и когда они разговаривают? Если задуматься, это дает определенную власть — осознание того, что чувства другого человека напрямую зависят от тебя, при чем очень яркие чувства. Но не то чтобы Хёнмин хотел этим пользоваться. Он вообще больше ничем не хочет пользоваться в своих целях. Один раз обжегся - ему хватит. Просто будет улыбчивым милым мальчиком, и не играть чувствами, чтобы добиться своего, а так — наблюдать и экспериментировать. Всё-таки добро ему дают, всё законно.

*****

По времени Мирэ словно во дворец за водой ходил, но тем не менее он всё же пришёл, когда Хёнмин полулежа прожигал глазами окно. Чхве бросил мимолетный взгляд на Кана и вернулся к занятию, кинув: — Вода? — Что? Мирэ подходит к кровати, а Хёнмин с забавой закатывает глаза. — Я думал, ты принесешь воду. — …Тебе принести? — теряется Мирэ. Хёнмин усмехается, видя, что Мирэ смог успокоиться. — Не говори, что ты пил воду с кухни, — с удивленной, но очень наигранной интонацией, начинает Хёнмин. — Я там тряпки полоскал, но ты так быстро убежал, что я не успел предупредить, — невинно щебечет он. — Ты издеваешься? — Да, — Хёнмин переводит на него взгляд, встречаясь с глазами худого, уставшего и потерянного юноши, — а ты всю ночь собрался по дому бегать? — Нет… — Мирэ сидит на краю кровати, сутулясь. — Я не хочу спать, но я не буду тебе мешать. Он зарывается в волосы и тяжело облокачивается локтями на колени. Ладно, Хёнмину нравится, как Мирэ работает с эмоциями. — Уже поздно. Из каких побуждений ты борешься со сном? — спрашивает Чхве. — Я просто не хочу спать, — повторяется Мирэ. — Если бы у тебя всё было просто, — Хёнмин привстаёт и тянется к руке Мирэ, беря его за запястье. — У меня есть очень противная странность: я не могу заснуть, пока кто-то в доме бодрствует. — Чего? — хмурится Мирэ. — Это правда, — Хёнмин отсаживается к стене, освобождая место рядом и несильно тянет Кана, чтобы тот лег. Но Мирэ - пугливый кот, он не позволяет, руку напрягает. Уже поздняя ночь. Хёнмин хочет спокойно поспать. — Ты можешь не спать, хорошо, но просто полежи со мной, — просит Чхве, и Мирэ, немного подумав, сдается. Сам же причину не понимает, но в любом случае ему нет смысла препираться, не перед этим человеком. Наверное он банально больше доверяет Хёнмину в его решениях по тому, что делать, потому что Мирэ никогда не был в подобных ситуациях и он не знает, как себя вести, чтобы было более-менее сносно. В конце концов, ничего же не случится, если он просто ляжет? Он ведь проконтролирует себя? Они легли боком, лицом друг к другу, в комнате оставалось тусклое освещение с улицы. Хёнмин искренне утомленный закатывает глаза. — Ты свалишься, — устало бубнит он и привстает на локоть, другой рукой желая подтолкнуть Мирэ придвинуться ближе, но тот, смотря снизу, выставляет перед собой руки. Хёнмин вопросительно смотрит, показывая всем видом, что Мирэ его не так понял. Хёнмин выдыхает. Зашуганный кот. Это будет сложнее, чем казалось, хотя бы эмоционально, потому что что-что, а трепать своим поведением нервы Кан умеет. Мирэ, осознав всё, всё-таки непроизвольно придвигается ближе, чувствуя, как тело сковывается от своей оплошности. Хёнмин ложиться на место и, не говоря ни слова, смотрит на Мирэ, опустившего глаза. Спустя некоторое время Кан понимает, что бороться со сном лежа намного тяжелее. Он незаметно щипает свою кожу слабыми руками и кусает губы, но, чуть не провалившись в сон, он резко подрывается и садится. — Прости, — шепчет он Хёнмину, который присел за ним следом. Чхве практически уснул и, если бы младший не дернулся так внезапно, испугав его, он бы спал. Хёнмин терпеливо кладёт свою руку на щеку испуганного Мирэ, и слышится его тихий хриплый голос: — Ты боишься спать? Его голос звучит заботливо, не с обычным неконтролируемым безразличием и издевкой, поэтому Кан выдыхает и не думая честно отвечает: — Мне нельзя здесь спать. Это ещё что за шутки? Может Мирэ уже все свои «особенности» на стол выложит? — Ложись, я буду рассказывать тебе истории, — настаивает Хёнмин, видя, что Мирэ не доверяет ему. — Всё будет в порядке. Будешь слушать меня. — Ты хотел спать… — Ложись. Мирэ слушается. В этот раз Хёнмин ложится чуть ближе и невесомо перебирает короткие волосы младшего, начиная шепотом рассказывать какую-то выдуманную историю. Кан очень хочет спать, но не позволяет себе, и Хёнмин это видит. Он не спрашивал у Мирэ ничего про его отношения со сном, но замедленность движений младшего и синяки под глазами говорят сами за себя. Хёнмин снова неосознанно схитрил, он знал, что будет происходить так, как сейчас. Видимо Мирэ не знает о том, как тихий монотонный голос влияет на сознание перед сном, что говорит о том, что его никогда так не убаюкивали или он этого совершенно не помнит. Судя по всему, он думал, что Чхве будет его от сна отвлекать, но уставший голос старшего и нежные прикосновения работали наоборот успокоительно. Мирэ не заметил, как уснул, а Хёнмин, проснувшись посреди ночи, понял, почему Кан так не хотел засыпать.