Цветение душ

«Любое общение — это ответственность. И чем ближе оно становится, тем больше становится ответственность.

Если ты хочешь быть близок с кем-то, готовься быть более аккуратным и тактичным в словах и действиях, потому что урон от них сильнее с каждым совместным воспоминанием». 

У Хёнмина не было никогда продолжительной тревожащей бессонницы, скорее наоборот, временами он спал слишком много. Ему плевать где спать, с кем и в каких условиях, ему также практически никогда ничего не снится. Поэтому пробуждения посреди ночи в испуге - не о нём. Но не сейчас. Ночью Мирэ настигла паника. Сначала Хёнмин ни черта не понял, он резко проснулся от движений Мирэ и его частого дыхания. Мирэ не мог прийти в себя довольно долго, что перевернуло что-то в Хёнмине. Мирэ подорвался, он держался за грудь рвано дыша, его трясло и он не реагировал на голос Хёнмина. Хёнмин растерялся. Его расчетливость испарилась, будто её никогда и не было. Потому что Мирэ становилось хуже. Руки Хёнмина беспорядочно плясали на чужих плечах, он бесконтрольно что-то шептал, но Мирэ тянулся руками к своей шее, вонзая в неё пальцы, отталкивал Хёнмина, причиняя боль и ему, он пытался рвать на себе волосы и задыхался. Ему было страшно. — Хватит! — выкрикнул Хёнмин, буквально сражаясь на постеле с паникующим парнем, не способным трезво мыслить. Он зажал его в своих руках, терпел вонзившиеся от страха ногти в свою спину и слушал громкое дыхание и жалкий скулеж. Хёнмин никого не держал в своих руках так крепко, как держал тогда Мирэ. Не ясно, что ему приснилось, не понятно, что в принципе случилось и частое ли это явление, но это ударило по голове Хёнмина валуном. Хёнмин обнимал Мирэ, чувствуя, как парень в его руках дрожит и плачет, и сам прибывал в жутком смятении. Кан не полностью проснулся, он всё ещё путал реальность и мир сновидений, и Хёнмин понимал это, поэтому с его губ слетали те слова, которые он никогда никому не говорил так серьёзно. Он никогда никого не успокаивал так, но он также никогда не просыпался посреди ночи от чужой истерики и не боялся спросонья так сильно. Тут сыграло несколько факторов: это резкое пробуждение, встреча с яркими эмоциями и сонная усталость. Оттуда в Хёнмине возникли те реакции, которые возникли.  Но правда… в тот момент было не до шуток и не до улыбок. Мирэ было плохо, и в этом не было и доли игры. Ему было отвратительно и это было чем-то неимоверно личным. Тем, что люди обычно скрывают, тем более такие значимые фигуры, как Кан. И, столкнувшись с такой слабой точкой, Хёнмин не посмеет никогда сыграть на этом, каким бы низким человеком он не был. Хёнмин гладил Мирэ по волосам и успокаивал своим голосом, и пусть сначала ничего не получалось, позже Мирэ стало меньше трясти, а дыхание начало восстанавливаться. Это позволило Хёнмину немного выдохнуть и стать более расслабленным в действиях. Он, успокоившись начал оценивать ситуацию и пытаться понять что собственно только что произошло и, главное, что ему с этим делать теперь. Хотя, ну правда, Хёнмину эти рассуждения ни разу не сдались. И эти постоянные не подготовленные выкиды разума и тела Хёнмина выводят его на вопрос: не себя ли Хёнмин обрекает на Мирэ? Не ошибка ли это? Не может ли случиться так, что Мирэ является той границей, за которую Хёнмину нельзя переступать? И откуда эти мысли? Что может изменить двадцатилетний сломанный мальчик, играющий в короля? Ничего. Ровным счетом ничего. Нет в его руках такой власти. Он может лишить людей головы, но забраться в душу он не способен. Тогда почему действия Хёнмина противоречат его правилам? Много нетипичных выбросов от Мирэ. Но Хёнмин был уверен, что он уже распробовал и разобрал на части все типы людей. У Хёнмина вереница из мыслей, но руки его не сомневаются: держат также крепко и успокаивающе. У Мирэ постоянно так? Из-за этого он не хотел засыпать? Эти стертые запястья результат его снов? Или чего-то другого? Хёнмин жмурит глаза, отгоняя мысли, которые льются в его голову из нескольких рек, но он остается полностью сконцентрирован на Мирэ: он подмечает каждый его выдох и каждое движение, понимая, что Мирэ всё ещё не в себе. Кан не пытается поговорить, не пытается отстраниться, он только молча цепляется за Хёнмина. Хёнмин вдруг окончательно забывается, слушая чужое дыхание. Кана нельзя сейчас поднимать с постели и прерывать сон таким образом. Чёрт знает почему, просто Хёнмин думает, что нельзя. Он чувствует, как руки Мирэ ослабляют хватку на его спине, слышит, как тот, зарываясь в его шею, дышит более спокойно, и Хёнмин тихо шепчет: — Иди сюда. Он тянет Мирэ на себя и укладывает его назад, хоть возможно это действие будет стоить слишком большой цены, ведь это не просто желание поспать, это осознанное решение Хёнмина убрать маску клоуна с лица. Это его решение не отшутиться от эмоций Мирэ, а отнестись к ним с полной серьезностью. Пусть Мирэ не знает, но Хёнмин всему даёт отчёт. Мирэ слушается его: он ложится рядом с Хёнмином на бок, обнимая его грудь, словно ребенок прячущийся от страхов в уберегающих руках матери, и позволяет обнимать себя. Кан неосознанно доверяет Хёнмину, как слепой котёнок, а Хёнмин осознанно подпускает его ближе. Хёнмин хотел заставить себя думать о Мирэ, но, когда он проснулся, испугавшись за него, это было не искусственной попыткой заполнить мысли Каном, это было естественно, и мысли о нём заполняли настолько, что сдавливали голову. Он не испытывал такого давно. Есть ощутимая разница между тем когда ты заставляешь себя думать о чем-то и когда ты не можешь думать ни о чем другом.  У Хёнмина сбилось дыхание, отключился контроль движений, мыслей и слов: это только ли из-за резкого пробуждения? Хёнмин всматривается в темноту, думая о дальнейших действиях и о парне, обнимающем его. Мирэ успокоился, он размеренно дышал и вскоре уснул. Хёнмин же без устали, сам того не замечая, гладил невесомо его по спине и путал пальцы в коротких черных волосах, рефлекторно обращая внимание на любое копошение Мирэ. Хёнмин устало прикрывает глаза. Это произошло мимолетно, незначительно, но у Хёнмина, также как и другие ненужные ему мысли появлялись, промелькнула мысль: вряд ли кто-то обнимал так Мирэ, если с ним даже не разговаривали по-человечески. И подобное даёт крупную трещину в душе. Хёнмину ни разу не льстило, что он первый и единственный человек, с которым Мирэ так общается, ему было отвратительно понимать, что подобное случается. И это проблема людей: они безумно загораются идеей восполнить пробелы в другом, не восполнив себя. И также быстро тушат это пламя, отталкивая человека, которому сами же дали надежду. Принимать подобные решения нужно с холодной головой, а не с горящей беспечной сентиментальностью. Хёнмину было бы проще уснуть, а не слушать голос в голове и чужое дыхание, он даже пробовал это сделать, вот только уснуть больше не смог. Он отключался на какое-то время, а потом резко просыпался от малейшего телодвижения Мирэ. Он не нанимался следить за чьим-либо сном и проблема в том, что сейчас даже не на кого это спихнуть. Хёнмина никто не просит этим заниматься.  Он сам повлек Мирэ за собой, сам настоял на объятии и сам позволил ему снова уснуть на свой страх и риск. По телу растекается напряженное чувство, кусающее под кожей, из-за которое ни уснуть, ни расслабиться. Через пару часов его начинает бесить всё, особенно своё воспаленное сознание, которое как дикое реагирует на всё. Что за чертовщина? Он должен быть спокоен и собран, не взвинчен. Возможно его немного сбил тот факт, что травмы Мирэ плодотворнее, чем он думал. И также бесит, что он не понимает, что в следующий миг случится, а это делает его достаточно уязвимым. Мирэ — минное поле. Никогда не знаешь в какой момент его подорвет, поэтому нужно быть настолько аккуратным при общении с ним. Это тяжелее, чем Хёнмин думал. Тяжелее.

*****

Под утро Хёнмин уже съел себе все мозги, он ни мог ни отдохнуть, ни уснуть, поэтому поздним утром он аккуратно, насколько мог, начал вставать. За всю ночь больше ничего не происходило, Мирэ спал спокойно, а вот у Хёнмина вся эта ситуация почему-то вызвала раздражение. У него этот зуд негодования под кожей сидел и он не совсем понимал куда девать его, и это бесило еще сильнее. С Мирэ всё верх дном, Хёнмина это бесит. Он должен держать ситуацию под контролем, как делал всегда, а по итогу в нём сидят все эти мысли и руки его двигаются быстрее, чем он понимает, что происходит. Почему нельзя быть более предсказуемым? И почему никак нельзя уже выбросить из голову ту казнь? Хёнмин попытался медленно выбраться из объятий юноши и, естественно, разбудил его. Мирэ заворочался и открыл глаза, а Хёнмин быстро поднялся с кровати. С него хватит. Чай выпьет, хоть какая-то радость. Но не тут-то было. Он снова не может так уйти. Ведь, о боги, наш малыш подрывается, смотря на постель, словно его на ней растлили. Бесит. — Не бойся, принцесска, никто тебя нигде не трогал, — с улыбкой отшучивается Чхве. — Я уснул? — взбодрившись, спрашивает Мирэ. Хёнмин свистит, делая безучастный вид, но он снова, снова не может распланировать их диалог. — Да, этим ночью занимаются все нормальные люди. Мирэ хмурится, бросая негодующий взгляд на парня. Что происходит? — И… Мирэ ведь не мог спокойно спать. — Ничего… боже, я… — Мирэ зарывается в волосы, осознавая, что допустил неприемлемую ошибку. Как глупо, боже, как опрометчиво. — Что я делал? Почему Хёнмин не может просто развернуться и заняться своими делами? Почему не может соврать, чтобы замять это дело и выиграть с этого? Почему не может отшутиться? Он выдыхает, складывая руки на груди, и стирает улыбку с лица. Почему он относится серьезно к этому? Почему? Неужели он, как все эти герои, чувствует себя гуру в жизни, способным дать ответы? Глупость. Не нужно лезть не своё дело, тем более, когда на человека тебе плевать. — Тебе приснился кошмар, — смотрит на растерянного парня Хёнмин и сдается. Бог с ним, если он себя чувствует так, значит будет играть по новым правилам. — Ничего такого, ты просто проснулся посреди ночи в страхе, но ты ничего не говорил и не делал.  Делал. Он пытался душить себя и отталкивал Хёнмина. — Потом у тебя получилось успокоиться и я помог тебе уснуть снова. Больше ты не просыпался. Хёнмину не за чем это говорить, он это делает исключительно для Мирэ, потому что это важно для его осознания своего состояния. Хёнмин не соврал, потому что иногда людям нужно мнение и взгляд со стороны. Мирэ с тяжестью прикрыл глаза, словно совершил непростительное преступление, и нервозно потрепал волосы. Он растерян. — Слушай, — скучающим тоном начинает Хёнмин, но всё, что он делает и что говорит, выдаёт его, — ты не единственный, кому снятся кошмары. В этом нет ничего такого. Мирэ не смотрит на него и неосознанно хватается за запястье, скрывая его. Хёнмин сразу обращает внимание на его руки. — Тебя связывают перед сном? Мирэ прикрывает глаза и, помедлив, кивает. Он явно недоволен этим вопросом, но ему не за чем скрывать это, всё и так понятно. Да и Хёнмин спрашивает не резко или шутливо, а серьёзно. — Чтобы я не навредил себе, — поясняет тусклым голосом Кан. — Связывание вредит тебе больше, — вставляет своё непрошеное мнение Хёнмин, полностью переводя внимание Кана с вины на себя за то, что уснул, на эту фразу. Мирэ вопросительно поднимает на него глаза, и Хёнмин, получив немое разрешение, продолжает: — Потому что это не решение проблемы, а попытка сделать её существование удобной для других, — Хёнмин расслабленно облокачивается на стену. — Это проблема, Мирэ, и её не лечат, а закрывают глаза. Многие безобидные болезни развиваются из-за того, что люди посчитали эту мелочь не столь важной. Аля: «вроде бы жить не мешает». Всё запускается и болезнь растет. Так происходит со всем. Не важно где болит: в голове или снаружи. Многие соматические болезни рождаются из-за пренебрежительного отношения к психике. Наш организм делает нам огромное одолжение, сообщая о проблеме с малого, в твоём случае допустим кошмарами, но люди слишком торопятся, чтобы обратить внимание на то, с чем они могут свыкнуться. Поэтому люди с возрастом съедены своими травмами и поэтому люди приходят с запущенной болезнью, грозящей им смертью. Сбитые режимы - это сигнал для того, что нужно что-то менять. И у тебя сбито всё. Слишком. Искренне. Хёнмин прикрывает глаза, выдыхая. Зачем он всё это сказал? Для чего? Что он ожидает увидеть перед собой? Мирэ правда мирится со всем, что выкидывает Чхве, сдерживает порывы гнева, чтобы не нагрубить и не испортить всё, а Хёнмин представляет насколько это тяжело. Быть может просто… Хёнмин чувствует, что Мирэ искренне нуждается в нём? Не так, как нуждались другие. Никто не смотрел такими оленьими глазами на него, не требуя, но благодаря за каждое слово. Как иронично, что такими глазами смотрели на него не нормальные люди, а тиран. — Чтобы ты сделал на их месте? — сжимает запястье Мирэ, смотря на Хёнмина. — То, что сделал ночью. Мирэ вмиг замолкает, опуская глаза. — Тебя связывают каждую ночь? — Хёнмин чувствует, как к горлу подступает нервозность, но пока не обращает на неё внимания. — Когда ложусь спать - да, — поправляет Мирэ. С ума сойти.  Проблему нужно решать, а не жить с ней. Это ужасно. Почему Мирэ ничего с этим не делает?  Почему никто с этим ничего не делает? Хёнмин не нанимался сиделкой и личным врачом. У него своих дел по горло, будет он ещё выкапывать «золото» в чужой голове, ага. Ещё чего. Каждый сам себе лекарь. Никто не должен расхлебывать безалаберное отношение к себе другого человека. Это ответственность самого человека - быть внимательным. А травмы Мирэ доставать ещё и опасно: тот может слететь с катушек, если начнет осознавать всё. Есть случаи слишком запущенные и их лучше простыми разговорами не воротить.  Хёнмин не понимает, как лучше вести себя с ним. И это безумно его бесит. Он не хочет быть нянькой, у него нет той ласки нужной дикому зверю - ему плевать. Но знание личного даёт ответственность. Меньше знаешь, крепче спишь, да? Так вот Хёнмин ночью мог спать, а не думать о чужих проблемах. Не лезь в то поле, в котором не хочешь работать. Кто из раза в раз тянет Хёнмина за язык? Он же может просто быть дурачком и пользоваться Мирэ. Они могут бездумно и поверхностно проводить время. Зачем Хёнмин лезет во всё это?  — Я могу умыться? — слышится слабый голос, который вырывает Хёнмина из мыслей и заставляет его посмотреть на встающего парня. — Конечно, — без улыбки бездумно кивает Хёнмин и, проводив Мирэ в умывальню, сам уходит на кухню. В этом опасность отношений с людьми - ты не можешь играть по своим устоям. Меняется всё: и игра, и правила, и время.  Одиночество приятно, потому что ты сам себе и противник, и друг, а отношения с сильной фигурой, которая не просто встанет на твоё поле, со всем соглашаясь, а будет диктовать свои условия, порой невыносимы.  Хёнмин по жизни чаще встречал эмоционально слабых и незрелых людей, и хоть Мирэ и может казаться таким из-за своей социальной слепоты, но, на самом деле, он знает себе цену, иначе бы он не подстраивался под характер Хёнмина. Знающий себе цену уважает того, с кем решает общаться, потому что это его собственный выбор. И если вдруг собеседник уважающей себя личности оказывается низким человеком, тот разворачивается и уходит, не говоря ни слова. Мирэ из таких людей, он не будет лицемерно общаться. Люди незрелые не понимают чего они хотят от человека и какое отношение к себе позволяют, поэтому большинство людей из них лепят, как из глины. Хёнмин лепил и знает, как легко людей убедить в чем-либо, но с Мирэ ситуация другая: он будет слушать всё, чтобы ни сказал Хёнмин, но унесет с собой лишь то, что посчитает нужным. Возможно поэтому Хёнмин так серьезен с Мирэ, потому что он знает, что то общение, которое он применяет к другим людям, просто-напросто пройдет мимо Мирэ. Хёнмин не знает. Он хочет играть, как привык, а у него это выходит с диким трудом. У него всё с той казни выходит с диким трудом. Сейчас Хёнмин пытается разделить образ короля и юноши в своем доме, пусть это и не совсем правильно. Он хочет посмотреть на Мирэ со всех сторон.  Куда проще копаться в чужой голове, чем в своей, да? Хёнмин только заканчивает заваривание чая и поднимает свой стакан, чтобы попробовать, как слышит грохот с умывальни, чуть не выпуская из руки кружку. Что за… Хёнмин ставит кружку и быстро добирается до умывальни, застывая перед увиденной картиной. Не Хёнмин ли обрёк себя на Мирэ? Не сыграл ли он шутку над собой?  Этого ли он хотел? — Чёрт… Хёнмин берет себя в руки, как лекарь, и подбегает к лежащему на полу юноше, поднимая его голову. Что за чертовщина? Какого… У Хёнмина сбивается дыхание. Мирэ был без сознания, а на его губах и ладони была кровь. Судя по всему у него случился дисбаланс жидкостей в организме.  Кровь из носа могла объясняться избытком огненной энергии, то есть крови, а обморок мог случиться при резком её падении: угасанию жизненного огня.  И это не самый приятный союз. Хёнмин сразу проверяет пульс и дыхание, все жизненно важные функции были в норме. Хёнмин слегка успокаивается, подтвердив, что при падение Мирэ не ушибся сильно, и осознав, что скоро он должен прийти в себя. Мирэ был без сознания несколько минут, за это время Хёнмин сделал некоторые точечные практики по восстановлению баланса жидкости, не обращая внимания на слабость в своих руках. Он подложил под голову Мирэ тряпки, лежащие неподалеку и принес настойку с сильным эффектом. Мирэ пришёл в себя, когда Хёнмин уже снова был рядом. У него кружилась голова и он долго не мог нормально открыть глаза. — Выпей, — Хёнмин подсунул ему небольшой стакан, и Мирэ выпил жидкость с резким противным запахом до дна. Хёнмин отставил стакан на пол, придерживая другой рукой голову Мирэ, и увидел, как трясется его ладонь. Он засмотрелся на это, а потом сжал руку в кулак и вернул внимание Мирэ, который положил голову на бедра Хёнмина, борясь с резкой болью в голове.  Хёнмин тревожно смотрел на него, осознавая, что всё пока что в порядке, и немного перевел внимание и на своё тело. У него до сих пор трясутся руки и тяжесть в дыхании, его движения были хоть и четкие, но давались тяжелее, чем обычно. Обычно такое происходит при испуге и тревоге, но чего тогда испугался Хёнмин?  Почему среагировал остро? Хёнмин кладёт ладонь на щеку Мирэ, другой придерживая его голову. Хенмину искренне плевать на Мирэ, ничего не поменялось, но почему он так эмоционально реагирует на него? Откуда взяты эти эмоции и почему Хёнмина так сильно видоизменило после казни? Он ожидал, что не сможет вернуться в былое состояние, но рядом с Мирэ его поворачивает с ног на голову. С другой стороны Хёнмину объективно эти эмоции, кроме как на Мирэ, выпускать некуда. Вопрос не в Мирэ, а в целом в том, что засело в Хёнмине. Мирэ лишь место, в котором Хёнмину из-за некоторых обстоятельств позволительно вести себя более распущенно. Однако для Хёнмина всё это - слишком. Он привык контролировать всё в себе - эмоции, реакции тела, мимику, слова, громкость голоса. Его движения всегда четкие и всегда необходимо наиграны. Его бесит то, что происходит сейчас. Может причина в том, что они друг другу уже показали самые худшие и слабые стороны и им уже не за чем прикрываться? Или… может Хёнмин просто в Мирэ видит не Мирэ, но отчаянно не может это осознать?

*****

Хёнмин провёл Мирэ на лежанку в гостиной, приказал лежать и принес поднос с разными предметами. Он вне себя от ярости, заполонившей каждую крупицу его сознания, но не показывал этого. Хёнмин рассказал Мирэ о тех настойках, которые теперь ему придется пить, и снова осмотрел его тело и проверил его сердцебиение и зрачки.    Хёнмин, прочитав несколько коротких нотаций Мирэ и объяснив, что ему нужно теперь делать с пузырьками с лекарством, отложил всё и сел на табуретку рядом с лежанкой. Самочувствие Мирэ в норме по его словам. Небольшая головная боль, слабость в конечностях и слегка затрудненное дыхание. Он не ударился головой при падении и всё могло быть хуже, чем оказалось, но то, что произошло само по себе - ненормально. — Сколько у тебя ещё скелетов в шкафу? — не смотря на Мирэ, нетерпеливо спросил Хёнмин. — Чего мне от тебя ждать? — Всё в порядке, — уходит от ответа Кан, — такое случается, мне говорили это от стресса.  — Случается? — вмиг воспламеняет Хёнмин. — Что они делали, чтобы этого не случалось? — Всё в порядке, правда. Хёнмин еле сдерживается, чтобы не нахамить, его злость начинает находить выход. — От какого, к черту, стресса? Чем думает твоя прислуга?! Что значит «всё в порядке»? Вы все там поехавшие?! — не сдерживается. — Они следуют приказам, — стойко выдерживает Мирэ. — Да каким, чтоб тебя, приказам! Они за твою жизнь своей чертовой шеей отвечают! Ты, как минимум, мог разбить голову и тронуться умом, что значит «всё в порядке»?! — Пытается вдолбить очевидное в эту безмозглую голову. — Хёнмин, я не знаю, почему это сейчас случилось, это происходит не так часто. — Боже, да ты же еще ребенок! —  выкрикивает Хёнмин в сердцах, вставая с места. — Как можно так безответственно относиться к здоровью?! У тебя есть все средства, чтобы быть здоровым! Хёнмин замолкает, ловя на себе взгляд Мирэ, и понимает, что перегнул. Снова. Снова не сдержал язык за зубами. Его просто бесит этот цирк. Не верхушка королевства, а кучка клоунов. — Ты сдохнешь, если продолжишь себя так вести, — выплевывает Хёнмин и уходит на улицу, чтобы успокоиться. Мирэ прикрывает глаза, не понимая, откуда такая яркая реакция, а в голове фраза: // У тебя есть все средства, чтобы быть здоровым. // Потому что у кого-то их нет. И Хёнмина раздражает, что Мирэ, имея столько лекарей, закрывает глаза на реальные проблемы. И эти лекари, боже, словно пустоголовые говорят лютую ересь, прекрасно понимая свои обязанности. Что за клоунада? Что за тупость по отношению к здоровью?  Что за ребячество? Хёнмин задерживает дыхание, пронзаемый зимним холодом, и глушит на время свои мысли. Ему необходимо разобраться откуда в нём такое бесконтрольное поведение.

*****

Хёнмин смог провести с Мирэ ещё примерно час в тяжелом молчании, заставив его поесть и выпить ещё пару настоек. Хёнмин понимал, что ему нужно, чтобы успокоиться. — Слушай, — Хёнмин сдержанно начинает, стоя в гостиной, — у тебя нет в планах ещё одного обморока или другого выкида? — Его голос колкий, но колет он его собственную глотку. — Мне нужно отъехать на пару часов. Мне без разницы, что ты будешь делать: можешь остаться тут или уйти. Делай, что хочешь, — Хёнмин накидывает свою верхнюю одежду, бесясь, что его тон портят беспорядочные телодвижения. — Через час ты должен выпить то, что я оставил на столе, — раздражено напоминает он, не получает ничего в ответ и выходит из дома, накидывая черный теплый верх. // Ты раскрыл мои старые шрамы, теперь тебе их и лечить. // «На лицо падал снег, тая от тепла кожи. Под кожей протекала кровь, застывая от холода. Везде одна и та же песня, Везде одни и те же слова. А в груди разношерстные коты. Ни вытащить, ни пригреть. Лишь научиться жить». Хёнмин, как и сказал, приехал через несколько часов, когда на улице уже стемнело. Он зашёл в дом, занося с собой холод улицы, на его лице был румянец, а конечности продрогли. Хёнмин снял с себя верхнюю одежду, замечая на той же лежанке сидящего парня. Мирэ не ушёл. Значит, не ушёл. Ждал без вопросов и слов. Хёнмин почему-то засмотрелся. Мирэ сидел в позе лотоса, на ногах у него лежали листы, в левой руке была кисть. Его силуэт был подсвечен зажженными свечами. Хёнмин в глубине души надеялся, что Мирэ уйдёт. Так было бы проще им обоим. Они друг другу никто и по жизни друг другу не сдались. Но сейчас он чувствует, не зная как это объяснить, что Мирэ выглядит так уютно для него. Именно для него. Это мимолётное чувство, которое ломает что-то внутри.  Мирэ не смотрит на него и ничего не говорит. Он спокойно сидел один. Мирэ ни разу ничего не требовал, он ценит саму возможность быть здесь, не пытаясь взять больше. Хёнмину это нравиться, потому что обычно люди ведут себя иначе. Каким бы Мирэ ни был - он может сам себе найти занятие, может находиться один и ни к чему не привязан. Раньше если Хёнмин уходил - с него обязательно спрашивали; если он уделял знак внимания - от него просили больше; если он говорил - его просили молчать; а когда молчал - приказывали трезвонить. Так люди устроены, им так комфортнее: когда ничего не выходит за рамки их удобства. Мирэ же не надо требовать определенного поведения от Хёнмина, потому что всё, что ему надо, он сможет найти в себе, поэтому Хёнмину даже смысла так усердно играть не было. Мирэ всё равно, как Хёнмин себя будет вести, потому что он отдельная личность. Пусть он врет, пусть дурачится, пусть плачет или браниться - ничто из этого, на самом деле, не касается Мирэ. Его касается лишь его собственные выборы. Хёнмин подошёл к лежанке и присел на корточки. — Так ты рисуешь? — Теплым голосом спрашивает Хёнмин, с интересом склоняя голову. Мирэ переводит на него взгляд. — Ты не против? Мирэ взял его предметы. Хёнмину от этого ни холодно ни жарко. — Придётся платить, — пожимает плечами Хёнмин. На секунду в голове Хёнмина появилось желание резануть по Мирэ словами. Просто так, чтобы потешить эго. Но он отогнал эту мысль. / Что же ты рисуешь, если через искусство передают чувства, а ты ничего не знаешь о них? / Хёнмин устало выдыхает. — Ты ведь не спал сегодня, — подмечает Мирэ, возвращаясь к занятию. В его голосе есть что-то, что привлекает внимание Хёнмина. Горечь. — Я сегодня вернусь во дворец, чтобы ты мог отдохнуть, — решительно говорит Кан. Хёнмин непроизвольно ухмыляется. И сейчас.. он снова может порезать по живому. Потому что Мирэ видимо сам не понимает, что то, что он делает называется заботой. Это ведь смешно. Укажи Хёнмин на это со словами: «ой посмотрите, наш маленький убийца заботиться о чьём-то сне» и всё рухнет. Это противоречие мыслям и действиям правда поселяет в Хёнмине смутные чувства. — Я не хочу спать без тебя, — вопреки говорит Хёнмин и кладёт руки на колени Мирэ.  Кан вздрагивает. Хёнмин всё видит. — Я не буду больше здесь спать. — Ты моё лекарство от скуки, твои кошмары для меня пустяки, — настаивает Хёнмин. — Я хочу, чтобы ты остался. Дыхание становится глубже и медленнее. Так тяжело. Мирэ прикрывает глаза, задерживая кисть в воздухе. — Ты выпил то, что я просил? — соскакивает с темы Чхве. — Да, — отвечает Мирэ. — Но не ел? Мирэ молчит. Он понимает, что любое его «я не голоден» сыграет против него. Но Хёнмин ничего не говорит, он встает и присаживается рядом с Мирэ, рассматривая незаконченный рисунок. И вдруг из его головы вылетают противоречивые мысли и он удивленно смотрит. И нет, Хёнмину нравится, как нарисовал Мирэ, но он хмурится. — Почему.. почему ты нарисовал лягушку? Без шуток: лягушку.  Хёнмин не знал, что ожидать, но больше склонялся к цветам или абстрактным образам, но Мирэ сидел и рисовал лягушку у воды с камнями и травой вокруг. Хёнмин втыкает, воспринимая увиденное. Черт, да эта лягушка вообще ни к селу, ни к дворцу.  Но сам Мирэ смотрит на Хёнмина, не понимая какой окрас у его вопроса. — Это просто вопрос, мне интересно, — поясняет Чхве, смотря на проклятую лягушку. Мирэ слегка мнется, подбирая слова. Другому человеку было бы проще ответить, но Мирэ не понимал, что должен сказать, чтобы объясниться. — Они.. красивые?.. — неуверенно отвечает Кан, также переводя взгляд на свою теперь растерянную лягушку. Красивые птицы или коты, но лягушки? — Значит тебе нравятся лягушки? — Они хорошие, — что это за односложные ответы? Хорошие? Хёнмин вдруг, слушая Мирэ, внутренне улыбается. Это просто.. забавно? И переводя взгляд на Мирэ, Хёнмин сам понимает: Кану нравятся лягушки, потому что тот смотрит на неё, будто обегает взглядом что-то ценное. Господи, лягушки…  Хёнмин расслабляется, думая об этом и смотря на Мирэ.   Не понятно почему Хёнмин так пристал к этой лягушке. Бог с ней с этой несчастной лягушкой. Он незаметно встряхивает головой, подмечая, что мог бы съязвить, и переводит взгляд на открытое бледное запястье Мирэ, которым тот держит кисть. Хёнмин, задумавшись, тянется пальцами к его руке, Мирэ сначала дергает ею, но почти сразу позволяет, и Хёнмин проводит пальцами по стертой коже. Это тяжело: когда твои демоны против тебя. Хёнмин молчит, не поднимая взгляда. Мирэ наблюдает за этим и только хочет вставить слово, как Хёнмин высвобождает его руку и, проводя по хрупкой шее, останавливается на скуле. Мирэ сжимает челюсти от этих прикосновений, а Хёнмин поворачивает его голову на себя. Прикосновения. Они слишком многого стоят для того, кто к ним не привык. Мирэ не поднимает взгляда, ему некомфортна вся эта обстановка, как и некомфортно молчание вечно трезвонящего Хёнмина. От холодной руки Хёнмина распространяется жар по всему телу, но Мирэ абсолютно не понимает, почему так. Ему просто неуютно. Мирэ хочет доверится, но не может. Ему сноснее было, когда Хёнмин впечатывал его в стену. А Хёнмин внимательно наблюдает за каждым шевелением ресниц. Любому человеку нужны прикосновения, вплоть с рождения мы чувствуем безопастность в объятиях, но тогда почему есть взрослые люди, которым прикосновения невыносимы? И можно сказать: человек родился не любящим прикосновения, но чаще всего в человеке из-за обстоятельств возник тактильный голод. Такие люди бесятся, когда их трогают, и даже при позволении это делать скрипят зубами, и проблема глубже. Всем нужна нежность, но кто-то научился жить без неё настолько, что абсолютно забыл какого это, когда она есть. Нежелание прикосновений не прихоть, а вынужденная мера. И такая реакция, как у Мирэ, показывает насколько пусто у него в месте, где должна быть хотя бы ложная нежность. Страх прикосновений. Чем дольше он с тобой, тем более диким ты становишься. Хёнмин склоняется ближе и оставляет не по плану короткий поцелуй на чужих губах. Мирэ пугается, как не пугался лезвия ножа, резко отстраняется, чуть ли не роняя все листы и испуганными глазами смотрит на Хёнмина. — Не бойся, — мягко просит Хёнмин, не убирая своей руки с чужой щеки. Если бы Хёнмин просто хотел целовать Мирэ, он бы не церемонился. Мирэ сглатывает, отводя взгляд, и беспорядочно хватает руками листы на ногах, собирая их. Хёнмин наблюдает за ним. — Я… — Мирэ встает, словно обжегся, — дорисую позже, — он начинает убирать на стол всё, стоя к Хёнмину спиной. — Мирэ… — Ты ведь тоже не ел, да? — быстро спрашивает Мирэ, пытаясь свети на нет то, что случилось. — Можем как раз поесть вместе. Каким активным стал. Хёнмин с интересом смотрит на эту суматоху. — Позволь мне научить тебя. — Чему? — искренне вскидывает брови Мирэ на низком старте в кухню. — Я бы правда поел.  Боже… ребёнок. Хёнмин искренне усмехается. Мирэ выглядит очень забавно, совсем, как подросток. Возможно, Хёнмин даже завидует тому, что Кан всё ещё способен так остро реагировать. — Кажется, теперь я знаю, как вызывать в тебе аппетит, — Хёнмин встаёт, не продолжая спор. Еда, так еда.

**ближе**

— Ты не спросишь, куда я уезжал? Хёнмин лежит на спине у стены, смотря задумчиво на потолок, а Мирэ лежит там же, где в прошлую ночь на боку, отвернувшись от Чхве. — Ты хочешь, чтобы я спросил? — Тебе неинтересно? — Я не буду лезть в то, что ты сам не рассказываешь. Любопытно. Кан удобный собеседник для Хёнмина. Он очень умело превращает своё неумение общаться в преимущество. Молчание Кана не давит, оно даёт пространство мысли и действию. Хёнмин не хотел бы признавать, но, возможно, интересоваться Мирэ легче, чем он думал. Это происходит естественно, не натянуто, но плюс это или минус пока не понятно. Сейчас Хёнмину комфортно общаться с Мирэ, но для выводов времени прошло слишком мало. У Хёнмина к Мирэ миллион вопросов, но, если быть честным, ему нравится собирать его по песчинке. — Знаешь, — Хёнмин привстает на локтях и аккуратно за плечо вынуждает Мирэ лечь на спину. — Рано или поздно тебе придется научится. Я предлагаю рано. — О чем ты? — ровно спрашивает Мирэ, смотря в глаза Хёнмину. — К твоему несчастью я очень тактилен, — строит невинную моську Чхве. — Что это значит? Хёнмин закатывает глаза перед этим невдуплёнышом и без пояснений снова целует его, но сам сразу прижимает ладонь к груди Мирэ, чтобы следить за сердцебиением.  Он отстраняется, когда чувствует сжимающиеся пальцы на плечах и дрожь парня. — Ты боишься меня? — выдыхает Хёнмин. Мирэ не отвечает, только глубоко дышит с закрытыми глазами. — Нет. — Тогда успокойся. — Или да… — выдыхает Мирэ, жмуря глаза. — Я не… — Ты хочешь, чтобы я прекратил? Мирэ сейчас сгорит к чертям. Ему сердце в ушах по барабаным перепонкам с бешеной силой бьёт, а пальцы горят адским пламенем. — Поступай, как знаешь, — наконец произносит Мирэ дрожащим голосом и снова чувствует нежный поцелуй на своих губах. Это совсем целомудренный и терпеливый поцелуй. Хёнмин и не хотел делать это иначе, не с Мирэ. Для него всё это скорее эксперимент, но не для себя, скорее для самого Мирэ, поэтому он так аккуратен, но при этом настойчив. Хёнмин, чувствуя сердцебиение Мирэ, отстраняется, открывая глаза. Это первые поцелуи Кана и они для него невыносимы. — В этом нет ничего страшного. У Мирэ рванное дыхание, он не расслабляет пальцы на чужих плечах и отворачивается. Два противоречивых действия: Мирэ не может смотреть на Хёнмина, но и не отталкивает его. Мирэ невинен. Он до боли искренен. Хёнмин не такой. Он полная противоположность. — Не делай это неожиданно, — просит Мирэ. — Не буду, — он засматривался на Кана, а потом легко бросает: — я ведь хочу целовать живого. Сегодня я больше не буду лезть к тебе, — предупреждает Хёнмин, — давай ложиться спать.  — Но… — Иди ко мне, — Хёнмин ложиться на спину и тянет Мирэ, чтобы они спали, как в прошлую ночь. — Я лучше… — Нет, лучше так, — подряд перебивает Чхве, и они всё же укладываются.  Мирэ не обнимает Хёнмина: боится; он просто прижался к нему и позволил Хёнмину себя обнять. — Я не хочу спать, — тихо признается Кан спустя какое-то время. И после этого он долго слушал размеренный голос Хёнмина, который объяснял важность сна, рассказывал предположения о том, что будет, если Мирэ продолжит спать так, как спал, не изменив ничего, и успокаивал его, повторяясь, что не видит ничего ужасного в кошмарах и пробуждениях от них. Он рассказал свои истории из жизни и вскользь упомянул, что когда-то тоже не мог спать из-за снов. Он знает какого это и поэтому хочет хоть как-то помочь, если это возможно. Хёнмин говорил долго, отвечая практически на все вопросы Кана и настаивая на том, чтобы попробовать поспать так. // — Я снова проснусь. — Я снова проснусь следом и помогу тебе успокоиться. // И Мирэ, измотанный за прошедший день, уснул через долгое время.  И снова проснулся в истерике.  Хёнмин проснулся за ним и долго обнимал его, утешая. Мирэ рвёт сердце и разум рядом с Хёнмином. Зачем Хёнмину это всё? От скуки.  Просто чтобы отвлечься. Вот только Хёнмин не тактилен. Никогда таким не был. Он терпеть не может спать с кем-то, считая постель единственным своим убежищем от всех. Он также не терпит ласки, он со всеми, даже с девушками, довольно груб в прикосновениях, никогда искренне не испытывая желания. Мирэ же он неосознанно боится поломать окончательно, поэтому ведёт себя иначе, поэтому врёт не в угоду себе, а в попытках немного снять зажимы Мирэ. Возможно он делает больше, чем планировал изначально. И на третий день всё станет только сложнее.