Цветение душ

// Меня пожирала боль. Она в моей душе поселилась давно и я сразу понял: надолго. Она развязывала мое сердце по нитке, Каждую тянула медленно и с чувством. А больно было так, что я в этой боли разучился нормально дышать. Я чувствовал многое, потом — пустота. Я менял разные формы, был всем, чем мог, и чем не был способен быть, я был. У меня никогда не было желания улыбнуться, как тот, другой человек. У меня не было желания быть с кем-то рядом. Зато я хотел упасть с лошади и переломать себе кости. Я хотел оступиться и соскользнуть с обрыва. Я хотел болезненно, хотел чувствовать, я хотел бояться. Мой срок бесплотности слишком велик для человека. Я был куклой, у меня не было души. У меня не было ничего. Я открывал глаза, а в голове ни мысли, Я разговаривал с людьми, а в голове пустота, Я обнимал людей, а сердце стояло камнем. Я устал жить бездумно, я устал от этих тянущих сердце нитей. Кажется, если бы мне суждено было выздороветь, за десять лет это бы уже случилось. // Хёнмин открывает глаза, лёжа в темной комнате. В этом месте замурованы окна деревянными досками, не очень просторно, но присутствует шкаф с книгами и какими-то тетрадями, да и все необходимые вещи есть. Он лежит на кровати, практически не встаёт весь день. Он испачкал в своей крови простыни, но в общем-то плевать. Вообще на всё плевать. Темнота давит, одиночество рвет мозги, а жизнь ему дала оглушительную пощечину за игру с ней. Сначала Хёнмин не принимал, очнувшись, он в истерике переворотил комнату, его задерживали, но ему было невыносимо плохо. Его больше не били, видимо указ свыше. К Хёнмину подбирается рвотный рефлекс. Ему пытались даже лечить раны (что за бред), но он так и не дался будучи в сознании. Противно. Он медленно моргает, вокруг темнота, лишь где-то проблески света сквозь щели. Его тело словно минное всюду подорванное поле. Ему больно, а он желает разодрать эти раны сильнее. По всему телу растекаются все самые раздражающие чувства, он сжимает челюсти и руки, словно алмазы ими дробить собрался, и пытается хотя бы немного отойти. Его сознание крошится с мерзким хрустом, отдающимся в перепонках, а он и не сопротивляется. Его это бесит, просто бесит. Если бы Мирэ сейчас зашел, он бы, не думая, сломал бы ему шею и голыми руками вырвал бы сердце. Хёнмину тошно даже думать об этом человеке. Вот только время шло, а злость Хёнмина выхода не находила и теплилась в его груди. Его не выпускали (ещё бы), пытались пичкать своими объедками и лечить, Хёнмин грозился переломать им руки. У него случилось несколько приступов, которые он не смог проконтролировать. Конечно не смог. Может потому, что на чертовой виселице он отпустил всё? Он не был готов к этой комнате, не был готов к новому дню, не был готов к новому вдоху. Он не был готов. Хёнмин сжимается, лежа на боку, и прячет лицо в руках. Он сглупил и не знает чем за это платить. Он не знал, что ставка будет слишком высока для него же самого и не думал, что может быть не так, как он хотел. Он так сглупил.

*Полтора дня после казни*

Этот день Хёнмин также провёл в комнате, в том же состоянии, хотя слегка и привык. Он всё-таки принял от служанки мази и средства для обработки ран. Чего-чего, а жить с ампутированной частью тела ему явно не хочется, да и гноение не самый приятный процесс. Хёнмин обо многом думал, и выводом было то, что Мирэ его личный дьявол. Ему мало было ударить по Хёнмину, он решил после этого оставить его в одиночестве. В одиночестве. В пустой темной комнате. Эдакая проверка на прочность: разобьешь ты себе в истерике голову о стену или нет. Если Мирэ и мог выбрать лучшее наказание для Хёнмина, он искусно это сделал. Чхве сидит на кровати, перематывая раны под свет из зала. Его не выпускают за пределы комнаты, - хотя не то, что бы он пытался выйти - но ему решили открыть дверь, чтобы он не задохнулся там. Клоуны. Калечат и после присылают лекарей, запирают, но открывают вежливо дверцу. Мерзость. Хёнмин ничего не ел уже дня… три? Примерно да, и ему невыносимо плохо. Каким бы актером человек не был, когда у него нехватка питания, кислорода и движения, и к тому же раны на теле, он не сможет ничего выдавить из себя. Хёнмин тоже просто человек. Ко всему прочему он ещё и сильно разочарован в себе. Противнее всего ему от самого себя и что этот позор в виде его существа продолжит дальше существовать. Бесит. Хёнмин перетягивает ткань на руке, дергая её слишком сильно и причиняя себе уже тупую, в силу состояния, боль. Он просто сглупил. Людям ничего нельзя доверять, даже свою смерть. Какой провал, как же отвратительно. Нельзя было лезть к нему, нужно было толкнуть Мирэ в ту яму и оставить гнить. Хёнмин сжимает пальцы. Он хочет что-то разрушить. Хёнмин играл с эмоциями Мирэ, дергал за нити ими, потому что тот в этом слаб, а Хёнмин это увидел. Что ж, теперь он в сотый раз подтвердил тот факт, что чужая слабость никогда не делает сильнее другого человека. Ему было плевать на Мирэ, абсолютно, ему было всё равно, что тот чувствовал и испытывал, было глубоко плевать: он просто использовал его банальные реакции для того, чтобы выбесить его. Ну и кто теперь взбешен? Кто кого ненавидит? И кто кого хочет убить? Хёнмин зарывается в волосы, облокотившись локтями на колени. Хёнмин вмиг поставил всё на кон, он правда подумал, что может получить своё так легко, что давка на слабое место сойдет ему с рук, но наша жизнь, оказывается, синоним чертовой справедливости! Ведь подлый подход остается подлым подходом, хотя, боже, нашли бедняжку: Мирэ убийца, его второе имя - жесткость, такова, как минимум, молва. Хёнмин просто немного проучил его и показал, что тот ничего на чувственном уровне не стоит. И Хёнмин был уверен, что выбрал правильную тактику, но и с человеком он ошибся, и с подходом. Смерть не так легко вымолить, а смерть Хёнмина ещё и не любит такого внимания к себе. Глупец. Против чего он играл? И почему так бездумно и доверчиво? Его словно пальцем поманили, а он побежал сразу же в отчаянии за светом. И, к сожалению, оступился серьезнее, чем хотелось бы. Хёнмин не столько злится на Мирэ, сколько на свои глаза, которыми на него смотрел тогда. Хёнмин чувствовал спокойствие, и показал это Мирэ. Там, на виселице, он отпустил всё и, смотря на Мирэ, он благодарил его за такую возможность, он сбросил всю броню, снял все театральные маски, пусть и не надолго, но он показал Мирэ свои настоящие глаза: те, которые он сам не видел с подросткового возраста. Сейчас Хёнмин понимает, что должен был играть до конца, ему нельзя было позволять себе довериться кому-то так сильно перед смертью, потому что Мирэ всё увидел, но поступил-то по-своему. Мирэ знал, он не глупец, он знал насколько это важно для Хёнмина, он всё слышал, он всё понимал и ударил Хёнмина в солнечное сплетение, когда тот по своей воле стал уязвим и раскрыл ему руки. Хёнмин никогда никому не доверял, почему же он бездумно решил доверить Мирэ такой важный момент? Может быть не поведись Хёнмин, и не пожелав напоследок открыться себе, Мирэ бы не передумал, но уже к черту. Просто Хёнмин позволил случиться тому, что ни в коем случае не должно было случаться, и выпустил он то, что должно было умереть окончательно с казнью. Впервые на той казни он подумал о том, что было настолько запретной темой, насколько это может быть, потому что думал, что никогда больше не вернется к этим мыслям. Он годами муровал себя и всё, что было ему важным: слой за слоем, слой за слоем, а на казни взял и всё разбил. Велика цена за неоправданное прощание, Хёнмин. Он годами взращивал себя собственноручно, каждую деталь в себе искусственно создавал, чтобы что? Чтобы так слепо побежать за возможностью закончить это всё? Что ему, недалекому, теперь делать? Бегать осколки собирать и склеивать образ, искусственно выведенный? Так мало того, что фальшь дважды не повторишь, потому что и в первый раз тяжело себя так перекроить, так еще и осколков тысячи. Или ему обратиться к тому, кого он сам в детстве убил, а на казни вдруг решил «посмотреть» в его глаза? Мало того, что тот остался в неприемлемом для Хёнмина возрасте, так ещё важнее то, что Хёнмин слишком слаб, чтобы взглянуть ему в глаза и услышать его голос с целью жить дальше. Если бы он не вздумал откопать то, что сам похоронил, если бы не решил вспомнить мальчика, коим он был, было бы намного проще. Но, нет, в Хёнмине проснулась человеческая сентиментальность и он проиграл. Проиграл себе. Он сознался себе в том, что всё время себе намеренно врал и больше он не может свернуть назад, сказав: «ты ничего не помнишь и ничего не видел»; потому что Хёнмин помнит, и это он показал себе на виселице. Хёнмин всё помнит до мельчайшей детали, хотя пытался столько лет сделать вид, что всё это было не с ним. Улыбкой он обманывал не других, а себя, и по итогу эта внешняя улыбка заменила ему пустоту внутри. Улыбкой он со временем сместил всё, что там было, не оставив ничего. У него там, где у других душа с тысячами воспоминаний и чувств, одна криво нарисованная улыбка летала. Теперь же под гнетом открытой на казни двери, улыбки и в помине не видать. Внутри её больше нет, как и нет пустоты, сейчас там тянет, болезненно тянет. Фальшь с искренностью смещать невозможно, не в душе. Ты можешь натянуть улыбку внешне, но внутри у тебя либо пустота, либо чувства. Люди научились жить во лжи, душа себя не обманывает. Кем Хёнмину теперь быть и как себя вести? Он по полу души ползает, собирает какие-то части окровавленными руками и ими же отгоняет назойливых мух, именуемых чувствами и воспоминаниями. Снова играть, пытаясь хотя бы внешне виду не подать. Снова играть. Хёнмин выпрямляется, болезненным взглядом смотря в светлый серый коридор. Помнится Хёнмин думал, что Мирэ не нужны маски на праздник духов, потому что он и так сходит за смерть… Так вот сейчас за смерть сходит Хёнмин. Какая ирония. Чертов мир. Чтоб Хёнмин еще хоть раз показал Мирэ себя таким, каким он был тогда. Что ж, зато теперь Хёнмин окончательно опустил руки. Он перепробовал всё, что мог, с него достаточно. Искать смерть глупо, потому что она начинает бежать от тебя: чертова стеснительность; зато весело побегай за жизнью, та тебе поставит подножку, чертова ревность. Хёнмин эту подножку выпрашивал, та вертела хвостом, потому что ей ревновать было не к кому, Хёнмин никому, кроме как смерти, предан не был. Он шёл к ней, делая всё, он отворачивался от неё, существуя спокойно, в последний раз он повелся, думая, что совсем близко к ней, и решил ухватить возможность, побежал к ней, ничего не вышло: ни тогда, ни сейчас. Как бы он не относился к смерти, она не подходит к нему. Только погоня за ней заставила его задыхаться от нехватки воздуха. Он впервые так ей доверился, впервые помолился ей в лицо, а той не нужно ни его доверие, ни искренность. Он просто устал. И… Хёнмин хочет домой. Для него пытка быть здесь, он сжирает себя сам, и тот, кого он когда-то не принял, тенью стоит над ним, сжимая руки на его шее. Хёнмин не вышел из того состояния, в котором был на виселице, и он искренне не понимает, как это сделать. Он всё силы тратил на поддерживание себя, а когда расслабил руки, всё посыпалось. У него больше нет сил собрать это. Нет. Ты не чувствуешь насколько ты устал, пока не ляжешь, и он, идиот, позволил себе «лечь». Ко всему прочему Хёнмину чувства, возникающие при мысли о том, из-за кого всё это произошло, шипами в глотке встают, и он понимает, что это банальная ненависть. Хёнмин ненавидит Мирэ. И он ненавидит это чувство. Потому как чертова ненависть — не безразличие; потому как проигрывает ненавидящий, а не безразличный. Мирэ не заслужил ненависть, он заслужил худшего, но Хенмин без понятия как, когда он увидит его, наградить его безразличием, а не лютой яростью. И это раздражает, потому что Хёнмин всегда, всегда себя контролировал, а теперь чувствует себя, как обиженный ребенок. Хёнмин откидывается назад, ложась на спину. Зря. У него на спине гематомы от побоев стражников. Как же его всё бесит. Он жмурит глаза и в который раз думает. Если он не сможет быть безразличным к Мирэ, если не сможет заснуть без гнева на него, то может следует показать ему эту ненависть, просто правильно поднесенную? Не ту, которая говорит о неравнодушии, а ту которая говорит о презрении. В конце концов, Хёнмин разве плохой игрок? Не совершенный, да, но и не ужасный. Он сможет как-никак, но удержать лицо. И учитывая то, что Мирэ ходячая драма, вряд ли он не среагирует на действия Хёнмина, соотвественно, это увлечет и Хёнмина, потому что ему придется отвечать. И может быть так он сможет быстрее прийти в себя, потому как у него не будет времени побыть наедине с собой в тишине и это может помочь. Если ему не избежать Мирэ, тогда Хёнмин сделает так, чтобы самому с этого выиграть. Пусть тот творит, что хочет. Хенмину плевать на тело. Главное, как можно больше не оставаться в одиночестве, и сломанный король в этом может помочь, главное правильно вести себя. Если тот будет вновь и вновь выдавать Хёнмину свои трагические концерты, то Хёнмин в этом может забыться и отвлечься. Возможно эмоции и чувства Мирэ сместят на второй план эмоции и чувства Хёнмина. В конце концов, Мирэ сам обрек себя на Хёнмина. Мирэ сейчас самый удобный вариант для Хёнмина, раз тому придется со всем этим жить. / Играй. / Хёнмин закрывает глаза и прекращает сопротивляться течению.

*** снег на улице теплее твоей души ***

Мирэ приходит кажется ещё через несколько часов. Хёнмин открывает глаза от звука закрытия двери и кое-как приподнимается на локтях, высматривая перед собой парня в тусклом свете зажженных свечей. У него сжимаются руки в кулаки, но он выдерживает расслабленное лицо. — Я ставил на завтрашний день, — хрипло звучит голос Хёнмина. Он не собирается играть в гляделки, но при этом, начиная разговор с Мирэ, он чувствует, как к глотке подступает рвота, а сердце заводится быстрым стуком. Мирэ складывает руки на груди и облокачивается на закрытую дверь. Он выглядит спокойно, сдержанно. Забавно, потому что Хёнмин хочет разорвать тому глотку пальцами. — Ты долго собираешься противиться? — задаёт устало вопрос Мирэ. Хёнмину тошно, но он садиться, пытаясь не выдавать себя. — О чём ты? Какое же ужасное состояние. У Хёнмина на мгновение темнеет в глазах, но он старательно фокусирует зрение. Когда ты еле двигаешься, последнее, что ты хочешь увидеть - человека, который встает тебе поперек горла. Но Хёнмину выбора не давали. — Мне передали, что ты ничего не ешь и не позволяешь лекарям к себе прикасаться. Хёнмин молча смотрит на него несколько секунд, а после искренне ухмыляется. — А то, что я планирую сжечь твой дворец тебе не передали? Мирэ не реагирует на его слова, просто выдерживает паузу, рассматривая состояние парня. Хёнмин же буквально живой труп. Как он может продолжать стоять в позе, когда перед ним стоит еда, а он не ел несколько дней? Как он может терпеть боль, не позволяя её облегчать, столько дней? — Мне не нужны твои подачки, — небрежно бросает Хёнмин. Кто бы сомневался. Мирэ прикрывает глаза, не понимая, что испытывает сейчас. Он затянул с приходом, это было не правильно, но.. что вообще было правильно? Мирэ же прекрасно понимал, что так и будет, что это унижение - принимать заботу в месте, которое довело тебя до такого состояния. Глупо не противиться этим «подачкам», а делать их в такой ситуации. — Я не понимаю откуда в тебе силы угрожать моим людям. Именно это качество в людях очень цепляет, когда они еле дышат, но все еще горой стоят за свои убеждения. Гордость побеждает и голод, и усталость, и боль. Эти люди несгибаемы и никогда не приползут на коленях за удовлетворением физических потребностей. Перед этой силой любой статус проигрывает. — На тебя и на твоих людей у меня всегда найдутся силы, не переживай. — Это бесполезно. Чего ты добиваешься? — Ничего. Я просто веду себя так, как могу, — серьёзно отвечает Хёнмин. — Более важный вопрос: чего добиваешься ты? И я хочу, чтобы ты быстрее дал мне ответ. Что ты хочешь от меня получить? Мирэ смотрит на него нечитаемо, но ответа не дает. — Тебе нужно моё тело. Ты уберёг его. Для чего? — подталкивает Чхве, не желая терять ни минуты, которая стоит ему градом нервных клеток. Мирэ молчит. А Хёнмин потихоньку вскипает. — У тебя проблемы со слухом? — Я услышал твой вопрос. — И что? Ты пришёл полюбоваться своим творением? — Вскидывает брови Чхве. — Хорошая работа, кэп. Получилось красиво и со свистом. Если и со свистом, то со свистом психики Хёнмина. — А теперь скажи мне чего хотела твоя прогнившая душа и мы вместе к чему-то придем. — Думаешь мне есть смысл отвечать тебе? — это не интересующий вопрос, это уход от ответа. — Думаешь тебе есть смысл показывать характер перед человеком, от которого ты что-то хочешь получить? — Злится Хёнмин. Барабанная дробь по нервам Хёнмина, и… Мирэ снова не отвечает. — Тебе сложно ответить на банальный вопрос? Ты издеваешься?! — У Хёнмина сдержанность на нуле, он не ел, не спал нормально, сидел, не выходя из комнаты несколько дней, почему нельзя всё решить на берегу? Почему он должен разговаривать сам с собой? — Ты самая сильная фигура королевства и ты не можешь ответить мне?! Как же бесит. Хёнмин хочет получить ответ на вопрос, чтобы знать, как дальше действовать. Мирэ оставил его в живых с какой-то целью, так какого черта он молчит? «Нет». Хёнмин опускает голову, выдыхая. «Нет, аккуратнее». Он разминает шею, прикрывая глаза, пытаясь немного отогнать резкость, приправленную гневом. «Не дави». — Да, Ваше Высочество, конечно, я могу тут посидеть еще несколько недель, пока вы дадите мне ответ, — более спокойно добавляет Хёнмин. Снова. Тишина. Хёнмин сжимает челюсти, слыша как по комнате затанцевали его демоны. Сдержаннее. Сдержаннее. Сдержаннее. Он чувствует, как учащается сердцебиение, приливает кровь и тяжелеет дыхание, и знает, что это очень невыгодное настроение. — Меня бесит твоё молчание, — искренне произносит Хёнмин изменившимся голосом, понимая, что если так продолжиться, то гнев может перерасти в агрессию. — Я не знаю, что тебе ответить, — признается Мирэ. Какой же Мирэ раздражающий. Терпения любого стоика бы не хватило слышать этот бред. Хёнмин шумно выдыхает, чувствуя, как не справляется, встает и начинает приближаеться. — Если ты не знаешь, что ответить, тогда… «Не лезь к другим людям». «Нет. Нет». Хёнмин обрывает себя на полуслове. Он не может всё так испортить. Но Мирэ так жалок и так мерзок. Хёнмин подходит вплотную и тянет свою подрагивающую руку к чужой белой шее, он слабо сжимает на ней пальцы, давит на кадык большим пальцем. Он держится, не причиняет боли, но его обжигает прикосновение к этому телу, он хочет разорвать Мирэ. Сдержанности Хёнмина завидует даже он сам. Мирэ смотрит ему в глаза, никак не реагируя на прикосновение, и это странно. В его взгляде нет ни страха, ни натянутой гордости, как в день их встречи, там только смирение. — Ты мне отвратителен, — Хёнмин рассматривает свою руку на шее короля, думая что будет, если он всерьез начнет душить этого человека. Другой рукой он касается его хрупкого запястья, и король ему это всё позволяет, но это всё ощущается, как та же подачка с его стороны: я позволяю тебе прикасаться к своему телу. Мирэ не слабее Хёнмина и никогда не был. Просто они оба ведут себя так, как им выгодно. Хёнмин хочет сломать эту тонкую хрупкую, как хрусталь, руку, но лишь проводит по ней кончиками пальцев. — Почему ты просто не совершил самоубийство? — голос Мирэ звучит ровно, а у Хёнмина слетаю все цепи. «О~о. Ва~ау». Он улыбается и, притянув Мирэ к себе за шею, впечатывает его со всей силой в дверь. Если цель Мирэ была вырыть себе могилу, он прекрасно справился. Когда человек в таком состоянии с ним нужно быть максимально осторожным, его может воспламенить что-угодно и пламя это может быть разрушительным. Мирэ жмурит глаза от удара головой. — Не смей лезть в мою голову! Ты - эмоциональный калека, ты ничего не понимаешь! — Выплевывает Хёнмин, наседая на парня. Хёнмин вновь хватает его за шиворот и бездумно продолжает. — Чего ты ожидал, сохранив мне жизнь?! Что я буду заинтересован в тебе? Что я поведу себя также, как в нашу первую встречу?! — Он дергает Мирэ за одежду. —О~о, наш милый мальчик хотел, чтобы его кто-то пригрел под крылышком, — слащаво выражает жалость Хёнмин. — Так вот, ты мне не интересен, я не дам тебе то, что ты хочешь. Чего ты ждал? Помощи?! Ты?! Мирэ глаза не открывает, он непроизвольно сжимается от крика, у него замедляется дыхание, как при страхе, а Хёнмин добивает: — Давай, — он снова толкает его в дверь, отстраняясь, — заплачь, котёнок. Что теперь ты будешь со мной делать? — Ты можешь уйти, — Мирэ берется за горло и не поднимает глаз. — О, нет, солнце, ты слишком многое сделал, чтобы я не мог уйти! — Выкрикивает Хёнмин. Он разъяренным взглядом смотрит на парня, который никак не реагирует на все его слова, словно он пришел для того, чтобы услышать это всё. Хёнмин глубоко рвано дышит, но он начинает отвлекаться. Это помогло. Приложить Мирэ о дверь и сжать пальцы немного помогло остыть. Агрессия. Он старается выравнять дыхание, глаз с Мирэ не сводит. Возможно, он слегка перегнул, но чего Мирэ ждал? Чего ждал от такого поступка по отношению к Хёнмину? Хёнмин просто хочет исчезнуть и не думать ни о чем. — Зачем ты отменил казнь? — Я не знаю! — повышает голос Мирэ, поднимая взгляд. — Не знаю, слышишь?! Я не знаю! — по слогам выговаривает Кан. В его глазах только потерянность и искренность, его зрачки беспокойны, а голос с надрывом. Сейчас Хёнмин понимает, Мирэ пришёл сюда не для того, чтобы читать лекции о питании и поведении, он пришёл, чтобы принять на себя гнев Хёнмина, поэтому он никак и не реагировал на его прикосновения. Хёнмин физически чувствует, как демоны его, пляшущие по комнате, останавливаются в растерянности. И правильно, ему нужен холодный ум. За этот переход внимания он своей королеве драмы готов сказать спасибо, потому что эта истерика… не то, что стоило показывать. Хёнмин ведь обещал себе больше не показывать Кану своей искренности. Чхве тяжело выдыхает, отворачивая голову, которая сейчас просто взорвется. Он так устал. Невыносимо. Боль уже не ощущается. Хёнмин смотрит в сторону книжного шкафа, пытаясь нарисовать хотя бы карандашом план своих действий, потому что без него он просто не может уйти. Ему нужно понимать, что делать дальше. И это глупо, да? Он прикрывается чем-угодно, но, на самом деле, он просто просит помощи у человека, который довёл его до такого состояния, потому что Хёнмину, жалкое признание, но больше не к кому обратиться, потому что Хёнмину больше не чем забить мысли, потому что Хёнмин согласен на лютую ненависть, лишь забыть об своём аде. Хёнмин не сможет это сделать сам, поэтому пусть Мирэ даст ему задачу себя развлекать. И может завтра, проснувшись у себя дома, Хёнмин пошлет всё к чертям и об этом бедолаге и не вспомнит, начав заниматься своими обыденными делами, но сейчас ему нужен мираж цели, чтобы он нашел в себе силы прийти домой. Со своей рутиной он распрощался, воспоминаний о ней недостаточно, чтобы у него появилась хоть малейшая мотивация выйти с этой комнаты. Жалко? Когда тебе так сильно ломит кости от жизни, ты об этом не думаешь. Они довольно долго проводят в тишине, пока Хёнмин не отходит назад и не садится устало на постель. — И что нам дальше делать? — задает риторический вопрос Хёнмин, зарывшись в волосы. Он уже понял, что Мирэ ничего дельного ему не скажет. — Скажи что-угодно, господи! Ты хочешь видеть меня? Хочешь, чтобы я сидел в этой комнате? Хочешь, чтобы танцевал под твою дудку? Скажи уже хоть что-то. Мирэ смотрит на него и видит то, насколько сильно Хёнмин устал. Это даже усталостью не назовешь. — Если бы я не хотел тебя больше видеть, я бы наверное не отменил казнь. — Чертов эгоист, — выплевывает Хёнмин, но уже не со злостью. Просто как факт. Наверное со стороны смешно, что Хёнмин относится к смерти, как к безответной, но породившей зависимость, любви, а Мирэ парень, вставший у них на пути. — Ты что-то получил от меня и это заставило тебя устроить цирк вместо казни, но что именно ты ответить не можешь. Забавно, что мы вместе думаем тебе ответы на мои вопросы, не так ли? — в каждом слове Хёнмина слышится раздражение и издевка, но это только потому, что он намерен всё решить сейчас, не в самом лучшем психологическом состоянии. Он правда старается говорить более адекватно, стараясь нормально обо всем договориться, но его бесит всё. — Ладно, скажи хотя бы что ты чувствуешь. Нам всё равно нет смысла играть друг перед другом. Мирэ хмурится, абсолютно не понимая, к чему идет этот разговор. — Что? — Ну что ты испытал ко мне за всё это время? Что ты чувствуешь сейчас? Просто скажи мне, — сдержанно просит Хёнмин. — Зачем? Хёнмин сейчас без шуток сломает ему шею. — Я только что выплюнул тебе в лицо всё, что чувствую я, тебе сложно сделать тоже самое? Потому что если Мирэ ненавидит его и хотел лишь проучить, то вероятно они не пересекутся, если Мирэ испытал - Хёнмина сейчас вырвет - симпатию, то Хёнмину придётся вести себя соответсвенно. Мирэ смотрит на него, как на идиота. — Я не знаю, боже!.. всё, что я чувствую сейчас это сдавливающую грудь, покалывание пальцев, тяжелое дыхание… — Чего? — хмурится Хёнмин, перебивая, меняясь с Мирэ ролью и воспринимая его как идиота. — Что ты… — «несешь». — Нет, господи, какой ты невыносимый.. — Хёнмин мучительно запрокидывает голову. — Ты не так понял, какую эмоцию ты испытываешь по отношению ко мне? Ненависть, омерзение, симпатию: что? Я хочу понять, что тебе нужно от меня. Мирэ смотрит на него растеряно. Он понимает, что Хёнмин снова разозлится на тишину, но… Мирэ понял правильно его с самого начала. Он бегает глазами по комнате. — Почему ты не можешь просто ответить? Это ведь правда безумно раздражает: постоянное молчание. — Ну? — Хватит, — повышает тон Мирэ. — Да что с тобой не так?! Мирэ прячет глаза, вымотанный этим давлением. — Зачем ты это делаешь?! После всего я все ещё пытаюсь с тобой нормально разговаривать, а не плюю тебе в лицо всё дерьмо, которое хотел бы. Ты ведь даже не можешь ответить на простые вопросы! Хёнмина вдруг внутренне передергивает осознание и он замолкает, щуря глаза. Проблема ведь не в том, что Мирэ не хочет идти на контакт. Каждый раз, когда Мирэ молчал он просто не знал, что ответить, в других случаях он отвечает. Хёнмин не совсем пока понимает, но кажется он сегодня не добьется никаких ответов, потому что он опять выбирает не ту тактику, не для того человека. И вновь пытаясь добиться своего, он не думает о том, что не от него одного всё зависит. Он пытается разговаривать с Мирэ нормально, но где было хотя бы одно подтверждение тому, что Мирэ нормален? Чтобы общаться с ним, к нему нужен другой подход. Хёнмина очень бесит, что даже в таком состоянии, он сопоставляет некоторые вещи. Почему нельзя просто бездумно наорать на человека, втоптав его в грязь? Но, кажется, его это наоборот успокаивает, потому что он немного начинает понимать. Смысл на Мирэ злиться, если он и сам не понимает, что творит и почему совершает некоторые действия? Отмена казни — это не месть, это скорее та же потерянность. Хёнмин опускает взгляд, задумываясь. Впервые за их диалог он глубоко погружается в мысли. Кто ему сказал, что Мирэ нормален? И кто ему сказал, что Мирэ проще существовать? Не каждый, кто кричит о смерти, любит жизнь. Задумавшись о том, что дальше его носа, он и правда стал спокойнее, да, Хёнмин не ел несколько дней, терпел побои и ужасно спал, но кто сказал, что Мирэ ел, не подвергался физической боли и спал? / Собственное неудобство притупляется, когда ты всерьез задумываешься о другом человеке. / Психика Хёнмина наконец решила помочь ему. Он снова встаёт, подходит к Мирэ и, схватив его за локоть, ведет к пламени свечи, не чувствуя омерзения к этому парню. Ему просто интересно кое-что уточнить. Он задирает рукав светлого ханбока Мирэ, не получив никакого сопротивления (ни один Хёнмин неимоверно устал от попытки получить ответы в своей голове после казни) и смотрит на его запястье в свете огня. Мирэ не понимает сначала, что Чхве делает, просто позволяет, потому что и сам хочет уже понять хоть что-то. — Это от веревок? Мирэ застывает. Хёнмин почувствовал это, когда касался его рук. У него сильно стерты запястья. Хёнмин догадался о причине, потому что его запястья были протерты точно также. — Тебя связывают? Мирэ вырывает руку, переводя злой взгляд на Хёнмина. Хёнмин считывает его эмоции и снова ненадолго задумывается. — Это было несправедливо, да? — Хёнмин не понимает раздражают его эти мысли или просто заставляют недоумевать. — Позволить мне умереть, а самому продолжать жить? Хёнмин видит, как Мирэ удивляется. Кан не отменял казнь с такими мыслями, но возможно это имеет место быть. Допустим, если бы Мирэ хотел умереть — ему нельзя, потому что на его пост нет замены; а Хёнмину замена есть, поэтому он мог этим играть. Мирэ не может, но Мирэ такой же человек. Да и зная детали его мутного прошлого, имея малейшие внимание и анализ, даже ежу понятно: Мирэ в жизни видел только одну фигуру, а эту фигуру ненавидел и боялся весь народ. Хёнмин видел Мирэ на казни шесть лет назад и почему-то в красках её заполнил. Может потому, что она казалась перебором даже для Хёнмина? Это была отвратительная казнь и в момент, когда в народе обсуждали жестокость юного принца, Хёнмин отчетливо помнил смех отца Мирэ, стоявшего над ним в процессе казни, помнил худые руки принца, которые тот не контролировал, помнил, как Мирэ на несколько секунд остановился, а его отец грубо подтолкнул его, что-то сказав. В тот день ликовал не Мирэ, а его отец. Мирэ ни разу не поднял глаз. Ни разу. Его словно не было в том моменте, на его лице не было ничего: ни сострадания, ни жалости, но и наслаждения там не было; оно было потухшим. Почему Хёнмин помнит выражение лица принца, эти сомнения и четкую картину бывшего короля? Потому что, пока всем было больно и страшно смотреть на человека, которого мучил Мирэ, Хёнмину не было ни больно, ни страшно, он смотрел на всё с холодной головой и застывшим сердцем. Хёнмин ведь не знает и доли о Мирэ, как он может быть уверенным в том, как к этому человеку подступать? И в конце концов он сам виноват, что чего-то ожидал от Мирэ: постоянства в решениях. Ведь если задумываться: Мирэ просто человек с теми же родителями, он тоже рос, он тоже чувствовал и ему тоже когда-то было больно, как и всем. В народе Мирэ может представляться бесчувственной тварью, рожденной дьяволом, но между таким человеком и ребенком, коим он был, обычно есть своя история. Большинство людей не интересует эта история, потому что она не является оправданием, но Хёнмину-то плевать и на историю, и на оправдание, и на жестокость: он просто непроизвольно склеивает все пазлы и выстраивает логическую цепочку, сам того не желая. Мирэ запутаннее, чем думал Хёнмин, и это играет ему на руку. — Я хочу уйти, — произносит Хёнмин, заканчивая разговор и находя свою обувь, начинает обуваться. Мирэ не говорит ему ни слова, хотя если Хёнмин что-то и понял, то Мирэ абсолютно нет. У Хёнмина не было верхней зимней одежды, но Мирэ даже нет смысла ничего предлагать - тот умрет от отморожения, но не возьмет с рук Мирэ ничего, но несмотря на это Мирэ всё же подмечает другое: — Ты повредил ногу. — А ты голову, ну ничего, и не с таким живут. Мирэ закатывает глаза, а когда Хёнмин открывает дверь и на него наступает стража, стоявшая дальше, приказывает: — Не трогайте его. Он складывает руки на груди и, выждав немного, следует за Хёнмином. Хёнмин не без помощи короля находит выход из дворца, выходя на холодную улицу. Свежий воздух. С ума сойти. Как же эта прохлада приятна. Наконец-то воздух. В такие моменты по-особому привязываешься к обычным вещам. Ещё немного и Хёнмина отпустит. Мирэ провожает его вплоть до ворот, следуя за ним и наблюдая, как Хёнмин подхрамывает на одну ногу. Иначе быть не могло, ведь Хёнмин был рядом с Мирэ. Кан удивился бы если бы Хёнмин вышел невредимым, хотя.. Хёнмин в принципе вышел. Пока открывают ворота, Мирэ решает сказать Хёнмину, стоя за спиной: — Я не знаю почему поступил так с тобой… Ты не заслуживал той комнаты. Хёнмин к нему не поворачивается, обнимает себя за плечи и смотрит на лежащий снег за пределами дворца. «Ты не заслуживал той комнаты». Хёнмин перевернул ту комнату верх дном и случайно в одной из книг он нашел потрепанное временем письмо. Письмо Мирэ. Хёнмин прикрывает глаза и правда не знает зачем отвечает. Возможно, он очень устал. А возможно, ему не тяжело сказать Мирэ те вещи, которые он видит. — Ты ведь поступил со мной, так же как поступали с тобой. Ты попал в незнакомую ситуацию, и начал вести себя по единственной известной роли поведения, даже если не хотел этого... Поэтому ты не пришёл ко мне раньше. Если бы ты пришёл, ты бы снова всё на эмоциях испортил... — он прокашливается. — Если не умру по дороге, может мы еще поговорим. Но только не во дворце. Мне хватило, спасибо, — голос Хёнмина всё больше тускнеет и пропадает. — Доброй ночи, мой милый убийца. Хёнмин снова уходит, но в этот раз он оставляет за собой на снегу горечь.