Лисичка

Они стояли на набережной — два мокрых, дрожащих силуэта под хлещущим ливнем. Шторм и не думал утихать; наоборот, он набирал силу, швыряя в лица пригоршни колючих капель и завывая в проводах, протянутых вдоль дороги. Море внизу ревело, глотая пирс, который они только что покинули. Волны захлёстывали деревянный настил, слизывая следы их ног. Хосок выпрямился первым. Вода ручьями стекала с его волос, капала с кончика носа, с подбородка, с краёв толстовки. Он отдышался, сделал глубокий вдох — и вдруг расхохотался. Громко, заливисто, запрокинув голову к небу, будто благодаря его за представление. Отсмеявшись, он повернулся к Ирэн и окинул её быстрым, оценивающим взглядом — не тем, каким обычно смотрят парни на девушек, а каким спасатель смотрит на вытащенного из воды пловца: проверяя, всё ли цело, всё ли на месте. — Тебе далеко идти? — спросил он, перекрикивая шум ветра. — Давай провожу. А то вдруг на тебя ещё какая-нибудь волна нападёт. Из лужи. Знаешь, бывают такие агрессивные лужи. Особенно после шторма. Затаиваются и прыгают. — Я сама дойду, — сказала Ирэн, но голос её прозвучал неубедительно даже для неё самой. Она промокла до нитки, замёрзла, и перспектива тащиться через весь парк одной под ливнем была не то чтобы пугающей — скорее, просто отвратительной. — Не-не-не, — Хосок замотал головой с таким энтузиазмом, что брызги с его волос разлетелись во все стороны. — Я настойчивый. Ты знаешь. Ты уже поняла. Я тот парень, который болтает без умолку в лифте и тащит людей смотреть на шторм. Проводить до дома — это минимальный джентльменский набор. Тем более мы с тобой соседи. Ирэн не стала спорить. У неё не было на это сил. Она просто повернулась и пошла вдоль набережной, а Хосок тут же пристроился рядом — шаг в шаг, плечо к плечу. Некоторое время они шли молча. Дождь барабанил по асфальту, по крышам припаркованных машин, по мусорным бакам у обочины. Где-то вдалеке громыхнуло — низко, утробно, как будто небо прочищало горло перед следующим актом. Ирэн свернула с набережной в сторону жилых кварталов. Они миновали парк, прошли мимо круглосуточного магазинчика, где она покупала хлеб и молоко целую вечность назад, потом мимо автобусной остановки с разбитым стеклом. Хосок продолжал что-то рассказывать — про то, как однажды они с Юнги попали под такой же ливень во время уличного выступления и их колонка чуть не взорвалась, — но Ирэн слушала вполуха. Что-то изменилось в его шагах. Он вдруг замедлился, огляделся по сторонам, и на его лице появилось выражение лёгкого замешательства. — Подожди-ка, — сказал он, останавливаясь. — А мы разве не в одном доме живём? Ну, там, где лифт застрял и всё такое. Мы куда идём? Ирэн остановилась тоже. Она посмотрела на него — на его мокрое, растерянное лицо, на капли дождя, запутавшиеся в ресницах, на то, как он смешно нахмурился, пытаясь сопоставить маршрут с картой в голове, — и вздохнула. — Я живу не там. — В смысле — не там? — Его брови взлетели вверх. — А где ты живёшь? — В другом районе. За парком. Дом отца — это где я бываю по выходным. Иногда. А живу я с матерью. Тут ещё минут пятнадцать пешком. Хосок моргнул. Потом ещё раз. Капли дождя скатывались по его лбу. — О-о-о, — протянул он, и в этом «О» было столько понимания, сколько вообще может вместиться в одну гласную. — Так ты не просто соседка. Ты... соседка наполовину. По выходным. Как Супермен. В будни ты обычная школьница, а по выходным приезжаешь в наш дом и страдаешь от лифтов. Понял. Принял. Осознал. — Очень смешно. — Я серьёзно! — Он прижал руку к груди в притворно-торжественном жесте. — Это важная информация. Я-то думал, что мы живём в одном доме и я могу в любой момент спуститься и занять у тебя соли. А теперь выясняется, что ты вообще в другом районе. Это меняет дело. Это усложняет логистику займа соли. — Ты вообще когда-нибудь замолкаешь? — спросила Ирэн, но в её голосе не было прежней резкости. Только усталость, смешанная с чем-то похожим на смирение. — Редко, — честно признался Хосок. — Очень редко. Обычно только когда сплю. И то не всегда — Юнги говорит, что я иногда разговариваю во сне. Про танцы в основном. Ладно, пошли. Пятнадцать минут — это ерунда. Я с тобой. Они снова двинулись в путь. Дождь начал понемногу стихать, превращаясь из ливня в мелкую, противную морось, которая висела в воздухе, как влажная вуаль. Минут через пять Хосок вдруг хлопнул себя по лбу с таким звуком, будто убил комара размером с ладонь. — Я идиот! — Это новость? — пробормотала Ирэн. — Нет, правда! — он начал стягивать с себя толстовку, путаясь в мокрых рукавах. Ткань противно чавкала и не хотела слезать. — Ты же замёрзла! Ты дрожишь! У тебя губы синие! Я должен был сразу... да что ж такое, слезь с меня, дурацкая тряпка... Он наконец выпростался из толстовки и протянул её Ирэн с видом победителя. Под толстовкой у него оказалась простая белая футболка, насквозь мокрая и прилипшая к телу, обрисовывая плечи и грудь — довольно широкие для парня, который выглядел таким худым. Ирэн отвела взгляд. — Вот! Надень! — Он потряс толстовкой перед ней. — Она тёплая. Ну, была тёплая минут двадцать назад. Сейчас она мокрая. Очень мокрая. Катастрофически мокрая. Он замолчал, глядя на толстовку в своих руках. С неё капало. Она была похожа на оранжевую тряпку, которую выловили из бассейна. Хосок перевёл взгляд с толстовки на Ирэн, потом обратно на толстовку, потом снова на Ирэн. Его лицо медленно вытянулось в комичной гримасе осознания. — Айщ! — выругался он с чувством, шлёпнув себя мокрой толстовкой по бедру. — Конечно, она мокрая! Она была на мне! Под ливнем! Вместе со мной! Купалась в волнах! Тонула! Мокрее уже некуда! Какой смысл давать тебе мокрую толстовку?! Она тебя не согреет! Она тебя ещё больше намочит! Это анти-толстовка! Это вредительская толстовка! Ирэн смотрела на него. На то, как он стоит под дождём в одной мокрой футболке и мокрой толстовкой в руках, и ругает себя за глупость с такой экспрессией, будто это было преступление века. Его волосы облепили голову карамельными сосульками, с носа капало, губы растянулись в дурацкой самоуничижительной улыбке. Она усмехнулась. Просто усмехнулась — коротко, почти беззвучно, — и покачала головой: — Ты странный. — Странный — это комплимент? — тут же оживился он. — В мире, где все пытаются быть нормальными, странный — это суперсила. Ладно, пошли быстрее. Без толстовки. Просто быстрым шагом. Будем генерировать тепло через движение. Спорт, здоровье, всё такое. Он развернулся и пошёл вперёд — быстрым, пружинистым шагом, будто и правда собирался согреваться через ходьбу. Ирэн пошла следом. До её дома они добрались без дальнейших приключений. Дождь почти прекратился, только где-то вдалеке ещё погромыхивало — эхо уходящего шторма. Дом Ирэн был старой пятиэтажкой с облупившейся краской на фасаде и тусклой лампочкой над подъездом, которая всегда мигала, как в дешёвом хорроре. — Ну вот, — сказал Хосок, останавливаясь у подъезда. — Доставка до двери. Как пицца. Только без пиццы. И без коробки. И мокрая. Ладно, проехали. Ты как, нормально? Не простудишься? — Всё нормально, — ответила Ирэн. Она взялась за ручку двери, но задержалась на секунду. — Спасибо. За шторм. И за то, что проводил. — О! — Его лицо осветилось такой искренней радостью, будто она подарила ему билеты на танцевальный фестиваль. — «Спасибо» от Ирэн! Я собираю коллекцию! Это второе «спасибо»! Первое было... нет, первого ещё не было. Это первое! Я запомню этот день! — Иди уже домой. Замёрзнешь. — Так точно! — Он шутливо отдал честь, развернулся на каблуках и зашагал прочь — в одной мокрой футболке, с мокрой толстовкой в руке, насвистывая какой-то мотив, который ветер тут же уносил в темноту. Ирэн проводила его взглядом, потом открыла дверь и вошла в подъезд. Тишина. Темнота. Запах сырости и старых стен. Она поднялась на третий этаж, достала ключи и отперла дверь. Мать ждала её на кухне. Она сидела за столом, подперев голову рукой, и смотрела в одну точку — туда, где стояла пустая бутылка из-под вина. Когда Ирэн вошла, она подняла глаза — мутные, покрасневшие, но цепкие. — Ты где была? — голос матери звучал хрипло, но пока ещё не агрессивно. — Я тебя за хлебом послала, не за приключениями. — Я купила, — Ирэн подняла пакет — мокрый, порванный в одном углу, из которого высовывался размокший батон. — Вот. Мать перевела взгляд на пакет. На хлеб, похожий на губку, пропитанную дождевой водой. На молоко в размокшей упаковке. Её лицо дрогнуло. — Он мокрый, — сказала она бесцветным голосом. — Дождь. — Дождь, — повторила мать, и в этом слове было больше усталости, чем осуждения. Она посмотрела на Ирэн — на её мокрые волосы, мокрую одежду, бледное лицо с синими тенями под глазами. Что-то мелькнуло в её взгляде — то ли беспокойство, то ли остатки материнского инстинкта, то ли просто пьяное равнодушие, которое иногда маскируется под заботу. — Ладно. Иди сушись. Простудишься — в школу не пойдёшь, а мне потом опять к директору. Ирэн ничего не ответила. Она положила остатки продуктов на стол и ушла в свою комнату, оставляя за собой мокрые следы на линолеуме. Закрыв дверь, она прислонилась к ней спиной и медленно сползла вниз, пока не села на пол. С неё всё ещё капало. Кожа под мокрой одеждой была холодной и липкой. Она посмотрела на свои руки — на побелевшие от холода пальцы, на рукава, под которыми прятались шрамы. Потом достала телефон. Экран засветился. Одно новое сообщение. От Хосока. Она открыла его и увидела целую серию эмодзи: волна, молния, человечек, падающий в воду, смеющийся смайлик, танцующий человечек и почему-то кит — наверное, в честь шторма. И следом текст: «Скинь видео! Пожалуйста-пожалуйста-пожалуйста! Я должен увидеть своё эпичное падение! Обещаю не выкладывать в интернет (если только оно не получилось очень смешным) (шучу!) (или нет?) (шучу!)» Ирэн открыла галерею. Видео было коротким — секунд пятнадцать. На экране маленькая фигурка в оранжевой толстовке скользила по мокрым доскам пирса, взмахивала руками и с грохотом исчезала в фонтане брызг. Это было и правда смешно. Она нажала «отправить». Ответ пришёл почти мгновенно — шквал эмодзи: смеющиеся смайлики, плачущие от смеха, обезьянка, закрывающая глаза руками, и снова кит. «Это шедевр! 😂😂😂 Я выгляжу как пингвин, которого смыло цунами! 🐧🌊 Сохраняю навечно! Спасибо!» Она не ответила. Но Хосок и не ждал ответа — сообщения продолжали приходить одно за другим: «Кстати, у тебя рука не болит? Я тебя сильно схватил тогда, на пирсе. Извини если что. Я испугался что нас смоет.» Ирэн машинально потёрла запястье. Там, где его пальцы сомкнулись вокруг её руки, остался слабый след — не синяк, но кожа была чуть краснее обычного. Она не заметила этого в моменте — адреналин перебивал всё, — но теперь, в тишине комнаты, почувствовала лёгкую ноющую боль. Прямо поверх шрамов. «Нормально», — написала она. «Точно? Я могу занести пластырь! Или бинт! У меня есть целая аптечка, я танцор, мы постоянно что-то себе ломаем. Или растягиваем. Или разбиваем. Короче, у меня есть бинт. И зелёнка. И что-то ещё, не помню что.» «Не надо.» «Ладно. Но если что — ты знаешь где меня искать. На седьмом этаже. В будни. А по выходным ты сама там будешь 😃 Забавно получается.» «Забавно.» «Ты всегда так кратко отвечаешь? Я чувствую себя болтливым попугаем рядом с тобой. Попугаем Хосоком. Ха-сок-попугай. Звучит как имя для репера.» Ирэн не ответила. Экран погас. Она сидела в темноте, прижимая телефон к груди, и чувствовала странное тепло где-то внутри — слабое, почти незаметное, как огонёк свечи на сквозняке. Оно не могло прогнать холод и боль, но оно было. И этого было достаточно, чтобы не браться за лезвие. Она заснула прямо на полу, в мокрой одежде, и впервые за долгое время ей не снились кошмары. Ей вообще ничего не снилось. Только темнота. Только тишина. Только шум далёких волн, разбивающихся о пирс, на котором танцевал странный парень в оранжевой толстовке. Утром следующего дня — субботы — отец позвонил. Ирэн смотрела на вибрирующий телефон с его именем на экране и чувствовала знакомую смесь тошноты и безысходности. Но трубку взяла. — Ирэн, — голос отца звучал на удивление бодро и даже виновато, что случалось с ним крайне редко. — Приезжай сегодня, хорошо? Я хочу... я хочу, чтобы мы все нормально поговорили. Ты, я и Хэвон. Мы должны помириться. Я был неправ в прошлый раз. Ну, ты тоже была неправа — кидаться сумками это неправильно, — но я первый начал. Давай попробуем заново, ладно? Приезжай. Пожалуйста. «Пожалуйста». Отец редко говорил «пожалуйста». Ирэн хотела отказаться. Хотела сказать, что не хочет видеть его, не хочет видеть Хэвон, не хочет делать вид, что они одна большая счастливая семья, когда единственное, что их объединяет, — это взаимная неприязнь, приправленная чувством вины. Но вместо этого она сказала: — Хорошо. Приеду. Мать, когда узнала, только фыркнула: «Ну-ну, удачи тебе с этой змеёй», — и демонстративно уткнулась в телевизор, давая понять, что эта тема её не интересует. Впрочем, её мало что интересовало в последнее время. Ирэн оделась — снова тот же чёрный свитер с высоким горлом, те же джинсы, — собрала волосы в хвост, нанесла минимум макияжа (ровно столько, сколько требовалось, чтобы не выглядеть совсем уж покойницей) и поехала через город. Квартира отца встретила её запахом приготовленной еды и неестественной тишиной. Никаких криков. Никаких рыданий. В гостиной за накрытым столом сидела Хэвон — в светло-голубом домашнем платье, с тщательно уложенными волосами и лёгким макияжем. Рядом с ней на диване лежали две коробки — та самая серая сумка, которую Хэвон отвергла в прошлый раз с истерикой. Видимо, их помирили заранее. И теперь настала очередь Ирэн. — Ирэн, проходи! — Отец сиял так, будто прошлой ссоры не было вовсе. Будто он не толкал её, будто не орал «убирайся», будто не разбивалась картина о пол. — Садись. Мы тут приготовили... ну, Хэвон приготовила. Твой любимый ттокпокки. Помнишь, ты в детстве его обожала? Ирэн села. Перед ней поставили тарелку с остро-сладкими рисовыми колбасками. Хэвон натянуто улыбнулась — той самой улыбкой, которая не затрагивает глаз, — и сказала: — Я рада, что ты приехала. Нам нужно... двигаться дальше. Ирэн ничего не ответила. Она просто кивнула и принялась за еду. Отец говорил — долго, путано, перескакивая с одного на другое: о том, как важна семья, о том, что все ошибаются, о том, что им нужно держаться вместе. Хэвон поддакивала в нужных местах. Ирэн молчала и кивала. Она научилась этому — молчать и кивать. Это был самый безопасный способ существования в этой семье. Потом отец встал и принёс сумки. Те самые — серую и белую. Только на этот раз он не предлагал выбирать. Он просто протянул Ирэн серую. — Это тебе. От нас. От меня и Хэвон. Мы хотим, чтобы ты знала — мы тебя любим. Ирэн взяла сумку. Повертела в руках. Серая кожа была гладкой и дорогой на ощупь. Сумка была красивой, даже очень. Но она пахла компромиссом. Она пахла «мы даём тебе то, что осталось после того, как Хэвон выбрала себе белую». Она пахла «извини, что толкнул». Она пахла «мы хотим закрыть тему и больше к ней не возвращаться». — Спасибо, — сказала Ирэн ровно. Она знала, что никогда не будет её носить. Позже, ближе к вечеру, когда ритуальная трапеза была закончена и разговоры иссякли, в дверь позвонили. Это был Сокджин. Он возник на пороге, как всегда — с широкой улыбкой, в клетчатой рубашке навыпуск, с бутылкой вина в одной руке и каким-то пакетом в другой. Отец оживился, Хэвон засуетилась, накрывая на стол заново. — Сокджин! Проходи-проходи! Ты как раз к ужину! — Да я мимо проезжал, — сказал Сокджин, хотя Ирэн точно помнила, что он живёт в другой стороне. Его взгляд скользнул по ней — быстро, цепко, — и он едва заметно улыбнулся, прежде чем повернуться к отцу. — Решил заглянуть. Давно не виделись. Ужин был шумным. Отец и Сокджин болтали о чём-то своём — о работе, об общих знакомых, о футболе. Хэвон изображала гостеприимную хозяйку. Ирэн сидела рядом с Сокджином и молча ковырялась в тарелке. А потом случилось это. Под столом, где никто не мог видеть, она почувствовала прикосновение. Его ладонь легла на её колено — тёплая, тяжёлая, уверенная. Ирэн замерла. Её вилка застыла на полпути ко рту. Она не дёрнулась, не отдёрнула ногу, не закричала. Она просто замерла и перевела взгляд на Сокджина. Он продолжал разговаривать с её отцом — спокойно, расслабленно, будто ничего не происходило. Его лицо было абсолютно невозмутимым, голос ровным, даже весёлым. Только пальцы под столом чуть сжались на её колене — не больно, не грубо, почти... успокаивающе. Будто он говорил: «Я здесь. Я рядом. Я с тобой». Ирэн не сопротивлялась. Она опустила глаза в тарелку и продолжала есть. Внутри неё боролись два чувства: одно кричало, что это неправильно, что она должна убрать его руку, встать и уйти. Другое — тихое, усталое, измученное — шептало, что это просто жест. Просто поддержка. Просто кто-то, кто её замечает. Кто к ней прикасается не для того, чтобы толкнуть, не для того, чтобы встряхнуть за плечи, не для того, чтобы схватить за локоть и волочь к директору. Просто... прикасается. Рука Сокджина оставалась на её колене до конца ужина. Ирэн не убрала её. Она сама не знала почему. Когда стемнело, Сокджин вызвался отвезти Ирэн домой. «Мне всё равно в ту сторону», — сказал он, и это, скорее всего, снова было неправдой. Отец легко согласился, махнув рукой: «Давай, спасибо, друг». Хэвон изобразила прощальную улыбку. Ирэн взяла серую сумку, которую поклялась никогда не носить, и вышла вслед за Сокджином. В машине было тепло. За окнами проплывал вечерний Сеул — бесконечные огни, рекламные щиты, толпы людей, спешащих по своим делам. Сокджин вёл машину молча, одной рукой держа руль, второй — постукивая пальцами по колену в такт музыке. Ирэн смотрела в окно. — Слушай, — сказал он, когда до её дома оставалось несколько кварталов. — У меня есть предложение. — Какое? — Давай проведём следующие выходные вместе. У меня дома. Я возьму пару выходных, мы можем... ну, не знаю. Посмотрим фильмы. Закажем пиццу. Ты отдохнёшь от всего этого. — Он кивнул головой в сторону, где, по-видимому, находились и её мать, и её отец, и вся её жизнь. — Тебе нужно иногда выдыхать. Я заметил, что с тобой никто толком не говорит. Тебя никто не слушает. А я... я послушаю. Ирэн повернулась к нему. Его профиль в свете уличных фонарей казался почти добрым. Почти заботливым. Почти безопасным. — Ты серьёзно? — Конечно. — Он улыбнулся, не отрывая взгляда от дороги. — У меня есть диван, есть телек, есть куча дурацких фильмов, которые никто не смотрит. И никаких родителей. Никаких ссор. Никаких «ты позор семьи». Только покой. И пицца. Много пиццы. Ирэн вспомнила его квартиру — минималистичную, почти пустую, но тихую. Вспомнила, как лежала головой у него на коленях, а он клал руку ей на волосы. Вспомнила, что это было единственное место за последние недели, где она смогла заснуть — без сновидений, без пробуждений в холодном поту, без криков. — Хорошо, — сказала она. — Я согласна. Сокджин улыбнулся шире и кивнул: — Вот и отлично. Я заеду за тобой в пятницу вечером. Машина остановилась у её подъезда. Та же мигающая лампочка, тот же облупившийся фасад, тот же запах сырости. Ирэн вышла, и Сокджин, прежде чем уехать, опустил стекло и бросил ей вслед: — Не грусти там, мелкая. Уже скоро выходные. Она поднялась в квартиру. Мать уже спала — или делала вид, что спит, сжимая в руке пульт от телевизора. Ирэн прошла в свою комнату, бросила серую сумку в угол и села на кровать. На телефоне горело новое сообщение от Хосока: «Видео просто 🔥 Я показал его Юнги, он сказал что я похож на утопающего фламинго 🦩😂 А ты как? У тебя там всё нормально?» Ирэн долго смотрела на сообщение. Потом набрала: «Нормально. Устала просто.» «Отдыхай тогда. Завтра будет лучше. Или послезавтра. Или через неделю. Но обязательно будет. Это я тебе как Хосок-попугай обещаю 🦜✨» Она отложила телефон. Уставилась в потолок. И подумала о том, что следующие выходные она проведёт в квартире Сокджина — далеко от матери, далеко от отца, далеко от Хэвон. Может быть, там она наконец выдохнет. Может быть, там она наконец перестанет чувствовать. А может быть, всё станет только хуже. Она не знала. Но что-то внутри неё — то самое, что вело её к лезвию по ночам, — шептало, что, возможно, это не имеет значения. Что, возможно, ничего уже не имеет значения. И она почти верила этому шёпоту. Почти. *** Неделя прошла как в тумане — школа, косые взгляды, тихие перешептывания за спиной. Джиын и Суён демонстративно отворачивались при её появлении, но теперь к их игнорированию добавился оттенок опаски: после драки в уборной они больше не решались задевать Ирэн открыто. Только косились издалека и перешёптывались, прикрывая рты ладонями. Ирэн это устраивало. Она ходила по школьным коридорам как тень — бесшумно, незаметно, ни с кем не заговаривая. Учителя тоже оставили её в покое — видимо, директор велел не нагнетать. Или просто всем было всё равно. Так или иначе, дни тянулись один за другим, похожие друг на друга как капли дождя на оконном стекле. С матерью они почти не разговаривали. Та ушла в глухую оборону, и «тёплая фаза» на этой неделе так и не наступила — только холод, только колючие фразы, брошенные через плечо. Ирэн это тоже устраивало. Чем меньше мать говорила, тем меньше шансов было услышать очередное «ты такая же, как твой отец» или «ты мне всю жизнь сломала». Тишина была предпочтительнее. С Хосоком они изредка переписывались — точнее, он писал, а она отвечала короткими, рублеными фразами. Он присылал ей дурацкие видео с танцующими котами, мемы про шторм, фотографии своей толстовки — уже высушенной и, по его словам, «реабилитированной». Ирэн читала, иногда усмехалась, но отвечала скупо. Она не знала, как вести себя с человеком, который проявлял к ней интерес без видимой причины. Это было непривычно. Это было подозрительно. Но она не блокировала его. И не просила перестать писать. Пятница наступила незаметно. Ирэн собрала небольшую сумку — смена белья, зубная щётка, телефонная зарядка, — и, не дожидаясь, пока мать вернётся с работы, вышла из дома. Сокджин ждал её внизу, припарковавшись у самого подъезда. Его машина была чисто вымыта, что случалось редко, а в салоне на этот раз пахло не табаком, а чем-то цитрусовым — будто он специально подготовился к её приезду. — Запрыгивай, мелкая, — он улыбнулся ей через открытое окно. — Выходные начинаются. Квартира Сокджина встретила их всё той же минималистичной чистотой. Серые стены, чёрный диван, журнальный столик, на котором сегодня вместо пепельницы стояла ваза с одиноким цветком — кажется, герберой. Ирэн заметила это и ничего не сказала. Она сняла обувь в прихожей, поставила сумку у двери и прошла в комнату. Вечер потёк медленно и приятно, как тёплый сироп. Сокджин заказал пиццу — большую, с пепперони и двойным сыром, — и они ели её прямо из коробки, сидя на диване перед телевизором. Он включил какой-то старый боевик, который, по его словам, «сто раз смотрел, но всё равно смешно». Ирэн ела, поджав под себя ноги, и чувствовала, как напряжение недели понемногу отпускает её плечи. Фильм был глупым — бесконечные перестрелки, кривляющийся злодей, герой с каменным лицом, — но в этом была своя терапия. Не нужно было думать. Не нужно было чувствовать. Просто смотреть, как на экране рушатся машины и летят искры. — Я в детстве думал, что стану каскадёром, — сказал вдруг Сокджин, кивая на экран, где очередной автомобиль переворачивался в воздухе. — Серьёзно. Смотрел эти фильмы и думал: вот это жизнь. Прыгать с мостов, поджигать себя, падать с двадцатого этажа на маты. Весело же. — Почему не стал? — спросила Ирэн без особого интереса. — Жизнь по-другому повернулась, — он пожал плечами и откусил кусок пиццы. — Всегда по-другому поворачивается, да? Она кивнула — не столько соглашаясь, сколько признавая, что это правда. Когда пицца закончилась, а боевик сменился титрами, Сокджин достал знакомую жестяную коробочку. Та самая, из верхнего ящика стеллажа. Ирэн проводила её взглядом, и внутри неё что-то ёкнуло — то ли предвкушение, то ли тревога. Она уже знала, что сейчас будет. Знала и не возражала. Он скрутил косяк — не один, а два, на всякий случай, — и протянул ей первый, уже зажжённый. Дым вошёл в лёгкие мягко, почти ласково. Ирэн откинулась на спинку дивана и закрыла глаза, чувствуя, как комната вокруг начинает меняться — стены становятся дальше, звуки приглушённее, а мысли, которые обычно бились друг о друга острыми углами, замедляются, сглаживаются, превращаются в плавный, неторопливый поток. Трава сделала своё дело быстро и качественно. — Хорошо, — прошептала Ирэн, сама не зная кому — себе, Сокджину или потолку. — А я говорил, — он усмехнулся и тоже затянулся. Они сидели на диване, передавая косяк друг другу, и разговаривали. Разговор тёк свободно, перескакивая с темы на тему, как это бывает только под кайфом. Сокджин рассказывал о своей юности — о том, как рос в Пусане, как переехал в Сеул, как работал на стройке, а потом «нашёл себя». Что именно он нашёл, он не уточнял, а Ирэн не спрашивала. Она в свою очередь — впервые за долгое время — немного рассказала о школе. Не обо всём, конечно. Только о том, что бывшие подруги её избегают, что учёба катится под откос и что ей всё равно. — И правильно, что всё равно, — кивнул Сокджин. — Школа — это не жизнь. Жизнь — она потом начинается. Или не начинается, если не повезёт. В какой-то момент Ирэн обнаружила, что лежит, положив голову ему на колени — так же, как в прошлый раз. Его джинсы были грубоватыми на ощупь, а его пальцы снова легли на её волосы — не гладя, просто покоясь сверху, тёплые и тяжёлые. Она смотрела в потолок, который под действием травы казался выше, чем был на самом деле, и чувствовала себя странно умиротворённой. Как будто вся боль — и отцовское «убирайся», и материнское «ты позор», и насмешки бывших подруг, и шрамы на запястьях — существовала где-то далеко-далеко, за толстым слоем ваты. — Я тут познакомилась с одним парнем, — сказала она вдруг, сама не заметив, как слова сорвались с губ. — С той вечеринки. Ну, помнишь, где ты меня оставил на диване, а я на балкон выходила? — Помню, — голос Сокджина был спокойным, но его пальцы едва заметно напряглись на её волосах. — И кто он? — Хосок. Такой лохматый, в дурацких толстовках. Он вроде твоего возраста. Танцор. Пауза. Тишина в комнате вдруг стала гуще. Ирэн, лёжа с закрытыми глазами, не видела лица Сокджина, но почувствовала, как что-то изменилось в воздухе. Как будто температура упала на градус. — Хосок, — повторил он медленно, будто пробуя имя на вкус. — Знаю его. Парень из компании Тэхёна. Светло-коричневые волосы, вечно смеётся без причины. Он ещё с Юнги и Намджуном тусуется. — Точно, — Ирэн приоткрыла глаза. — Ты их знаешь? — Знаю, — Сокджин снова затянулся, и кончик косяка вспыхнул оранжевым в полумраке. — Хорошие ребята. Гопники, конечно, но хорошие. Обычные парни, которые пытаются как-то выжить в этом мире. Ничего плохого тебе не сделают. Он замолчал. Ирэн продолжила — ей хотелось говорить, хотелось делиться, хотелось рассказывать о том странном, мокром, абсурдном вечере на пирсе, который почему-то стал самым ярким воспоминанием за последние недели: — Он танцор. Уличные танцы, батлы, всё такое. И его друг, Юнги, — битмейкер. Они вместе тренируются. Хосок сказал, что они готовятся к какому-то фестивалю, только в этом году не попали... Сокджин молчал. Его рука на волосах Ирэн не двигалась. Лицо его — если бы она могла его видеть — оставалось спокойным, даже расслабленным, но в глазах мелькнуло что-то, чего она заметить не могла. Тень. Расчет. Быстрая, как вспышка молнии за горизонтом. Он знал, что это неправда. Он знал Хосока. Знал его лучше, чем Ирэн могла себе представить. Хосок, конечно, любил танцевать — это было видно невооружённым глазом. Он действительно двигался на улице, действительно участвовал в каких-то локальных батлах, действительно мог протанцевать всю ночь напролёт, если включали хорошую музыку. Но это было хобби. Не больше. Никаких профессиональных тренировок, никаких фестивалей. Хосок не был танцором — он был барыгой. Как и Юнги, как и Тэхён, как и сам Намджун, их главный. Все они крутились в одном и том же мутном мире, где уличные танцы и «битмейкерство» были в лучшем случае прикрытием, а в худшем — способом отмыть мелкие суммы. Небольшие закладки, контакты среди ночной молодёжи, дешёвая трава, которую они толкали студентам и тусовщикам. Ничего крупного — но и ничего невинного. Сокджин знал это, потому что сам помогал Намджуну с делами. Не напрямую — он был слишком осторожен и слишком стар, чтобы светиться, — но в качестве связного, посредника, человека, который мог свести нужных людей и замолвить словечко. Именно через него иногда проходили партии товара, именно ему Намджун звонил, когда нужно было решить вопрос с «непонятливыми» клиентами. Сокджин был надёжным звеном в их цепочке — достаточно взрослым, чтобы не вызывать подозрений, и достаточно хитрым, чтобы не попадаться. И теперь Ирэн — девочка, которую он привёз в этот мир, — рассказывала ему небылицы про Хосока-танцора и Юнги-битмейкера. Рассказывала с той детской доверчивостью, которая появляется у людей, впервые попробовавших траву и решивших, что они нашли родственную душу. Сокджин не стал её разубеждать. Зачем? Пусть думает, что они — талантливые артисты, которые мечтают о сцене. Это безопаснее, чем правда. Это лучше, чем объяснять шестнадцатилетней девочке, что её новый знакомый продаёт дурь таким же потерянным подросткам, как она сама. Это лучше, чем признаваться, что он сам — часть этой машины. — Танцор, значит, — произнёс он наконец, и его голос прозвучал ровно, без тени насмешки. — Ну, пусть танцует. Лишь бы тебе не мешал. — Он не мешает, — пробормотала Ирэн, уже проваливаясь в дрёму. — Он смешной. Он заставил меня смотреть на шторм. И упал в лужу. Вернее, в волну. Сокджин хмыкнул. Его пальцы снова расслабились на её волосах. — Спи, мелкая. Поздно уже. Ирэн закрыла глаза. Трава, пицца, тепло чужого тела — всё это смешалось в одно мягкое, обволакивающее ощущение. Она провалилась в сон быстро, без борьбы, без сновидений. Так же, как в прошлый раз. Сокджин остался сидеть в темноте, освещённый только тусклым светом уличного фонаря, пробивающимся сквозь незашторенное окно. Он курил — уже обычную сигарету, не траву, — и смотрел на спящую Ирэн. Шестнадцать лет. Блондинистые волосы разметались по его коленям, и в тусклом свете они казались почти белыми. Ресницы отбрасывали тени на бледные щёки. Во сне её лицо разгладилось, потеряло то напряжённое, колючее выражение, с которым она ходила по улицам, и стало видно, что она ещё совсем ребёнок. Или была ребёнком, пока жизнь не раздавила её. Между ними было шестнадцать лет разницы. Он это знал. Он помнил, сколько ей лет. Помнил каждый раз, когда наливал ей выпить, когда протягивал косяк, когда клал руку на колено под столом. Помнил — и всё равно делал то, что делал. Почему? Он сам не мог бы ответить на этот вопрос. Может, потому что она была сломлена — а сломленных легче всего приручить. Может, потому что она никому не была нужна — ни отцу, который променял её на молодую жену, ни матери, которая видела в ней только обузу, ни бывшим подругам, которые с лёгкостью выбросили её из своей жизни. А он — он был рядом. Он забирал её, когда ей было плохо. Он давал ей крышу, еду, траву, иллюзию заботы. И она тянулась к нему, как растение к единственному источнику тепла в холодной комнате. Может, именно это ему и нравилось — быть единственным. Он докурил сигарету, затушил её в пепельнице и осторожно, чтобы не разбудить Ирэн, переложил её голову на подушку. Она что-то пробормотала во сне — какое-то бессвязное слово, — и затихла. Сокджин укрыл её пледом, который лежал на спинке дивана, и поднялся. Подошёл к окну. За стеклом спал ночной Сеул — бесконечные огни, редкие машины, тишина. Он думал о Хосоке. О том, что мальчишка слишком много болтает — в том числе и о том, о чём болтать не следует. О том, что Ирэн с её серыми глазами и израненными запястьями не должна была оказаться в их мире. О том, что если она продолжит крутиться вокруг этой компании, то рано или поздно узнает правду — о танцорах, которые не танцуют, о битмейкерах, которые не пишут биты, о друзьях, которые на самом деле не друзья. И о нём самом. Этого Сокджин не хотел. Он не знал точно, что именно он чувствовал к Ирэн — жалость, привязанность, желание обладать или всё это вместе, — но он знал одно: он не хотел, чтобы она узнала. Пусть лучше считает себя частью какого-то богемного приключения — танцоры, музыканты, вечеринки. Пусть лучше видит в нём спасителя, а не сообщника. Он стоял у окна долго — пока огни за стеклом не начали гаснуть один за другим. Потом лёг на диван рядом с Ирэн, не прикасаясь к ней, просто чувствуя тепло её тела на расстоянии нескольких сантиметров, и закрыл глаза. Завтра будет новый день. Завтра они снова будут смотреть фильмы, есть пиццу, курить и разговаривать обо всём на свете — кроме того, о чём говорить нельзя. Завтра она снова положит голову ему на колени, и он снова сделает вид, что это нормально. Что разница в шестнадцать лет — это просто цифры. Что он просто друг отца. Просто человек, который хочет помочь. И завтра она снова ему поверит. Потому что больше верить некому.