Лисичка

Сентябрьское солнце в этом году было каким-то ленивым и нерешительным. Оно висело низко над панельными девятиэтажками, окрашивая облупленные балконы, ржавые водосточные трубы и покосившиеся качели в грязно-оранжевый, почти болезненный цвет. Казалось, оно само устало от этого района — от бесконечных серых коробок, от разбитых дорог, от запаха бензина и перегара, который, словно невидимый туман, висел над дворами. Воздух был густым и тяжёлым, пропитанным запахом пыли, прелых осенних листьев и едва уловимым, но вездесущим запахом бензина с трассы, которая шумела где-то за гаражами — монотонно, усыпляюще, как далёкий океан. День клонился к вечеру, и длинные, искажённые тени от хрущёвок ползли по двору, словно щупальца какого-то гигантского существа, поглощая детскую площадку, старые лавочки с облупившейся краской и редкие, чахлые кусты, высаженные здесь ещё при строительстве района и давно забытые всеми. Чон Союн шла домой из школы, низко опустив голову и спрятав подбородок в воротник форменного пиджака. Наушники — старые, с потрескавшимся проводом, перемотанным синей изолентой, — которые она стащила у брата месяц назад, давно сели, но она всё равно не вынимала их из ушей. Так было меньше шансов, что к ней кто-то пристанет с разговорами или, что ещё хуже, с насмешками. В них не играла музыка, только тишина, но эта тишина была её личным коконом, её защитным барьером от внешнего мира. Её рыжие волосы, выбивавшиеся из небрежного, собранного наспех пучка на затылке, горели на солнце, как сигнальный огонь, как маяк, который невозможно было не заметить в этом море серости. Она красила их сама, дешёвой краской из круглосуточного ларька у автобусной остановки, и каждый раз, когда отец замечал обновлённый цвет, он орал, что она похожа на клоуна, на шлюху с трассы, на «непонятно что». Но Союн было плевать. Абсолютно. Рыжий цвет был её маленьким бунтом, её молчаливым «нет» всему этому миру, её единственным способом заявить о себе, не открывая рта. Это был цвет огня, цвет ярости, цвет жизни — всё то, чего ей так отчаянно не хватало в этом затхлом, сером существовании. Рюкзак, старый, с облезшим принтом какого-то аниме-персонажа, имени которого она даже не знала — она нашла его на барахолке за бесценок, — тяжело давил на плечи. Лямки врезались в кожу даже сквозь пиджак. В нём лежали потрёпанные учебники за десятый класс, пара тонких тетрадей на пружине, старый пенал с отломанной молнией, из которого вечно высыпались ручки, и пустой пластиковый контейнер из-под обеда. Этот контейнер был её ежедневным спасением — в школьной столовой по талонам на бесплатное питание ей выдавали хоть какую-то нормальную еду, которую не нужно было готовить самой и на которую не нужно было просить деньги у вечно пьяных родителей. Сегодня на обед давали жидкий, почти прозрачный суп с одинокой вермишелью и кусок серого, чуть влажного хлеба. Она съела всё до последней крошки, вытерла контейнер салфеткой, и теперь в животе было хоть что-то, какая-то иллюзия сытости. Она свернула с оживлённой улицы в тёмную, сырую арку между двумя пятиэтажками, срезая путь через дворы. Здесь было значительно тише, только ветер гонял по потрескавшемуся, разбитому асфальту обрывки целлофановых пакетов, пыль и сухие, мёртвые листья. В центре двора на старой, покосившейся скамейке с облупившейся зелёной краской сидела компания местных алкоголиков — трое мужчин с опухшими, красными лицами, в грязной одежде, и одна женщина с лиловым синяком под глазом и спутанными, давно не чёсанными волосами. Они были слишком заняты своей громкой, бессвязной беседой и дележом последней бутылки, чтобы обращать на неё внимание. Пахло дешёвым табаком, перегаром и чем-то кислым, тошнотворным. Союн привычно, на автомате обошла их по широкой дуге, даже не глядя в их сторону. Она миновала старую детскую площадку — ту самую, где когда-то, в другой, почти забытой жизни, они с Чонгуком, её старшим братом, строили замки из песка и часами катались на качелях, пока мать ещё была в состоянии за ними присматривать. Теперь здесь было пусто и тоскливо: песочница давно превратилась в гигантскую пепельницу, усеянную окурками и пробками, а ржавые, скрипучие качели сиротливо болтались на ветру, издавая жалобный, пронзительный скрип. Она уже приближалась к своему подъезду — обшарпанной, облезлой двери с нацарапанным гвоздём огромным нецензурным словом из трёх букв и сломанным домофоном, из дыры в котором торчали разноцветные, скрученные проводки, — когда сзади послышался низкий, утробный, рокочущий звук автомобильного двигателя. Она не обернулась. Мало ли, кто-то из соседей приехал на старой развалюхе, или очередной пьяный водитель решил срезать путь через дворы, объезжая пробку. Но звук не удалялся, как это обычно бывало, а наоборот — становился ближе, громче, настойчивее, словно преследовал её. Он заполнял собой всё пространство тесного двора, отражался от стен, вибрировал в воздухе. Союн почувствовала, как под ногами мелко дрожит асфальт. Старая, потрёпанная жизнью Хонда Аккорд тёмно-вишнёвого цвета — краска на капоте выцвела и местами облупилась, на переднем крыле красовалась глубокая, ржавая царапина, задние стёкла были тонированы в ноль, — медленно, как хищник, подкрадывающийся к ничего не подозревающей добыче, ползла рядом с ней вдоль тротуара. Союн ускорила шаг, не поднимая глаз, делая вид, что полностью поглощена разглядыванием трещин на асфальте и узоров, которые они образовывали. Сердце забилось быстрее — неприятное, липкое, знакомое до тошноты чувство тревоги поднялось откуда-то из живота и подступило к горлу, мешая дышать. Машина не отставала. Она ползла параллельно её пути, нарушая все мыслимые и немыслимые правила дорожного движения, взбираясь правыми колёсами почти на бордюр. Затем раздался механический, дребезжащий, скрежещущий звук опускающегося стекла — старый стеклоподъёмник работал с натугой, — и из салона пахнуло табаком и чем-то сладковатым, похожим на жвачку. — Эй, красавица, — голос был хрипловатый, с ленцой, с той особой, растянутой, вальяжной интонацией, которую Союн ненавидела больше всего на свете. Интонацией превосходства, самоуверенности и дешёвых понтов. — Чего такая грустная? Может, прокатимся? Ветер в волосах, музыка громкая, всё дела. Скучно одной-то идти. Она всё-таки бросила быстрый, презрительный, оценивающий взгляд из-под чёлки. Из окна на неё смотрел парень. На вид лет двадцать с небольшим. Смуглая, гладкая кожа, острые, выразительные, почти хищные черты лица — высокие скулы, прямой нос, чётко очерченная, волевая линия челюсти. Тёмные, глубоко посаженные глаза, которые в этот момент нагло, оценивающе, с явным, неприкрытым интересом её разглядывали, медленно скользя по лицу, по рыжим волосам, по фигуре, спускаясь ниже. На голове, скрывая волосы, была повязана чёрная бандана с белым, выцветшим, едва различимым узором. Одет он был в явно дорогой, но абсолютно безвкусный спортивный костюм — чёрный с белыми широкими лампасами по бокам. На шее болталась массивная, толстая серебряная цепь, явно краденая или купленная у барыги. «Гопник. Классический, типичный, стопроцентный», — пронеслось в голове у Союн, и она мысленно закатила глаза. Она видела таких сотни, если не тысячи. Они кучковались у ларьков по вечерам, сидели на корточках, курили на детских площадках, сплёвывая сквозь зубы, слушали свой примитивный, однообразный рэп из тонированных тачек и считали себя королями жизни, хозяевами этих дворов. Они были везде, и у них у всех были одинаковые повадки, одинаковые заученные фразы, одинаковые пустые, наглые глаза. — Я не знакомлюсь на улице, — бросила она, даже не замедляя шага, и пошла ещё быстрее, почти переходя на бег. Лямка рюкзака больно врезалась в плечо. Но машина не отстала. Водитель, кажется, даже не думал отступать — наоборот, он воспринял её сопротивление как часть игры. Он нажал на газ чуть сильнее, мотор взревел громче, и Аккорд резко дёрнулся вперёд, поравнявшись с ней так, что между её бедром и его грязной дверцей оставалось всего несколько сантиметров. Союн слышала, как из приоткрытых окон доносится глухой, вибрирующий, ухающий бит какого-то рэп-трека — басы были настолько громкими, что дребезжали стёкла в окнах первого этажа. — Да ладно тебе, ломаешься, как целка, — он усмехнулся, перегнувшись через пассажирское сиденье, чтобы быть к ней ещё ближе. Его локоть высунулся в окно. — Я ж по-хорошему, без обид. Как зовут-то, рыжая? Ну скажи, не будь букой. Рыжая. Он уже дал ей кличку, даже не спросив имени. Замечательно. Просто великолепно. Союн стиснула зубы так, что заскрипела эмаль, и сжала лямку рюкзака в кулаке с такой силой, что побелели костяшки. Она почти бежала, лавируя между припаркованными у подъездов старыми, ржавыми «Жигулями» и покосившимися гаражами-ракушками, возле которых валялся какой-то хлам — старые шины, проржавевшие вёдра, сломанный велосипед без колёс. До её подъезда оставалось каких-то пятьдесят метров. Ещё чуть-чуть — и она скроется за тяжёлой, спасительной железной дверью, которую он вряд ли сможет выбить. Но он, кажется, вошёл в раж. Аккорд, чихая и дребезжа пробитым, дырявым глушителем, неумолимо следовал за ней, не отставая ни на сантиметр. Он преследовал её, как привязанный. — Ну чего ты убегаешь, как от маньяка? Я ж не кусаюсь! — его голос звучал уже с нотками раздражения, смешанного с азартным, щенячьим весельем. Ему, похоже, нравилась эта погоня. Нравилась эта игра в кошки-мышки. Нравилось, что она сопротивляется. — Ну стой, кому говорю! Союн уже видела свой третий подъезд — спасительную дверь с нацарапанным гвоздём огромным матерным словом и разбитым домофоном, из которого, словно внутренности, торчали разноцветные проводки. Она рванула к нему из последних сил, чувствуя, как горят лёгкие и колотится где-то в горле сердце. Машина резко, с оглушительным визгом тормозов затормозила прямо у подъезда, перегородив ей дорогу и заставив замереть на месте. Союн застыла, тяжело дыша. — Ахахах, ну ты даёшь, спортсменка! Сто метров с препятствиями! — парень высунулся из окна почти по пояс. Теперь, вблизи, она могла разглядеть его лицо во всех подробностях. Он казался старше, чем она подумала вначале, — на подбородке темнела густая, жёсткая щетина, которую он явно не брил несколько дней. На левой скуле — тонкий, белёсый, старый шрам. Глаза... в них плясали опасные, весёлые, искрящиеся чёртики. Он явно получал удовольствие от этой дурацкой ситуации. — Всё, финиш. Приехали. Живёшь тут, в этом муравейнике, значит. В этом сером чуде архитектуры. — Не твоё дело, где я живу, — процедила Союн, хватаясь за холодную, обжигающую пальцы металлическую ручку двери. — Теперь уже моё, — он усмехнулся, откидываясь обратно на водительское сиденье и небрежно кладя одну руку на руль. — Я теперь тут часто буду. Так что до скорой встречи, рыжая. Не скучай. Он подмигнул ей — нагло, самоуверенно, с видом абсолютного превосходства. Двигатель снова взревел, и Хонда, взвизгнув лысыми шинами по старому, потрескавшемуся асфальту и оставив на нём две жирные чёрные полосы, сорвалась с места. Из глушителя вырвалось облако сизого, вонючего дыма, и через несколько секунд машина скрылась за поворотом, увозя своего нахального владельца в неизвестном направлении. Только гулкое эхо басов ещё несколько секунд висело в воздухе. Союн прислонилась спиной к холодной, шершавой стене подъезда и глубоко, прерывисто вздохнула, пытаясь унять бешено колотящееся сердце и унять дрожь в руках. Она не боялась его — нет, она давно перестала бояться таких, как он. Она злилась. Злилась на свою беспомощность, на этот вонючий, убогий район, на то, что любой урод на ржавой тачке может просто так увязаться за ней и чувствовать себя хозяином положения. Злилась на себя за то, что позволила загнать себя к собственному подъезду, как дичь на охоте. «Я теперь тут часто буду». Отличная, просто замечательная перспектива. Именно то, чего ей не хватало для полного счастья. Она с силой дёрнула тяжёлую дверь подъезда и шагнула в темноту и запах мочи. Дом встретил её привычной какофонией звуков, которые она уже научилась не замечать. Где-то высоко, на пятом этаже, истошно орал телевизор — там жила одинокая глуховатая бабушка, которая всегда включала громкость на максимум. На третьем этаже снова бурно скандалили соседи-алкоголики — их визгливые крики и звон разбиваемой посуды эхом разносились по всей лестничной клетке. А из её собственной квартиры, расположенной на втором этаже, уже доносился пьяный, возбуждённый гул мужских голосов и женский смех. Родители были дома. И у них были гости. Вечеринка в разгаре. «Пьянки и ругань. Как обычно», — с тоской и усталостью подумала Союн, поднимаясь по заплёванным, грязным ступенькам, на которых валялись окурки, пробки от бутылок и шелуха от семечек. Она осторожно открыла дверь своим ключом, стараясь делать это как можно тише и незаметнее. В тёмной, тесной прихожей, как всегда, стоял тяжёлый дух — воняло перегаром, табаком, кислятиной и ещё чем-то затхлым, что, казалось, въелось в стены намертво и что невозможно было выветрить никакими проветриваниями. Из кухни доносился хриплый, визгливый, пьяный смех её матери и гул низких мужских голосов. Отец, судя по всему, снова позвал своих дружков-собутыльников, и они сидели там уже не первый час. Союн быстро, бесшумно разулась, аккуратно поставив свои старенькие, стоптанные кеды с треснувшей подошвой рядом с кучей грязной, вонючей мужской обуви, и на цыпочках, стараясь не привлекать внимания, двинулась в сторону их с братом маленькой, спасительной комнаты. Её рука уже легла на дверную ручку. — Эй! — громогласный, пьяный, рычащий окрик отца заставил её замереть на месте, словно громом поражённую. Сердце ухнуло в пятки, а потом забилось где-то в горле. — Иди сюда, я сказал! Она медленно обернулась, и внутри всё похолодело. В дверном проёме кухни, покачиваясь из стороны в сторону и судорожно цепляясь за косяк, стоял отец. Красное, одутловатое, отёкшее лицо, испещрённое паутиной лопнувших капилляров. Сальные, давно не мытые, слипшиеся в сосульки волосы прилипли ко лбу. Старая, растянутая белая майка в жёлтых пятнах пота и каких-то бурых подозрительных пятнах. В одной руке — дымящаяся сигарета, в другой — пустая гранёная стопка с остатками водки на донышке. Он окинул её мутным, невидящим, пьяным взглядом, который, однако, зацепился за её голову, за её волосы. — Опять... ик... волосы свои красила? — выдохнул он, и до неё донеслась мощная, тошнотворная волна перегара, смешанного с запахом лука и дешёвой палёной водки. — В этот... рыжий, как шлюха с трассы. Как мать твоя в молодости, когда шалавилась по подворотням. Союн сжала кулаки так, что короткие ногти впились в ладони. Каждый раз одно и то же. Каждый чёртов божий раз один и тот же сценарий, одни и те же слова, один и тот же пьяный взгляд. Она устала молчать, устала бояться, устала проглатывать обиду и делать вид, что ничего не происходит. Внутри поднималась горячая, обжигающая волна злости. — Не твоё дело, — огрызнулась она тихо, но в голосе, несмотря на дрожь, звенела сталь. — Ты краску мне не покупал. И шампунь не покупал. И еду не покупал. И одежду. Так что не тебе судить. Лицо отца побагровело ещё сильнее, став почти фиолетовым, свекольным. Мутные, заплывшие глаза налились кровью и животной, пьяной злобой. Он сделал шаг вперёд, шатаясь и цепляясь за дверной косяк, чтобы не упасть. — Ты... как ты смеешь со мной так разговаривать, дрянь неблагодарная?! — заорал он, брызгая слюной, которая попала ей на лицо. — Пацанка малолетняя! Шавка! Я тебя кормлю, пою, крышу над головой даю, а ты... Ты неблагодарная тварь! Я тебе сейчас эти волосы-то повыдергаю, будешь знать своё место! Он замахнулся на неё своей тяжёлой, грязной, мозолистой ладонью с обломанными, чёрными ногтями. Союн инстинктивно зажмурилась, втягивая голову в плечи, ожидая неизбежного удара. Она знала, что будет больно. Всегда было больно. Она помнила эту боль с самого детства. Но удара не последовало. — Только попробуй. Только дёрнись. Голос, раздавшийся из глубины тёмного коридора, был спокойным, тихим и почти шёпотом, но в нём было столько ледяного холода и сдерживаемой угрозы, что даже пьяный в стельку отец замер на месте. Его занесённая для удара рука застыла в воздухе, словно наткнувшись на невидимую стену. Союн открыла глаза и обернулась. В дверях их с братом комнаты, заполняя собой весь проём, стоял Чон Чонгук. Он был одет в простую чёрную футболку, которая туго обтягивала его накачанные, сильные руки и широкие плечи, и серые спортивные штаны. Тёмные, густые волосы были немного взъерошены — как будто он только что проснулся или, наоборот, не ложился. Но не это было главным. Главным был взгляд. В его глазах — тёмных, глубоких, — была такая тьма, такая готовая выплеснуться наружу, сдерживаемая на последней грани ярость, что даже стены, казалось, дрогнули. Взгляд человека, который видел слишком много дерьма в этой жизни и больше не собирался его терпеть. Взгляд хищника, защищающего свою стаю. Ему было всего девятнадцать, но он уже давно, с раннего подросткового возраста, был главным мужчиной в этом доме. Единственным защитником. Единственной надеждой. Единственной стеной, которая стояла между сестрой и пьяным, обезумевшим отцом. Он медленно, не сводя глаз с отца, подошёл и встал между ним и сестрой, закрывая её собой, как живой щит. От него пахло чистым мылом и какой-то простой, дешёвой туалетной водой с резким запахом. Союн почувствовала, как от этого знакомого запаха вдруг становится немного спокойнее. — Ты слышал, что я сказал, отец? — медленно, почти по слогам, словно разговаривая с умственно отсталым, произнёс Чонгук, глядя на отца сверху вниз. — Если ты её хоть пальцем тронешь. Если ты хоть раз на неё косо посмотришь. Я тебя убью. Своими руками. Прямо здесь. В этой прихожей. Ты меня знаешь — я слов на ветер не бросаю. Отец смотрел на сына снизу вверх, и в его заплывших, мутных, красных глазах мелькнул животный, пьяный, первобытный страх перед молодой, безжалостной силой, которая уже давно выросла из-под его контроля. Он знал, что Чонгук не шутит. Знал слишком хорошо. Уже проверял. — Да я... я ж ничего такого, — пробормотал он, медленно, неуверенно опуская занесённую для удара руку. — Это ж дочь моя, хочу и воспитываю... Имею полное право... Я отец, в конце концов... — Ты её уже воспитал, — резко, как пощёчину, перебил его Чонгук. — Лучше всех. Посмотри на неё. Посмотри, до чего ты её довёл своими «воспитаниями». А теперь иди в кухню, проспись. И друзей своих забери. Чтобы через пять минут здесь было тихо, как в могиле. Он не повышал голоса, говорил почти шёпотом, но отец попятился, бормоча что-то нечленораздельное, жалкое себе под нос, и скрылся за дверью кухни, плотно прикрыв её за собой. Оттуда на мгновение стало подозрительно тихо, а потом снова послышался негромкий, нервный, приглушённый смех. Гости явно слышали разговор, но предпочли благоразумно не вмешиваться. Чонгук повернулся к сестре. Его взгляд мгновенно смягчился, напряжённые плечи опустились, сжатые кулаки разжались. Он аккуратно, бережно взял её за плечи. — Ты как, мелкая? Не успел он до тебя добраться? Не ударил? — Нет, — Союн выдохнула, чувствуя, как крупная дрожь постепенно отпускает её, и уткнулась лбом в его плечо. — Ты вовремя, как всегда. Как специально. — Конечно, — Чонгук легонько, по-братски, с нежностью взлохматил её рыжие волосы. — Я же твой личный телохранитель, забыла? Круглосуточная охрана. Пошли в комнату. Нечего тут стоять. Пусть они там сами с собой разбираются. Их комната была маленькой — всего двенадцать квадратных метров, — но это был их собственный мирок, их крепость. Два старых, продавленных дивана с пружинами, стоящих у противоположных стен. Письменный стол у окна, заваленный её учебниками, тетрадями, огрызками карандашей и скомканными черновиками. Древний, громко гудящий компьютер с кинескопным монитором, который Чонгук собрал своими руками из запчастей, купленных на радиорынке за копейки. Плакат с каким-то культовым рэпером на стене, который Чонгук стащил из клуба. На подоконнике, в старой, надколотой керамической кружке с отбитой ручкой, стояли её карандаши и тонкие кисточки — всё, что у неё было для её рисунков. Чонгук работал. Он никогда не говорил где, не любил отвечать на вопросы и всегда переводил тему, но приносил деньги. Иногда много, иногда мало, но всегда достаточно, чтобы она не умерла с голоду. Иногда он пропадал по ночам, иногда приходил под самое утро с разбитыми, содранными костяшками пальцев или свежими синяками. Союн знала, что это не просто работа грузчиком или охранником в супермаркете. Она догадывалась, но никогда не спрашивала. Она слишком боялась услышать правду. Их молчаливый, негласный уговор был таков: он обеспечивает им выживание и даёт защиту, а она хорошо учится, чтобы однажды, когда-нибудь, вырваться из этого проклятого болота навсегда. — Давай, показывай, что там у тебя сегодня, — Чонгук кивнул на рюкзак и устало плюхнулся на свой скрипучий диван, закинув руки за голову. Союн разложила на столе потрёпанные учебники. Алгебра, физика, русская литература, английский. Она ненавидела физику всей душой. Чонгук, который в школе учился посредственно и бросил её после девятого класса, имел удивительную практическую, инженерную смекалку и, как ни странно, мог объяснить физику гораздо понятнее, чем школьный учитель. Он не решал за неё, а именно объяснял — путаясь в терминах, но используя простые, житейские, наглядные примеры. «Смотри, вот электрический ток. Это как вода по трубам. Напряжение — это напор воды. Сопротивление — это насколько труба узкая. Поняла?» И у неё в голове всё волшебным образом вставало на свои места. Они просидели над уроками больше часа, пока за окном окончательно не стемнело и не зажглись тусклые, редкие фонари. В доме стало чуть тише — родители и их гости, видимо, достигли нужной кондиции и просто вырубились там же, на кухне. Около восьми часов вечера в дверь коротко, условным стуком постучали: три быстрых удара, пауза, ещё один. Чонгук встрепенулся, и его лицо из расслабленного мгновенно стало сосредоточенным и деловым. — Войди, — негромко сказал он, поднимаясь с дивана. Дверь приоткрылась, и в комнату заглянул Пак Чимин. Он был чуть старше Чонгука, с такими же тёмными, густыми волосами и раскосыми, хитрыми, как у лиса, глазами, в которых постоянно плясали смешливые, озорные бесенята. Одет он был тоже по-спортивному, но на его худи красовался логотип дорогого бренда — не подделка, а настоящий. Чимин был из тех, кого в районе называли «дерзким». Он всегда улыбался, но его очаровательная улыбка могла быть разной: широкой и дружеской, ободряющей, или опасной, предупреждающей о том, что шутки закончились. Он был тем, кто мог договориться с кем угодно одними словами, а если не получалось — Чонгук подключал кулаки. — О, привет честной компании! — он широко улыбнулся, проходя в комнату и сразу же заполняя собой всё пространство своей шумной, заразительной энергией. — Привет, мелкая. Он подошёл к Союн, которая так и сидела за столом, и по-свойски, ласково потрепал её по голове, взлохматив и без того торчащие в разные стороны рыжие пряди. Она сморщила нос, но ничего не сказала. К Чимину она давно привыкла. Он был неотъемлемой частью их жизни. — Чонгук, ну ты скоро? — обратился Чимин к брату. — Всё, шмотки подъехали, надо срочно разобрать партию. Там такое, пальчики оближешь. Оригинал, не паль, качество — огонь. Уважаемые люди ждут, опаздывать никак нельзя. — Да, сейчас, иду, — Чонгук встал с дивана, потянулся, разминая затёкшую спину, и достал из кармана спортивных штанов несколько смятых, замусоленных купюр. Он положил их на стол перед сестрой. — Это тебе на ужин. Купи себе чего-нибудь нормального, а не одну лапшу, слышишь? Сосиски или котлеты возьми. И хлеба. Поняла? — Поняла, — кивнула Союн, сгребая деньги в кулак. — И запрись изнутри на все замки. Никому не открывай, кроме нас. Этим, — он мотнул головой в сторону двери, за которой была кухня, — тем более. Будут ломиться — не открывай. — И не лезь к ним, если что, — добавил Чимин уже без тени улыбки, серьёзным тоном. — Сиди тихо, как мышь. Сделаешь уроки — и сразу спать. Хорошо? — Хорошо, мамочки, — фыркнула Союн, закатывая глаза. — Идите уже, решайте свои важные взрослые дела. Чонгук надел свою неизменную чёрную ветровку, проверил что-то в телефоне и, бросив на сестру последний, полный скрытого беспокойства взгляд, вышел из комнаты вслед за Чимином. Через минуту гулко хлопнула входная дверь, и в квартире воцарилась тишина. Союн осталась одна. Родители действительно вырубились — из кухни не доносилось ни звука, только чьё-то пьяное, свистящее, хриплое дыхание. В животе противно, требовательно заурчало. Уроки были сделаны, и перспектива провести весь вечер в звенящей тишине и полном одиночестве её совершенно не прельщала. Завтра на занятия, а значит, нужны силы. Лапша быстрого приготовления, пара дешёвых сосисок и, может, если хватит денег, самый дешёвый чай в пакетиках. Она оделась, замоталась в старый, колючий шарф и тихо, стараясь не потревожить спящих, выскользнула из квартиры, дважды проверив, заперта ли дверь на ключ. *** Магазин «Продукты 24» ярко, агрессивно светился холодным неоном посреди тёмного, пустого двора, словно инопланетный корабль, приземлившийся среди руин. Внутри, как всегда, пахло просроченными продуктами, хлоркой и дешёвыми сигаретами. Союн быстро, не задерживаясь, взяла с полки упаковку самого дешёвого «Доширака», пару сморщенных сосисок в мутной вакуумной упаковке и буханку вчерашнего, уже начавшего черстветь хлеба. Направилась к кассе, мысленно пересчитывая деньги и прикидывая, хватит ли ещё на чай. И тут её словно током ударило. Он стоял между стеллажами с рыбными консервами и помятыми шоколадными конфетами в ярких обёртках. Тот самый парень из тёмно-вишнёвой Хонды. Бандана всё так же красовалась на его голове, скрывая волосы. Теперь, при ярком, безжалостном свете магазинных неоновых ламп, он выглядел ещё более чётко, ещё более реально и... пугающе привлекательно. Взгляд его, до этого лениво скользивший по витрине с алкоголем, вдруг сфокусировался на ней, как у охотничьего пса, взявшего след. На его губах медленно расплылась широкая, довольная, кошачья улыбка. — Ну надо же, какие люди в нашем скромном магазине! — он тут же двинулся к ней, не давая ни единого шанса сбежать или сделать вид, что она его не заметила. — А я уж думал, ты из дома не выходишь, как затворница какая-то. Решила всё-таки прогуляться? Или специально меня искала? — Отстань, — бросила Союн, пытаясь обойти его с левого бока, но он ловко, с грацией хищника шагнул в ту же сторону, перекрывая проход. — Да ладно тебе, куда ты вечно бежишь? Ты прям как дикая кошка, рыжая. Шипишь, царапаешься и в кусты. Может, всё-таки познакомимся по-нормальному, по-человечески? Меня, кстати, Вэй зовут. — Вэй? — переспросила она, скептически выгнув бровь и окидывая его оценивающим, холодным взглядом. — Это имя такое или диагноз? Парень хмыкнул, явно довольный тем, что она вообще отреагировала и поддержала разговор. Приблизительно с таким же акцентом и произношением, на смеси уличного русского и ломаного английского, эта кличка и звучала среди местных. V — значит Победа. Вэй — звучало как имя, что-то среднее между крутым бандитским погонялом и коротким, запоминающимся прозвищем. — Это кличка, солнышко, — он картинно, шутовски поклонился, не переставая улыбаться. — Для друзей — просто Вэй. А для тебя... ну, для тебя, может, и просто Вэй, если захочешь. Или можешь звать меня «эй, красавчик», я не обижусь. Так что насчёт твоего имени? Я своё уже назвал. — Я не просила тебя его называть, — отрезала Союн и, воспользовавшись тем, что он слегка отвлёкся на собственный театральный поклон, быстро проскользнула мимо него к кассе. Кассирша, уставшая женщина лет пятидесяти с синими кругами под глазами и усталым, безразличным лицом, лениво, не поднимая головы пробила её покупки. — Две тысячи шестдесят пять вон. Союн залезла в карман старенькой ветровки и вытащила смятые, замусоленные купюры, которые оставил Чонгук. Она начала аккуратно расправлять их на прилавке, пересчитывая, надеясь, что, может быть, всё-таки где-то завалялась ещё мелочь. И тут из-за её плеча протянулась мужская рука с зажатой между пальцев пятисотенной купюрой. Знакомая чёрная ветровка с белыми лампасами. Этот жест был таким наглым и таким... знакомым. — Я заплачу, — раздался над ухом голос Вэя. Он стоял почти вплотную к ней, она чувствовала тепло его тела и запах его парфюма — терпкий и сладкий, — смешанный с табачным дымом. — Убери свои копейки. — Эй! — Союн возмущённо обернулась. — Я сказала, мне не нужны твои деньги! Я сама! — А я не тебе их даю, — он нагло улыбнулся и обратился к кассирше, игнорируя её протесты: — Пробивайте, женщина, чего зависла? И пачку «Винстона», синие. И зажигалку, самую дешёвую. Кассирша, которой было абсолютно всё равно, кто платит, лишь бы деньги были настоящие, быстро взяла купюру. Союн стояла, сжимая деньги в кулаке, чувствуя, как краска гнева приливает к щекам. — Готово, — кассирша пододвинула к ней пакет с продуктами и сдачу. — Молодой человек, ваши сигареты. — Вот и всё, — сказал Вэй тихо, словно они были здесь одни. — Это пустяк. Считай, подарок. Союн хотела швырнуть ему в лицо этими деньгами, гордо развернуться и уйти, оставив покупки на кассе. Но её взгляд упал на спасительный «Доширак», хлеб и сосиски. Деньги лишними не бывают, это правда. А этот надоедливый гопник и так забрал у неё кучу времени и нервов. Считай, плата за моральный ущерб. Она молча, не глядя на него, схватила пакет с продуктами и вылетела из магазина, звякнув дверным колокольчиком. Вечерний воздух обжёг лицо прохладой. Она быстрым, размашистым шагом направилась к дому, надеясь, что на этом их встреча закончилась. — Эй, рыжая! — ну конечно, нет. Вэй вышел следом, на ходу срывая целлофан с пачки сигарет. Она не обернулась. Она влетела в подъезд и с силой захлопнула за собой тяжёлую железную дверь, отсекая его голос, его улыбку и этот прожигающий насквозь взгляд. Союн прижалась спиной к холодной стене и перевела дух. Вэй. Кличка как у бандита из дешёвого боевика. Что ему от неё нужно? Она не была похожа на тех накрашенных девиц, которые обычно тусуются у их машин. У неё рыжие патлы, дешёвая школьная форма и одни кеды на все случаи жизни. Всё это было очень странно и очень некстати. У неё и без навязчивого гопника на тачке проблем хватает. Она поднялась в квартиру, заперлась изнутри и прошла в свою комнату. За окном, в тишине двора, послышался отдалённый рёв знакомого двигателя. Он всё-таки уехал. Союн поставила чайник на старую, дребезжащую плиту и уставилась на пакет с продуктами, за которые заплатил незнакомец с банданой. Чувство было двоякое: смесь унижения, злости и какого-то странного, незнакомого ей до этого волнения. Она не хотела признаваться себе, но в его взгляде, кроме наглости, было что-то ещё. Что-то, что зацепило её внутри, как заноза. И это раздражало её больше всего.