Лисичка

В школьной столовой пахло разогретым кимчи и дешёвым дезодорантом. Ирэн сидела за столом в самом углу, сжимая в руках поднос с нетронутым рисом. Она чувствовала взгляды — косые, липкие, как прикосновение холодных пальцев к затылку. Кто-то шептался за спиной, кто-то просто отводил глаза, когда она поднимала голову. — Слышала, она опять плакала прямо на уроке, — донеслось слева. — Говорят, у неё совсем крыша поехала. Ирэн потянула рукава форменной блузки вниз, натягивая ткань до самых костяшек. Под манжетами прятались тонкие белые линии — одни старые, уже превратившиеся в едва заметные ниточки, другие свежие, всё ещё розоватые. Она не резала глубоко. Никогда глубоко. Только чтобы почувствовать, как физическая боль на несколько секунд перекрывает ту, что сидела где-то в груди — тупую, бесконечную, безъякорную. Раньше здесь всё было иначе. Ещё год назад она могла сидеть в центре столовой, смеяться, перебрасываться шутками с Джиын и Суён, планировать походы в караоке после школы. Но когда всё рухнуло — когда мать кинула в стену отцовский ноутбук, когда отец в ответ ударил кулаком по дверному косяку так, что штукатурка посыпалась, когда крики стали громче любых слов, — что-то внутри Ирэн тоже разбилось. Сначала она перестала приходить на встречи. Потом перестала отвечать на сообщения. А потом случился тот самый день на четвёртом этаже, у окна в коридоре, когда она просто стояла и смотрела вниз, не в силах остановить крупную дрожь во всём теле, пока мимо проходили одноклассники, отводя глаза. На следующий день с ней уже никто не разговаривал. Нервные срывы — не то, с чем подростки умеют обращаться. Им проще сделать вид, что человека не существует. Дом встретил её привычной тишиной — мать сидела на кухне с бокалом белого вина и смотрела в экран телефона. На Ирэн она подняла глаза лишь мельком: — Ужин в холодильнике. Разогрей сама. — Хорошо, мам. — И проверь, вынес ли кто-нибудь мусор. От твоего отца вечно никакого толку, а теперь я ещё должна сама обо всём думать. Ирэн не ответила. Она привыкла к этой холодности — иногда ледяной, иногда вдруг сменяющейся порывами запоздалой материнской нежности, которая пугала даже больше, чем безразличие. Когда мать вдруг обнимала её среди ночи, шепча что-то заплетающимся языком о том, как они справятся вдвоём, Ирэн просто стояла столбом, не в силах ни обнять в ответ, ни оттолкнуть. На выходные она поехала к отцу. Тот жил теперь в новой квартире на другом конце Сеула — тесной, пропахшей сигаретами и чужими духами. Молодая любовница отца, Хэвон, скользнула взглядом по Ирэн в прихожей и молча ушла в спальню, нацепив наушники. За всё время она не произнесла ни слова. Ирэн для неё была как мебель — неудобное напоминание, которое лучше игнорировать. Отец сначала старался. Он налил ей сока, сел рядом, неестественно бодро спросил про школу. Ирэн выдавила улыбку: «Всё нормально». Но к вечеру на столе появилась бутылка соджу, а за ней — и вторая, и тогда изо рта отца потекло совсем другое: — Твоя мать — эгоистичная дрянь, ты знаешь это? Она мне всю жизнь сломала. Всегда только о себе думала. Ты вырастешь — поймёшь. Ирэн смотрела в тарелку. Слова отца падали в неё, как камни в тёмный колодец — глухо, без всплеска. Дверь хлопнула около девяти. Это пришёл Сокджин — друг отца, высокий мужчина с вечной усмешкой на губах и каким-то слишком свободным, слишком громким смехом. Он работал на стройке, а по вечерам играл в бильярд и пил с отцом в местных барах. — О, Ирэн-и! — он широко улыбнулся, присаживаясь рядом. — Давно не виделись. Ты совсем бледная, тебе надо больше веселиться. Чего сидишь с таким лицом? Она пожала плечами. Сокджин всегда старался её развеселить — рассказывал глупые анекдоты, показывал смешные видео на телефоне, однажды даже притащил дешёвые хлопушки с рынка, и они вместе запускали их с балкона, пока отец спал пьяным сном. Он казался безобидным. В каком-то смысле. — Смотри. Попробуй. — В тот вечер он протянул ей стакан. В полумраке кухни жидкость была прозрачной, как вода. — Это соджу с соком. Даже не почувствуешь. Расслабит. — Мне нельзя, мне шестнадцать. — А кому какое дело? Ты уже взрослая. Взрослым иногда нужно выпить, чтобы мир стал чуть легче. Она взяла стакан. Жидкость обожгла горло, но внутри и правда стало как-то теплее. Сокджин рассмеялся, налил ещё. Ирэн почувствовала, как стены вокруг чуть раздвинулись, как голоса отца и матери в голове стали тише, и в этом была своя, опасная магия. Она закрыла глаза. Когда она открыла их снова, комната плыла, а Сокджин сидел слишком близко. Его рука лежала на спинке её стула. Его улыбка была всё той же — добродушной, почти отеческой, — но что-то в ней изменилось. Что-то, чему Ирэн не знала названия, но что заставило внутренний холод пробежать вдоль позвоночника. Она встала, пробормотала что-то про головную боль и ушла в свою комнату — бывшую кладовку с продавленным матрасом на полу. Закрыла дверь. Села, прислонившись спиной к стене. Из зала доносился смех — громкий, мужской, развязный. Отец и Сокджин пили ещё долго. Ночью Ирэн достала из рюкзака маленькое лезвие — то самое, которое хранила в старом пенале. Закатала рукав. Провела линию — тонкую, аккуратную, почти нежную. Кровь выступила крошечными бусинами. Физическая боль вспыхнула и погасла, оставив после себя только усталость и привычную пустоту. Она смотрела на свою руку, на белые и розовые полосы, на синеватые вены под бледной кожей, и думала о том, что где-то в параллельной вселенной другая Ирэн сейчас смеётся с друзьями, ест рамён в шумной закусочной и не знает, каково это — хотеть исчезнуть. Но здесь и сейчас она была одна. Снаружи гремел смех чужих людей. Внутри было тихо, как на дне глубокого колодца. И тишина эта не обещала ничего хорошего. На следующий день отец, мучимый похмельем, даже не вышел её проводить. Хэвон так и не покинула спальню. Ирэн сама закрыла за собой дверь, спустилась в метро и уехала обратно к матери. В вагоне она снова натянула рукава. Люди вокруг спешили по своим делам, не подозревая, что рядом с ними сидит девочка, которая постепенно перестаёт существовать — сначала для других, потом для себя. Вечером мать встретила её очередной холодной фразой, брошенной через плечо. Ирэн прошла в свою комнату, закрылась, села на пол. Лезвие всё ещё лежало в пенале. Она достала его и на этот раз провела чуть глубже — самую малость. Не для того чтобы умереть. Просто чтобы перестать чувствовать. Хотя бы на пять минут. Хотя бы на одну. *** Хосок жил этажом выше. Двадцать три года, вечно взъерошенные тёмные волосы, дурацкие яркие толстовки и привычка пританцовывать даже в очереди за рамёном. Он был из тех людей, чья жизнерадостность казалась почти неприличной — как громкая музыка в библиотеке, как солнечный свет в комнате, где кто-то пытается уснуть навсегда. Ирэн видела его иногда в лифте, на лестничной клетке, у почтовых ящиков. Они никогда не здоровались. Ей было всё равно. Ему, кажется, тоже. В тот день шёл дождь — мелкий, сентябрьский, липкий. Ирэн возвращалась от отца, хотя точнее будет сказать — сбегала. Отец снова напился к обеду, а Хэвон демонстративно включила музыку на полную громкость, всем своим видом показывая, что присутствие падчерицы её категорически не устраивает. Ирэн молча собрала рюкзак и вышла. Ей хотелось домой — к матери, которая, возможно, сегодня будет в тёплой фазе и даже спросит, как прошли выходные. А возможно, и нет. Она вошла в подъезд, нажала кнопку лифта. Двери открылись, и она шагнула внутрь, даже не заметив, что за ней кто-то заходит. Только когда лифт дёрнулся и поехал, она услышала рядом чужое дыхание и запах дешёвого стирального порошка. Хосок стоял, прислонившись к стене, и смотрел в телефон. На нём были мешковатые тренировочные штаны и футболка с каким-то танцевальным логотипом. Он поднял глаза, заметил Ирэн и коротко кивнул — без улыбки, просто из вежливости. Между четвёртым и пятым этажом лифт дёрнулся сильнее, заскрежетал и встал. Свет моргнул, но не погас. Тишина повисла на секунду, как затишье перед грозой. — Ого, — сказал Хосок с почти восторженным удивлением, словно это была не поломка, а аттракцион в парке развлечений. — Ну, кажется, приехали. Он нажал кнопку вызова на панели. Где-то в динамике что-то зашипело, потом механический голос сообщил, что помощь уже в пути и ожидание составит не более двадцати минут. — Двадцать минут! — Хосок присвистнул и уселся прямо на пол, скрестив ноги. — Ну хоть повод передохнуть. Я как раз с тренировки, ноги гудят. Ирэн ничего не ответила. Она стояла, прижавшись спиной к противоположной стене, и смотрела на цифры этажей, застывшие на табло. Ей было всё равно — двадцать минут, сорок, час. Время для неё давно потеряло всякий смысл. — Ты ведь дочка соседа снизу, да? — Хосок вдруг оживился, словно сложил пазл у себя в голове. — Ну, того, который с молодой женой. Хэвон, кажется? Она ещё вечно в этих шёлковых халатах ходит, как из дорамы выпала. Хорошая женщина, приятная. Всегда здоровается. А ты, значит, его дочь. Тебя Ирэн зовут, верно? Я слышал, как он кричал это имя как-то раз. Ну, когда они с Хэвон... — Заткнись. Слово вылетело резко, как пощёчина. Ирэн даже не заметила, как сжала кулаки, как ногти впились в ладони сквозь рукава. Она смотрела на Хосока в упор своими серыми глазами — холодными, как зимнее море, — и ненавидела его в эту секунду. Ненавидела его лёгкость, его болтовню, его дурацкое «хорошая женщина, приятная». Ненавидела то, как он сидит на полу, расслабленный, будто жизнь — это танцевальный батл, в котором можно просто импровизировать. Ненавидела его за то, что он назвал Хэвон женой её отца. За то, что вообще заговорил. Хосок осёкся. Улыбка сползла с его лица. Он посмотрел на Ирэн внимательнее — возможно, впервые за всё время их молчаливого соседства. Заметил бледность, синяки под глазами, то, как она натягивает рукава. Заметил что-то ещё — что-то, чему он не знал названия, но что заставило его инстинктивно умолкнуть. Тишина в лифте стала плотной, почти осязаемой. Слышно было только, как где-то наверху гудят механизмы. Ирэн отвернулась к стене, и её спина, обтянутая форменным пиджаком, была похожа на закрытую дверь. Минуты шли. Хосок больше не произнёс ни слова. Он просто сидел на полу, крутил в пальцах наушник и время от времени поглядывал на девочку напротив — на её светлые волосы, которые она явно давно не расчёсывала, на острые плечи, на то, как мерно она дышит, словно считает вдохи и выдохи, чтобы не сорваться. Лифт дёрнулся и поехал. Двери открылись на шестом этаже. Ирэн вышла первой — ни взгляда назад, ни слова прощания. Она просто шагнула в полумрак лестничной клетки и исчезла за поворотом. Хосок остался в кабине. Он смотрел на закрывшиеся двери и чувствовал странное, неприятное послевкусие — как будто он случайно заглянул в чью-то комнату через незакрытую дверь и увидел там что-то, что не предназначалось для чужих глаз. Что-то, о чём полагается молчать. Он вышел на своём этаже, засунул руки в карманы и пошёл домой. Но перед тем как закрыть дверь, он остановился и посмотрел в сторону лестницы, туда, где скрылась Ирэн. — Хорошая женщина, приятная, — пробормотал он себе под нос с кривой усмешкой. — Ага, Хосок. Молодец. Очень вовремя. На следующий день он снова увидел её у почтовых ящиков. Она доставала счета за коммуналку — матери, наверное. Хосок хотел было что-то сказать, но передумал. Ирэн даже не повернула головы, когда он проходил мимо. Только рукава, как всегда, были натянуты до самых пальцев, пряча то, что всему миру полагалось не видеть.