Лисичка

Субботний вечер опустился на район мягко и незаметно, укутав серые панельки в густые, почти осязаемые осенние сумерки. В окнах домов одно за другим зажигались жёлтые, уютные огни, создавая иллюзию тепла и безопасности, а ветер, всё ещё по-октябрьски прохладный и колючий, гонял по пустому двору сухие, мёртвые листья, обрывки целлофановых пакетов и мелкий мусор. Воздух был свежим и чистым, промытым недавними дождями до состояния звенящей прозрачности, и дышалось в этот вечер необычайно легко. В квартире Тэхена на пятом этаже старой, но добротной пятиэтажки царила совсем иная атмосфера — тёплая, расслабленная, наполненная тихим, приятным предвкушением. Ким Тэхен, известный в определённых кругах под кличкой Вэй, стоял на кухне, опершись бедром о столешницу, и сосредоточенно, почти медитативно нарезал бутерброды. Хлеб — свежий, ещё хрустящий, купленный час назад в булочной. Колбаса — полукопчёная, нарезанная толстыми, сочными ломтиками. Сыр — жёлтый, с большими дырками, который он аккуратно раскладывал поверх колбасы. Ничего особенного, простой холостяцкий набор, но он старался изо всех сил, чтобы всё выглядело красиво и аппетитно. Он даже разложил нарезку веером на большой тарелке, которую одолжил у соседки снизу, пообещав вернуть в целости и сохранности. Союн сидела тут же, на кухонном стуле с продавленным сиденьем, поджав под себя одну ногу и обхватив колено второй руками, и наблюдала за ним с лёгкой, едва заметной улыбкой, которая играла в уголках её губ. Её рыжие волосы сегодня были распущены и свободно, мягкими волнами спадали на плечи, переливаясь в тусклом свете кухонной лампочки. Одета она была в простые, но чистые и аккуратные джинсы и мягкий, уютный свитер крупной вязки — не школьная форма, а обычная домашняя одежда, в которой она чувствовала себя гораздо увереннее и спокойнее. Свитер был чуть великоват, и рукава она постоянно поддергивала, но он был тёплым и приятным на ощупь. Тэхен заехал за ней час назад, как и обещал, и сказал, что хочет познакомить её со своими друзьями. По-настоящему. Не так, как в прошлый раз, когда всё пошло наперекосяк и закончилось криками, скандалом и её слезами на лестничной клетке. — Ты нервничаешь? — спросил он, не отрываясь от нарезки и ловко орудуя ножом. Его голос звучал спокойно, но она заметила, как он чуть крепче, чем нужно, сжимает рукоятку ножа. — Немного, — честно призналась она, поправляя прядь волос за ухо и нервным жестом накручивая её на палец. — В прошлый раз всё закончилось... не очень хорошо. — В прошлый раз всё пошло не по плану, — согласился он, откладывая нож в сторону и поворачиваясь к ней всем корпусом, чтобы видеть её лицо. — Но сейчас всё будет иначе. Они уже знают о тебе. Я им рассказал. Не всё, конечно, — поспешно добавил он, заметив, как она напряглась, — но достаточно. И они не кусаются. Ну, кроме Юнги. Но Юнги кусается, только если его разбудить до полудня. Или если тронуть его кофе. Союн тихо рассмеялась. Этот смех — лёгкий, почти невесомый, похожий на звон маленького колокольчика — был для Тэхена лучшей наградой за все его усилия. Он готов был резать эти чёртовы бутерброды до самого утра, лишь бы слышать его снова и снова, лишь бы видеть, как разглаживаются её вечно нахмуренные брови. — Ты поэтому называешь меня лисичкой? — вдруг спросила она, и в её глазах мелькнула та самая хитринка, которую он так любил. Тэхен на секунду замер. Это прозвище родилось у него как-то само собой, спонтанно, пару дней назад, когда он вёз её из школы, а она, замёрзшая и продрогшая до костей, укуталась в его толстовку, оставив снаружи только кончик носа, свои рыжие, пушистые, растрёпанные ветром волосы и два настороженных, блестящих глаза. «Ты сейчас похожа на лисичку», — сказал он тогда, даже не подумав, просто констатировал факт. А теперь это слово прилипло к ней намертво, и он уже не мог — да и не хотел — называть её иначе. — Может быть, — уклончиво ответил он, чувствуя, как уголки губ предательски ползут вверх, — Тебе не нравится? Я могу перестать. — Нравится, — тихо ответила она, отводя взгляд и начиная теребить край свитера. — Мне всё нравится. Вэй. Он наклонился и быстро, почти невесомо поцеловал её в макушку, вдохнув запах её шампуня. Всё тот же дешёвый, самый простой, но для него он был дороже любых французских духов. *** Первым, как всегда, пришёл Намджун. Он всегда был пунктуален до занудства, и Тэхен ценил это. Высокий, плечистый, с неизменно серьёзным и немного уставшим выражением лица, словно он нёс на своих плечах груз всех мировых проблем. Он вошёл, аккуратно снял кроссовки, поставил их ровно у порога и по-хозяйски, но без панибратства, пожал Тэхену руку. — Привет, Вэй, — сказал он, а потом перевёл взгляд на Союн, которая встала со стула, чтобы поприветствовать его. — Привет, Союн. Он кивнул ей с тёплой, спокойной, открытой улыбкой, которая совершенно преображала его обычно суровое лицо. В его взгляде, обращённом на неё, не было ни осуждения, ни удивления, ни жалости, ни снисхождения — только искренняя, неподдельная доброжелательность и лёгкое любопытство. Он уже знал о ней. Знал всё — и про возраст, и про брата, и про их непростую, запутанную историю, полную боли и неожиданных поворотов. — Привет, — ответила Союн, чувствуя, как напряжение в плечах понемногу отпускает. Следом за Намджуном, буквально через минуту, в квартиру вихрем ворвался Хосок. Дверь распахнулась с таким грохотом, что Союн вздрогнула, но Тэхен даже бровью не повёл — он привык. Хосок буквально влетел в прихожую, наполнив собой всё пространство, всю квартиру, весь мир своей невероятной, искрящейся, фонтанирующей через край энергией. Его улыбка сияла так ярко, что, казалось, в комнате стало светлее на несколько ватт, а тусклая лампочка под потолком застыдилась и ушла в тень. — Всем привет!!! — воскликнул он, и его голос эхом разнёсся по всей квартире, отражаясь от стен. А потом он увидел Союн, которая всё ещё стояла у кухонного стола, и его лицо озарилось ещё более широкой, просто невероятной улыбкой. — О!!! Та самая легендарная рыжая!!! Я так рад, что ты наконец-то решилась прийти! Ты даже не представляешь, Союн, Вэй нам все уши прожужжал про тебя! Все мозги вынес! — Хосок!!! — Тэхен бросил на него предупреждающий, полный угрозы взгляд, но было уже поздно. Слова вылетели — не поймаешь. — Что? — Хосок невинно захлопал глазами, состроив самую невинную физиономию, на какую только был способен. — Я же правду говорю! «Союн то, Союн это, у Союн глаза красивые, как у лани, у Союн голос приятный, как музыка, у Союн волосы рыжие, как осенние листья, я не знаю, как жить без Союн...» — Хосок, клянусь, я тебя сейчас убью, — процедил Тэхен сквозь зубы, но было видно, что он не злится. Просто смущён. Просто не знает, куда девать себя от неловкости. Его щёки слегка порозовели — впервые за долгое время. — Попробуй! — задорно отозвался Хосок. — У меня чёрный пояс по бегу! Союн же чувствовала, как краска приливает к её собственным щекам. Она не знала, куда девать глаза, куда девать руки, куда девать себя. Он правда говорил о ней? Своим друзьям? Называл её глаза красивыми? Ей было неловко, неудобно, смущённо до предела, но где-то глубоко внутри, на самом дне души, разливалось приятное, тёплое, щекочущее чувство. О ней говорили. О ней думали. Ею делились с самыми близкими. Она была важна. Тэхен вздохнул, обречённо покачал головой и махнул рукой в сторону гостиной. — Иди уже туда, болтун. И смотри, чтобы диван не сломал. — Не дождётесь! — Хосок, всё ещё сияя, пронёсся в комнату и плюхнулся на диван, раскинув руки в стороны. Юнги пришёл последним. Как всегда, без предупреждения, без звонка, без стука. Дверь просто открылась — у него были свои ключи, Тэхен дал их ему ещё год назад на всякий случай, — и он вошёл в квартиру так, словно это был его собственный дом. Молча снял обувь, молча прошёл в комнату и молча кивнул всем присутствующим, словно король, соизволивший посетить своих подданных. Его лицо, как всегда, было спокойным, почти бесстрастным, а в тёмных, глубоких глазах читалась вечная, вселенская ирония, словно он знал что-то такое, чего не знал никто другой. — Юнги, познакомься, это Союн, — сказал Тэхен, кладя руку ей на плечо и слегка подталкивая вперёд. — Союн, это Мин Юнги. Он выглядит так, будто хочет убить всех в этой комнате, а потом и себя заодно, но на самом деле он просто не выспался. Как обычно. Последние лет пять. Юнги медленно, словно в замедленной съёмке, перевёл взгляд на Союн и посмотрел на неё долгим, изучающим, пронизывающим насквозь взглядом. Под этим взглядом ей стало немного не по себе, словно её душу рассматривали под микроскопом. А потом вдруг уголок его губ — самый кончик, едва заметно — дёрнулся в подобии улыбки. Это была микроскопическая, почти невидимая улыбка, но она была. — Приятно познакомиться, — сказал он. Его голос был низким, с лёгкой хрипотцой. — Я слышал, ты вырвала волосы какой-то фифе из школы. Это правда? Союн моргнула. Она никак не ожидала, что эта история — её драка с Хери, вырванный клок волос, крики, слёзы и вызов к директору — дойдёт до ушей друзей Тэхена. — Это было не специально, — пробормотала она. — Ну, почти не специально. Она сама напросилась. — Ещё лучше, — Юнги удовлетворённо кивнул и направился к своему любимому креслу в углу комнаты. — Уважаю. Миён, сестра Намджуна, пришла чуть позже всех, когда все уже расселись и начали потихоньку общаться. Она впорхнула в квартиру лёгкой, танцующей походкой, с большим бумажным пакетом в одной руке и бутылкой колы в другой. Её длинные, чёрные как смоль, прямые волосы развевались на ходу. — Всем привет! — пропела она, скидывая туфли. А потом увидела Союн, сидящую на диване рядом с Хосоком, и её лицо озарилось тёплой улыбкой. — О, привет!!! — сказала она искренне, без тени фальши или неловкости, проходя в комнату и ставя пакет с чипсами на стол. — Я Миён. Сестра этого зануды, — она мотнула головой в сторону Намджуна. — Мы с тобой вроде как заочно знакомы, но при нормальных обстоятельствах не виделись. В прошлый раз всё вышло... не очень. Прости за тот раз. Я, кажется, всё испортила. — Ничего, — Союн покачала головой и слабо улыбнулась в ответ. — Это я напридумывала себе лишнего. Сама виновата. — Забудь, — Миён махнула рукой, усаживаясь на пол и скрещивая ноги по-турецки. — Вэй у нас теперь — монах. Я за ним давно слежу и могу официально заявить: никаких девушек, кроме тебя, у него нет и не предвидится. Он только о тебе и говорит. — Миён, — предупреждающе произнёс Тэхен, — и ты туда же? — А что? — она широко распахнула глаза. — Это же комплимент! Я бы на её месте гордилась. Союн снова покраснела, а Тэхен закатил глаза так сильно, что, казалось, увидел собственный затылок. Они расселись в маленькой, но уютной гостиной, где царил творческий беспорядок. Хосок тут же захватил большую половину дивана, развалившись на нём, как восточный король на шёлковых подушках. Юнги молча, ни слова не говоря, оккупировал своё любимое мягкое кресло в углу, поджав под себя ноги и прикрыв глаза. Намджун устроился на деревянном стуле у окна, задумчиво глядя на тёмную улицу. Миён приземлилась прямо на пол, на мягкий ворсистый ковёр, скрестив ноги и высыпав чипсы в большую миску. Союн сидела на краю дивана, рядом с растянувшимся Хосоком, а Тэхен пристроился на широком подлокотнике, бок о бок с ней, так что их плечи почти соприкасались. Сначала было немного неловко. Все эти люди явно знали друг друга много лет, у них были свои внутренние шутки, свои общие воспоминания, свои привычки. Союн чувствовала себя немного чужой, немного лишней, немного не в своей тарелке. Но постепенно, слово за словом, шутка за шуткой, лёд таял и трескался, а на смену неловкости приходило спокойное, уютное тепло. Хосок рассказывал какие-то совершенно безумные, дикие, невероятные истории из их «рабочих» будней, активно жестикулируя и чуть не сбивая лампу. — ...и тогда Юнги, — Хосок драматически понизил голос, — абсолютно спокойно, с этим своим каменным лицом, говорит этому двухметровому амбалу: «Друг, ты неправильно понял. Мы не продаём. Мы просто показываем. Это выставка». — И что? — спросила Союн, подаваясь вперёд. — Амбал завис на минуту! — Хосок расхохотался. — Реально завис! А потом говорит: «А можно мне тогда два билета?» Комната взорвалась смехом. Даже Юнги, не открывая глаз, позволил себе лёгкую, едва заметную усмешку. — Я этого не говорил, — пробормотал он. — Ты всё придумал. — Говорил! — хором возразили ему Хосок и Намджун. — Намджун, — Юнги приоткрыл один глаз, — ты же вроде честный. Подтверди. — Подтверждаю, — кивнул Намджун. — Ещё и добавил: «Попкорна нет, извините». Новый взрыв смеха. Союн смеялась до слёз, прижимаясь плечом к Тэхену, и чувствовала, как последние остатки напряжения покидают её тело. Когда первая волна смеха улеглась, Миён повернулась к Союн и, хитро прищурившись, спросила: — Союн, расскажи про школу. Вэй говорил, ты там кому-то волосы вырвала? За что? Она это заслужила? — Ещё как заслужила, — твёрдо ответила Союн. — Она обзывала Тэхена. Говорила, что он... ну, тупой наркоман с района. — Ого, — Миён присвистнула. — И что ты сделала? — Вцепилась ей в волосы и вырвала клок, — честно призналась Союн, чувствуя, как краска снова приливает к щекам. — Меня потом к директору водили. Родителям звонили. Но никто не пришёл. — Красава, — коротко резюмировал Юнги, открывая один глаз. — А та фифа теперь обходит тебя стороной? — Обходит, — Союн позволила себе слабую улыбку. — У неё там теперь заколка. Чтобы проплешину прикрыть. — Жесть, — выдохнул Хосок с явным восхищением. — Вэй, она у тебя реально опасная. Берегись. — Я знаю, — спокойно ответил Тэхен и, повернувшись к Союн, добавил тише, так, чтобы слышала только она: — Я знаю, какая ты. И именно поэтому ты мне нравишься. Внутри у Союн всё перевернулось от этих простых, негромких слов. Она опустила глаза, пряча улыбку, и почувствовала, как его пальцы осторожно, едва ощутимо погладили её запястье. — Ладно, — Намджун откашлялся и многозначительно посмотрел на Тэхена поверх кружки с чаем. — Кстати, Вэй, пока я не забыл. Тут такое дело... пришёл новый лёгкий товар. Надо бы опробовать. Оценить качество, так сказать. Чтобы не впарить клиентам всякую дрянь. Тэхен понимающе кивнул, поднимаясь с подлокотника и направляясь к шкафу в углу комнаты. Союн сперва не поняла, о чём речь. Лёгкий товар? Она думала, что «товар» — это очередная партия кроссовок, или шмоток, или каких-то аксессуаров, о которых они часто говорили между собой. Но когда Тэхен вернулся от шкафа с небольшим, прозрачным, плотно закрученным пакетиком, в котором было что-то зелёное, сухое и остро, пряно пахнущее, до неё дошло. Трава. Марихуана. Это были наркотики. Она никогда раньше не пробовала. Даже близко не видела. Но слышала — в школе, в раздевалке, в коридорах, об этом время от времени шептались, и иногда кто-то из старшеклассников курил что-то подозрительное за гаражами после уроков. И сейчас, глядя на то, как Тэхен ловко, привычно, автоматически высыпает содержимое пакетика на стол, как он разминает сухую траву длинными пальцами, смешивая её с табаком из распотрошённой сигареты, она вдруг с полной, кристальной ясностью осознала реальность. Эти люди — её новые знакомые, её почти друзья — не просто гопники с района. Они торгуют наркотиками. Барыжат травой. Это их работа, их бизнес, их способ заработка. Это не было для неё шокирующим открытием — скорее, окончательным подтверждением давней догадки, которая витала в воздухе. Но это не пугало её. Почему-то — нет. Может быть, потому что она уже видела столько дерьма в своей жизни, что наркотики казались просто ещё одной частью этого мира. Может быть, потому что эти люди — несмотря ни на что — были к ней добрее, чем кто-либо в её школе. — Лисичка, — голос Тэхена вывел её из задумчивости. Он смотрел на неё поверх своих рук, всё ещё занятых сворачиванием аккуратного косяка, и его глаза были одновременно мягкими и серьёзными. — Ты чего зависла? Всё нормально? — Да, — кивнула она. — Тебе это ещё рано, — сказал он, правильно истолковав её взгляд, направленный на его руки. — Даже если очень хочется. Даже если все вокруг будут. Подожди немного. Всему своё время. Она закатила глаза — преувеличенно громко и демонстративно, чтобы он точно заметил. — Ты всегда так говоришь. «Тебе это рано», «тебе то рано», «тебе это нельзя». Я уже взрослая, Вэй. — Взрослая, — согласился он, ничуть не смутившись. — Но недостаточно взрослая для этого. Вот когда тебе исполнится восемнадцать — тогда и поговорим. А пока — даже не проси. — Тогда дай мне хотя бы просто сигарету, — попросила она, протягивая раскрытую ладонь. — Раз уж мне нельзя веселиться со всеми, дай хоть покурить. Тэхен усмехнулся — открыто и тепло, — и пачку протянул. Она вытащила сигарету, прикурила от зажигалки, которую он поднёс к её лицу, заботливо прикрывая огонёк ладонью от сквозняка, и откинулась на спинку дивана, с удобством устраиваясь и приготовившись наблюдать. Когда косяк пошёл по кругу — от Тэхена к Намджуну, от Намджуна к Хосоку, от Хосока к Юнги, от Юнги к Миён и обратно, — атмосфера в комнате ощутимо изменилась. Она стала более густой, более вязкой. Дым, сладковатый и пряный, слоями поплыл по комнате, оседая на мебели, на одежде, на волосах. Смех стал чаще, громче и заразительнее, движения — более плавными, расслабленными и замедленными, словно все вдруг оказались под водой, а разговоры потекли куда-то в совсем уж отвлечённые, философские и безумные дебри. — Я вам говорю, — Хосок, уже изрядно накуренный, размахивал руками, лёжа на диване вниз головой, свесив ноги через спинку и болтая ими в воздухе, — если бы у меня была машина времени, я бы не Наполеона убивать поехал. И не Гитлера. Это всё банально. Я бы поехал в прошлое и сказал самому себе, десятилетнему: «Хосок, дорогой, не ешь тот просроченный йогурт». Я потом три дня с унитаза не слезал! Три! Дня! — Вся твоя жизнь — это бесконечная борьба с просроченной едой, — философски заметил Юнги, выдыхая струйку густого, белого дыма в потолок. Он сидел в кресле, откинувшись на спинку, и его глаза были полузакрыты. — Это твоя карма, Хосок. Йогуртовая. Ты в прошлой жизни, наверное, был молочником. — А я бы сказала себе маленькой, — подхватила Миён, забирая косяк у Намджуна, — не крась волосы в розовый. Это был просто ад. Полный ад. Я была похожа на фламинго. На больного фламинго. — Фламинго — красивые птицы, — возразил Намджун, который, казалось, единственный в комнате ещё сохранял относительную трезвость рассудка и пытался поддерживать интеллектуальный уровень беседы, хотя и его глаза уже подозрительно, предательски блестели и покраснели. — У них ноги длинные. И окрас благородный. — Вот именно! У них ноги длинные! А у меня что?! У меня тогда были короткие ноги и розовая голова! Я была похожа на редиску! — У тебя и сейчас ноги не очень длинные, — заметил Хосок. — ХОСОК!!! — Но ты всё равно красивая! — поспешно добавил он. — Честно! Как... редиска! Миён запустила в него подушкой, которая прилетела ему прямо в лицо, и комната снова взорвалась хохотом. Союн сидела, курила свою обычную сигарету и наблюдала за ними, чувствуя странное, незнакомое тепло в груди. Они были забавными. Они были весёлыми. Они были живыми, настоящими. Они не строили из себя крутых мафиози, не пытались произвести на неё впечатление, не смотрели на неё как на чужака или как на обузу. Они просто были собой — со своими шутками, со своими недостатками, со своими проблемами. И она чувствовала себя... частью. Частью этого странного, немного опасного, пахнущего дымом и чипсами, но такого тёплого и настоящего мира. — А ты, Союн? — вдруг спросил Хосок, всё ещё лёжа вниз головой и глядя на неё снизу вверх. — Если бы у тебя была машина времени, что бы ты изменила? Союн задумалась. Вопрос застал её врасплох. Что бы она изменила? Чтобы родители не пили? Чтобы отец не поднимал на неё руку? Чтобы Чонгуку не приходилось влезать в этот опасный бизнес? Чтобы она встретила Тэхена раньше? Или позже, когда уже была бы взрослой? — Я бы... — она сделала паузу. — Я бы, наверное, ничего не меняла. — Правда? — удивился Хосок. — Совсем ничего? — Если бы я что-то изменила в прошлом, — сказала она, и её голос прозвучал неожиданно твёрдо, — я бы, возможно, не сидела здесь сейчас. С вами. С ним. — Она чуть заметно кивнула в сторону Тэхена. — А это того стоило. Всё, что было — всё того стоило. В комнате на мгновение повисла тишина. Все переглянулись. А потом Хосок вдруг вытер несуществующую слезу и театрально всхлипнул: — Это... это так трогательно! Вэй, женись на ней. Прямо сейчас. Я буду свидетелем! — Я тоже, — мгновенно подхватила Миён. — И я, — неожиданно вставил Юнги. — А я могу провести церемонию, — добавил Намджун. — У меня в интернете есть сертификат. — У тебя нет сертификата, — возразил Тэхен. — Будет, — невозмутимо ответил Намджун. Союн спрятала пылающее лицо в ладонях, а все вокруг смеялись — громко, искренне и абсолютно счастливо. Постепенно вечеринка, как и всё хорошее, начала затихать. Первым засобирался Хосок — ему кто-то позвонил, он невнятно извинился, пробормотал что-то про «срочные дела» и, всё ещё шатаясь, выкатился за дверь, чуть не забыв ботинки. Потом, так же молча, как и пришёл, ушёл Юнги — лишь поднял руку в прощальном жесте, не открывая глаз, и дверь за ним закрылась с тихим щелчком. Миён тоже вызвала такси и, обняв Союн на прощание так крепко, словно они были знакомы сто лет, сказала: — Ты классная, Союн. Я рада, что у Вэя есть ты. Он стал намного лучше с тех пор, как ты появилась. Правда. И убежала, цокая каблучками по лестнице. Самым последним в прихожей задержался Намджун. Он уже надел куртку и ботинки, но медлил, не решаясь уйти. — Вэй, — сказал он, понизив голос, — можно тебя на минутку? На кухню. Пара слов по делу. Тэхен кивнул и, бросив быстрый взгляд на Союн — «я сейчас, не скучай», — вышел вслед за другом на кухню и прикрыл за собой дверь. Они говорили недолго, но очень тихо, так что Союн, сидевшая в комнате, не могла разобрать ни слова, как ни старалась. Только отдельные, рваные фразы долетали до неё сквозь тонкую стену: «партия завтра утром», «оплата наличными», «обычное место». Через несколько минут Намджун вернулся в комнату, уже полностью одетый и готовый уходить. Его ботинки были аккуратно зашнурованы, куртка застёгнута на все пуговицы. — Союн, — сказал он, останавливаясь в дверном проёме и оборачиваясь. Его голос звучал спокойно и ровно. — Я рад, что мы наконец-то познакомились. По-настоящему. Не так, как в прошлый раз, когда всё пошло наперекосяк. Я много слышал о тебе от Вэя за последние недели, очень много. И теперь, познакомившись с тобой лично, я понимаю, почему он так сильно изменился. — Изменился? — переспросила она, чувствуя, как сердце пропускает удар. — В каком смысле? — В хорошем смысле, — Намджун улыбнулся — спокойно, мудро и тепло. — Вэй всегда был... сложным. Закрытым. Он никого к себе не подпускал по-настоящему. А ты смогла. Ты делаешь его лучше, Союн. Береги его. И себя береги. Спокойной ночи. — Спокойной ночи, Намджун, — тихо ответила она. — Спасибо. Дверь за ним закрылась. Щёлкнул замок. И они остались вдвоём. Тэхен вернулся в комнату из кухни через минуту. Он уже снял футболку, и остался в одних свободных спортивных штанах, лохматый, сонный, расслабленный, но всё ещё улыбающийся — той самой улыбкой, которую она так любила. Тихой. Тёплой. Только для неё. Он сел на диван рядом с ней — прямо рядом, так близко, что их бёдра соприкоснулись, и она почувствовала жар его тела даже сквозь ткань джинсов. Она тут же, не раздумывая, положила голову ему на плечо, а руку — на его грудь, прямо туда, где гулко и ровно билось его сердце. От него пахло табаком, травой, его собственным, таким знакомым и родным запахом, к которому она уже привыкла и от которого её сердце начинало биться спокойнее. Они просидели так целых пять минут, а может, и больше — никто не считал. Молча. Без слов. Просто наслаждаясь тишиной и близостью друг друга. Его большая, тёплая рука лежала на её плече, большой палец лениво, почти невесомо поглаживал мягкую ткань свитера. Её ладонь покоилась на его груди, и она чувствовала тепло его кожи, его дыхание, его жизнь. — Надо отвезти тебя домой, — наконец нарушил молчание Тэхен, и его голос прозвучал тихо и неохотно. Союн напряглась. Она не хотела домой. Она не хотела никуда уходить. В той пустой, холодной, пропахшей перегаром квартире её никто не ждал. Родители, скорее всего, пили где-то у соседей, а даже если и были дома — им было всё равно, есть она или нет. А здесь было тепло, уютно и безопасно. Здесь был он. — Я не хочу домой, — сказала она тихо, не поднимая головы с его плеча и продолжая смотреть в одну точку перед собой. — Союн... — Я серьёзно, Вэй. Там холодно. И пусто. И страшно. И... — она запнулась. — И тебя там нет. — Ты хочешь остаться у меня? — он договорил за неё, и в его голосе она услышала нотку напряжения. Она промолчала, но медленно, почти незаметно кивнула головой, уткнувшись носом в его плечо. Тэхен вздохнул. Тяжело. Протяжно. Так, словно на его плечи только что опустилась вся тяжесть мира. — Это не очень хорошая идея, лисичка. Она подняла голову и посмотрела на него — с обидой, с непониманием, с разочарованием. Её янтарные глаза блестели в тусклом свете лампы. — Почему? Объясни мне. Я не понимаю. — Потому что... — он замолчал, мучительно подбирая слова. Потом провёл ладонью по лицу. — Потому что мне будет очень сложно сдержаться. Ты лежишь рядом со мной, такая тёплая, такая... — он осёкся. — Я просто боюсь, что не смогу себя контролировать. Я не хочу сделать то, о чём мы оба потом пожалеем. Вместо ответа она вдруг перекинула ногу через его бёдра и села на него сверху. Точно так же, как тогда, на вечеринке. Её руки легли на его плечи, она почувствовала, как напряглись его мышцы. Её глаза оказались прямо напротив его глаз — большие, распахнутые, полные решимости и нежности. — Тебе и не надо сдерживаться, — прошептала она. — Я хочу этого. Я хочу тебя, Вэй. Разве это не очевидно? Тэхен замер. Каждая мышца в его теле напряглась до предела. Он чувствовал её — так близко, так невозможно, так мучительно близко. Чувствовал её вес на своих бёдрах, её тепло, её дыхание на своих губах. И его тело предавало его самым наглым, самым очевидным, самым безжалостным образом. Кровь застучала в висках, сердце забилось где-то в горле, а в паху стало горячо и тесно. Но он закрыл лицо рукой — медленно, словно этот простой жест требовал от него невероятных, титанических усилий. — Союн, — сказал он, и его голос прозвучал глухо из-под ладони. — Послушай меня. Я не прикоснусь к тебе. В таком плане. Не сейчас. — Но... — Дай мне закончить. — Он убрал руку от лица и посмотрел на неё. Его взгляд был твёрдым и одновременно умоляющим. — Я хочу, чтобы ты была готова. По-настоящему. Не под влиянием момента, не потому что тебе грустно или страшно или одиноко. А потому что ты сама, осознанно, в здравом уме и трезвой памяти, этого захочешь. Со мной. Когда придёт правильное время. — Но я уже хочу! — возразила она. — Ты хочешь близости, — поправил он её мягко. — Ты хочешь, чтобы тебя любили. Это нормально. Но секс — это другое. И я не хочу, чтобы твой первый раз был с парнем, который не смог сдержаться. Я хочу, чтобы у тебя всё было правильно. Понимаешь? Союн надула губы. Выглядело это, наверное, по-детски, но ей было всё равно. — Я просто хочу быть с тобой больше, — тихо сказала она. — Не трахаться, Вэй. А просто... быть рядом. Лежать, обнявшись. Засыпать и просыпаться вместе. Разве это плохо? Разве это неправильно? Тэхен медленно убрал руку от лица и посмотрел на неё. На её серьёзные, полные надежды глаза. На её надутые, по-детски обиженные губы. На её растрёпанные рыжие волосы, в которых запутался свет лампы. И его сердце дрогнуло в последний раз — а потом укрепилось в своей решимости. — Хорошо, — сказал он. — Ты останешься. Но я сплю на полу. А ты — на диване. Одна. Это моё условие. Без вариантов. Без исключений. Она вздохнула — тяжело, показательно, всем телом. Но с его колен слезла. Он сдержал слово, и это вызывало у неё невероятно сложную смесь чувств: с одной стороны — уважение и даже благодарность, с другой — лёгкое разочарование. Ей хотелось, чтобы он забыл о всех своих дурацких правилах. Но она понимала — именно эти правила и делают его тем человеком, в которого она влюбилась. — Мне нужна футболка, — сказала она, вставая с дивана и поправляя свитер. — Какая-нибудь. Чтобы спать. Тэхен кивнул, поднялся с дивана — с видимым облегчением и некоторой неловкостью, поправляя штаны, — и принёс ей из шкафа свою старую футболку. Она была чёрной, выцветшей, с потрескавшимся принтом какой-то древней рок-группы, которую он слушал ещё в школе. Мягкая на ощупь, пахнущая им, его телом, его домом. Она была ей чудовищно, безнадёжно велика. Союн ушла в душ. Закрыла за собой дверь ванной, повернула кран и встала под горячие, почти обжигающие струи. Вода смывала с неё остатки напряжения, неловкости, сомнений. Она стояла, закрыв глаза, и думала. Она могла бы выйти оттуда в одном полотенце. Или вообще без него. Могла бы подойти к нему, сесть рядом, провести рукой по его лицу, по его обнажённой груди. Могла бы попытаться. Он, возможно, даже не устоял бы. Но она этого не сделала. Потому что он был прав. По-настоящему, глубоко прав. Он сам сказал, что хочет, чтобы она была готова. И она будет готова. Когда-нибудь. Но не сегодня. Сегодня достаточно просто быть рядом. Просто знать, что он здесь. Она вышла из ванной, тихо ступая босыми ногами по прохладному полу, в его футболке. Та была такой длинной, что доходила ей почти до середины бедра, полностью скрывая всё, что нужно было скрыть. Ткань была мягкой, приятной к телу, чуть колючей от старости и пахла им — тем самым запахом, который она так любила. Союн прошлёпала в комнату и забралась на диван, укрывшись тёплым, клетчатым пледом, который он ей оставил. Тэхен уже лежал на полу — на старом, тонком матрасе, который он достал из пыльной кладовки, укрытый старой курткой вместо одеяла. Одна рука была закинута за голову, и он смотрел в потолок, о чём-то глубоко задумавшись. — Спокойной ночи, Вэй, — прошептала она, сворачиваясь калачиком под пледом. — Спокойной ночи, лисичка, — ответил он, не поворачивая головы. Она закрыла глаза. Ей было немного грустно, что он не рядом, что она не может просто дотянуться до него, прижаться к его боку, положить голову ему на грудь и услышать, как бьётся его сердце. Но она понимала. Он боялся. Боялся за неё, за себя, за них, за всё, что они строили. И именно это делало его таким... таким правильным. Тэхен лежал на жёстком, неудобном полу и не мог уснуть. Его тело ныло от напряжения, в голове роем кружились мысли. Она была там — в метре от него, такая близкая и такая недоступная. В его футболке. В его квартире. И она хотела его — открыто, искренне, без тени сомнения. И от этого было чертовски трудно держать себя в руках. Его тело до сих пор помнило, как она сидела на его коленях — лёгкая, тёплая, такая желанная. Как её глаза смотрели на него с вызовом и нежностью одновременно. Как её голос прошептал: «Тебе и не надо сдерживаться». Но он должен. Должен, чёрт возьми. Потому что она — самое ценное, что у него когда-либо было. И он не собирался портить это спешкой и сиюминутными, животными инстинктами. Он дождётся. Сколько бы ни потребовалось. Год, два, три — неважно. Потому что она стоила того. *** Утро наступило резко и бесцеремонно. Яркий, холодный солнечный свет беспощадно пробивался сквозь неплотно задёрнутые шторы, заливая комнату. Союн проснулась первой и некоторое время просто лежала, уставившись в потолок, привыкая к незнакомой обстановке. Где-то на кухне гремела посуда, слышался звук льющейся воды и тихое, едва различимое насвистывание. Пахло кофе. Она улыбнулась и потянулась за телефоном, который оставила на журнальном столике. Экран загорелся. И улыбка мгновенно сползла с её лица. Десять пропущенных звонков от «Чонгук». И двадцать семь сообщений. Двадцать семь. Сообщения шли по нарастающей — от первых, ещё относительно спокойных: «Ты где?», «Почему не дома?», «Ответь, я волнуюсь», — до последних, уже полных паники и ярости: «СОЮН ЧОН Я ТЕБЯ УБЬЮ ГДЕ ТЫ», «ЕСЛИ ТЫ У ВЭЯ Я ЕГО ТОЖЕ УБЬЮ», «ОТВЕТЬ НЕМЕДЛЕННО». Она не успела даже открыть мессенджер, чтобы написать ответ, как в дверь заколотили. Громко. Настойчиво. Требовательно. Звук был такой, словно в дверь ломились не кулаками, а чем-то тяжёлым. Союн рывком села на диване, прижимая к груди плед и чувствуя, как сердце ухает в пятки. Тэхен, который был на кухне, стоял с кружкой горячего кофе в одной руке и телефоном в другой. Лохматый после сна, сонный, в одних домашних штанах, он не спеша, абсолютно спокойно направился к двери. — Кто там? — спросил он, хотя уже знал ответ. — Открывай, Вэй! — раздался голос Чонгука. — Я знаю, что она у тебя! Открывай, или я дверь вынесу! Тэхен вздохнул и открыл дверь. Чонгук стоял на пороге. Его глаза метали молнии, кулаки были сжаты, на скулах ходили желваки. Позади него маячил Чимин — спокойный, но настороженный, готовый в любой момент вмешаться. — Где она? — голос Чонгука был ледяным. — У меня, — спокойно ответил Тэхен, отступая в сторону. — Заходи. Не разбуди её только. Чонгук оттолкнул его плечом и шагнул внутрь. Его взгляд заметался по коридору, по открытой двери в комнату — и упёрся в фигуру сестры, сидящей на диване в одной футболке, с растрёпанными после сна рыжими волосами и ещё заспанными, припухшими глазами. — Какого чёрта, Союн?! — он почти кричал, но сдерживался из последних сил. — Я звонил тебе всю ночь! Всю чёртову ночь! Я думал, с тобой что-то случилось! Я думал, ты... Я больницы обзванивал! — Со мной ничего не случилось, — тихо, но твёрдо ответила она, не вставая с дивана. — Я здесь. Я в порядке. Мы просто... остались вместе. Тэхен спал на полу, Чонгук. На полу. Мы даже не... — Она говорит правду, — спокойно вставил Тэхен, входя в комнату следом и останавливаясь в дверном проёме, скрестив руки на груди. — Я не прикасался к ней. Я сплю на полу. Можешь проверить матрас. Чонгук перевёл яростный взгляд на него, потом снова на сестру, потом на пол, где действительно лежал старый матрас, смятая куртка и подушка. Он тяжело дышал, переваривая информацию. — Трахнул ли ты её? — прямо, без обиняков спросил он, глядя на Тэхена. — Скажи честно. Только попробуй соврать. — Нет, — ответил Тэхен, глядя ему прямо в глаза и не отводя взгляда. — Клянусь. Я не прикоснусь к ней в таком плане. В ближайшее время — точно. Это моё слово. — Чонгук, — встрял Чимин, который зашёл следом и теперь стоял, опершись на дверной косяк и внимательно наблюдая за происходящим, — посмотри на них. На неё. Она не выглядит... ну, ты понимаешь. И он не выглядит. Они говорят правду. Чонгук снова посмотрел на сестру. На её бледное, но спокойное лицо, на её честные, открытые глаза. Она не плакала, не прятала взгляд, не выглядела жертвой. Она выглядела... счастливой. — Почему ты у него, а не дома? — спросил он уже тише, хотя голос всё ещё звенел от напряжения. — Объясни. — Ты сам должен понимать, почему я не дома, — тихо ответила Союн, глядя ему прямо в глаза. — Ты знаешь, что там. Ты знаешь, кто там. И кого там нет. Чонгук сжал губы в тонкую бледную линию. Он понял. Он всё понял. Он сам когда-то сбежал из этого дома — в квартиру к Чимину, подальше от пьяных криков и запаха перегара. И он не мог винить сестру за то, что она сделала то же самое. Он развернулся к Тэхену и сгрёб его за грудки — не сильно, но крепко. — Если ты её хоть пальцем тронешь, — проговорил он тихо, почти шёпотом, — я тебя убью. Ты знаешь, я не шучу. — Знаю, — спокойно ответил Тэхен, не делая попыток вырваться. — И уважаю это. Но тебе не о чем волноваться. Чонгук отпустил его, оттолкнул и, бросив последний, полный предупреждения взгляд на сестру, резко развернулся и вышел из квартиры, даже не попрощавшись. Чимин задержался на секунду, посмотрел на Союн, ободряюще подмигнул и поспешил за ним. Дверь закрылась. В квартире снова стало тихо. Тэхен выдохнул, провёл ладонью по лицу и устало привалился плечом к дверному косяку. — Кажется, пронесло, — сказал он. — Кофе будешь? — Буду, — слабо улыбнулась Союн. — Очень хочу. С сахаром. Две ложки. — Будет сделано, лисичка, — он улыбнулся в ответ и направился на кухню. — Сейчас всё будет. Союн откинулась на спинку дивана, прижимая плед к груди, и закрыла глаза. На душе было странно, но хорошо. Спокойно. Она любила брата. И она любила Тэхена. И где-то глубоко внутри она знала: однажды они найдут общий язык. Однажды все будут счастливы. Она в это верила.