Лисичка

Прошла неделя. Серая, монотонная, бесконечно унылая, похожая на заезженную, зажеванную ленту старого, забытого всеми фильма, который никто не хотел смотреть, но который продолжали крутить по кругу, снова и снова. Семь долгих, пустых, одинаковых дней, в течение которых осень окончательно и бесповоротно вступила в свои законные права, залив город холодными, затяжными, пронизывающими до самых костей дождями и накрыв его низким, свинцовым, давящим, словно бетонная плита, небом. Дни тянулись, как застывшая, вязкая смола, как жвачка, намертво прилипшая к подошве старого кеда, и каждый из них был похож на предыдущий до тошноты, до скрежета зубов. Для Союн эта неделя была особенно паршивой, просто невыносимой. В школе намечались итоговые контрольные по всем предметам, и учителя, словно сговорившись между собой, навалили просто нереальные, неподъёмные горы домашних заданий, рефератов, тестов и самостоятельных работ. Она почти не спала, просиживая напролёт ночами над потрёпанными учебниками в тусклом, мертвенном, жужжащем свете старой настольной лампы с прожжённым абажуром. Социальная изоляция, окружавшая её в школе, давила всё сильнее, словно многотонная бетонная плита, положенная на грудь: чужие, колючие смешки за спиной, презрительные, оценивающие, раздевающие взгляды девчонок из компании Хери, чувство, что она — пустое место, невидимка, призрак, и абсолютно, тотально никому не нужна в этом мире. Дома всё было относительно тихо — но эта пугающая, неестественная тишина была обманчивой, опасной, как зловещее затишье перед бурей. Чонгук пропадал сутками напролёт, забегая лишь на пару часов, чтобы поспать урывками, проверить, жива ли сестра, и снова исчезнуть в ночи с Чимином по каким-то своим мутным, тёмным, опасным делам. От него пахло табаком, усталостью и чужими, сладкими, приторными духами — то ли женскими, то ли просто химической отдушкой от новой партии товара. Союн старалась не думать, чем именно он занимается, чтобы заработать им на жизнь. Она просто гнала эти мысли прочь. Ей было до смерти страшно за него, и она боялась, что однажды он просто не вернётся. Родители пили. Это было неизбежно, как сама смерть, как смена времён года, как восход солнца над этим проклятым районом. На смену относительному затишью — когда у них заканчивались деньги и они просто лежали пластом, — всегда приходил шторм, когда деньги miraculously появлялись снова. Запасы мутного, вонючего самогона, который гнал сосед дядя Коля в своём ржавом гараже, пополнились, и уже вчера вечером, уходя рано утром в школу, Союн видела на кухне знакомое, тошнотворное оживление: отец уже сидел за шатким, заляпанным столом с парой своих таких же дружков-алкоголиков, краснолицый, потный и уже пьяный, они громко, хрипло смеялись и стучали гранёными стаканами, а мать, уже с мутными, отсутствующими, стеклянными глазами, криво нарезала на закуску чёрствый хлеб и дешёвую колбасу, которую Чонгук купил для Союн на её же деньги. Возвращаться домой в тот день не хотелось до дрожи в коленях, до спазма в горле, до тошноты. Она специально задержалась после уроков в школьной библиотеке — огромном, пыльном, мрачном зале с высоченными, до потолка, стеллажами, заставленными старыми, потрёпанными книгами, — делая вид, что усердно готовится к докладу по истории древнего мира, хотя на самом деле просто впопыхах списывала домашку по ненавистной физике, которую не успела сделать ночью. Библиотекарша, сухая, строгая старушка в толстых роговых очках, дважды подходила к ней, многозначительно покашливая и намекая, что библиотека закрывается через десять минут, а ей пора домой. Выйдя из школы, Союн не пошла домой. Ноги сами понесли её прочь. Она гуляла. Бесцельно, потерянно бродила по мокрым, пустым, серым улицам, заходя в продуктовый магазин, чтобы просто постоять и погреться у горячей батареи, сидела на холодной, продуваемой ветром остановке под покосившимся козырьком, делая вид, что ждёт автобус, который никогда не придёт. Она включала в наушниках один и тот же грустный, меланхоличный, разрывающий душу трек на бесконечном повторе и смотрела, как прохожие спешат по своим делам под зонтами, наклонив головы против ветра. У них были цели. У них были тёплые, уютные дома, куда они хотели вернуться, где их кто-то ждал. У неё — не было ни того, ни другого. Когда уличные фонари уже зажглись, отбрасывая на мокрый, блестящий асфальт дрожащие, размытые, жёлтые отражения, а в животе предательски, болезненно, требовательно заурчало от голода, Союн поняла, что оттягивать неизбежное больше нельзя. Чонгука, скорее всего, ещё нет дома и не будет до глубокой ночи. Денег, чтобы купить себе хоть какую-то еду, с утра он ей не оставил — видимо, просто забыл в спешке или у самого не было. Придётся идти домой и надеяться на чудо. Надеяться, что родители уже вырубились и не станут её трогать. Она открыла дверь квартиры своим ключом, стараясь делать это максимально бесшумно, и сразу, с порога поняла — глупая, наивная, детская надежда не оправдалась. Из кухни доносился не просто гул пьяных голосов, а какой-то дикий, злой, надрывный, животный ор. Звук бьющейся посуды — что-то разбилось вдребезги об пол с оглушительным звоном. Пьяный, визгливый, истерический, полный слёз смех матери и низкий, разъярённый, рычащий бас отца. Ссора была в самом разгаре, в самой горячей, взрывоопасной точке кипения. Союн на цыпочках, стараясь даже не дышать, начала пробираться по узкому, тёмному, как нора, коридору к спасительной двери их с братом комнаты. Каждый предательский скрип половицы под ногами отдавался в сердце. — А, явилась, шалава! — громовой, пьяный, ненавидящий окрик отца парализовал её на полпути, пригвоздив к месту, словно бабочку булавкой. Он стоял в дверях кухни, заполняя собой весь проём — огромный, краснолицый, одутловатый, покачивающийся из стороны в сторону, как неваляшка. В одной руке он сжимал грязное кухонное полотенце, в другой — пустую бутылку из-под водки. Его маленькие, заплывшие, налитые кровью, злые глазки злобно сверкнули, вцепившись в неё, как в мишень. — Ты где шлялась, дрянь такая?! — заорал он, брызгая вонючей слюной. — Время видела?! Ночь на дворе! Я тебя, суку, спрашиваю — где ты была?! С мужиками своими, да?! Ему было глубоко плевать, где она была на самом деле. Ему просто нужен был кто-то, на ком можно выместить свою пьяную, животную, неконтролируемую, слепую злость. Мать, видимо, уже получила своё и теперь тихо, жалобно, по-собачьи скулила где-то в глубине кухни, забившись в угол и прикрывая голову руками. — В школе задержали, — сухо, безэмоционально, неживым голосом ответила Союн, не поднимая глаз и продолжая медленно, шаг за шагом идти к своей двери. — Дополнительные занятия. Готовилась к контрольной. Ты всё равно не знаешь, какие у меня уроки. — Врёшь, мразь! — отец, шатаясь, сделал шаг ей наперерез, грубо преграждая путь. — Шляешься, как мать твоя в молодости, непонятно где и с кем! Дополнительные у неё! А ну, иди сюда, я сказал! Живо! Союн тяжело, прерывисто вздохнула. Она была вымотана до предела. У неё не было ни сил, ни желания на этот бесконечный, унизительный, повторяющийся из раза в раз цирк. Тяжёлый, бесконечный день в школе, голод, бесконечная, давящая, свинцовая тоска — всё это вдруг слилось в один горячий, взрывоопасный комок злой, отчаянной, безрассудной смелости. — Отстань от меня, — процедила она сквозь зубы, впервые за долгое время подняв на отца прямой, полный ледяной, концентрированной ненависти взгляд. — Я устала. Я спать хочу. Дай пройти. Ты мне всю жизнь испортил, так дай хотя бы выспаться. Этого было достаточно. Увидеть открытое, неприкрытое неповиновение в глазах той, кого он привык считать своей безмолвной, бесправной собственностью, своим грушей для битья, было для него спусковым крючком, красной тряпкой для разъярённого быка. — Ах ты, тварь неблагодарная! — взревел он так, что задребезжали стёкла в старом серванте. Дальше всё произошло очень быстро, словно в ускоренной, размытой перемотке. Он рванулся к ней, грубо, до боли, до хруста костей схватив за предплечье. Его пальцы, как ржавые железные тиски, сомкнулись на её руке. Она дёрнулась, попыталась вырваться, но он был больше и в разы, в десятки раз сильнее. От него разило перегаром, потом и немытым телом — запахом, от которого к горлу подкатывала тошнота. Союн начала вырываться отчаянно, по-звериному, молча. Она не кричала, не звала на помощь — это было бесполезно, никого не было, — только яростно пыхтела, пытаясь расцарапать его руку свободными ногтями. Но он держал крепко. — Пусти меня! — прошипела она, вложив в этот тихий, сдавленный крик всю свою ненависть, всю свою боль, все свои шестнадцать лет страданий. — Я тебе сейчас покажу, как с отцом разговаривать, дрянь! — проорал он ей прямо в лицо, обдавая смрадным дыханием. И ударил. Это была не простая затрещина, не подзатыльник. Это была тяжёлая, хлёсткая, жестокая, беспощадная пощёчина наотмашь, в которую он вложил всю свою дурную, пьяную, неконтролируемую, звериную силу. Голова Союн резко, неестественно, страшно дёрнулась в сторону, в ушах зазвенело, а перед глазами поплыли яркие, разноцветные искры. Она бы рухнула на пол, но он всё ещё мертво держал её за руку, не давая упасть. Боль была ослепляющей, всепоглощающей, нечеловеческой. Удар пришёлся в скулу и частично в ухо, и на долгое, бесконечное мгновение мир перестал существовать, превратившись в сплошную, пульсирующую, красную пелену боли. — Будешь знать своё место, сука! — орал он где-то над ней, но его голос доносился до неё как сквозь толстый слой ваты. А потом последовал второй удар. Уже не пощёчина. Он с силой, с оттяжкой, с животной жестокостью пнул её ногой в бок, целясь тяжёлым ботинком по рёбрам, и одновременно брезгливо отпустил её руку. Союн, задохнувшись от новой, острой, пронзительной, парализующей волны боли, рухнула на пол, больно ударившись плечом и локтем о край старого, рассохшегося деревянного шкафа. Она скорчилась на грязном, холодном, заплёванном линолеуме, хватая ртом воздух и пытаясь не закричать, не заплакать, не издать ни звука. Не доставить ему такого удовольствия. — Глаза свои крысиные больше на меня поднимать не будешь! — гаркнул он напоследок и, потеряв к ней всякий интерес, развернулся и, шатаясь, побрёл обратно на кухню, где с грохотом начал наливать себе новую стопку. Союн лежала на полу секунду, может, пять, может, десять. Может, целую вечность. Она не знала. Боль пульсировала в скуле, в ухе, в боку, во всём избитом теле. Но сильнее физической боли было другое чувство. Оно поднималось из самой глубины души, сметая всё на своём пути, как гигантская волна цунами. Это была не злость, не обида. Это было полное, абсолютное, ледяное, всепоглощающее, чёрное отчаяние. Ощущение самого дна, в которое она упёрлась и от которого не могла оттолкнуться, потому что отталкиваться было не от чего. Она не заплакала. Слёзы придут позже. Она медленно, превозмогая острую боль в правом боку, цепляясь за стену, поднялась на ноги. В висках стучало, гудело, мир качался. Она даже не посмотрела в сторону кухни, откуда уже снова доносился пьяный гул. Единственной мыслью было: «Бежать. Отсюда. Сейчас же». Она рванулась к входной двери. Схватилась за холодную металлическую ручку, распахнула её и вылетела на тёмную лестничную клетку. Затем понеслась вниз по ступенькам, перепрыгивая через две, рискуя сломать себе шею. Выскочила из подъезда и просто побежала в никуда. Она не слышала ничего, кроме стука собственного сердца. Не чувствовала, как холодный, пронизывающий осенний дождь, превратившийся в самый настоящий ледяной ливень, мгновенно, за секунды пропитал насквозь её тонкую школьную рубашку. Она выбежала в одной футболке и джинсах. В обычный день она ни за что не позволила бы себе такого — на руках красовались старые, желтовато-зелёные синяки, её личная карта боли, которую она прятала. Но сейчас ей было всё равно. Она бежала по лужам, поднимая фонтаны грязных брызг, не разбирая дороги. Бежала через тёмные дворы, мимо ржавых гаражей, мимо облупленных пятиэтажек. Дождь хлестал по лицу, смешиваясь с первыми, наконец-то прорвавшимися горячими слезами. Она не знала, сколько бежала и куда. Просто в какой-то момент ноги отказались нести её дальше. Перед глазами возникла какая-то детская площадка с одинокой, покосившейся, мокрой лавочкой под тусклым фонарём. Она доковыляла до неё и рухнула на мокрое, ледяное дерево, даже не чувствуя холода. И вот тут её накрыло. Окончательно. Она сидела, сжавшись в комок, обхватив себя руками, и рыдала. Громко, навзрыд, как ребёнок. Плечи тряслись, из груди вырывались скулящие звуки. Слёзы текли, горячие на ледяном от дождя лице. Она прижимала ладонь к горящей скуле, и каждый всхлип отдавался болью в рёбрах. Она думала обо всём сразу. О никчёмной, пьющей семье. Об отце, который рано или поздно её просто убьёт. О Чонгуке, который надрывается и не может её защитить. Об этой чёртовой, несправедливой жизни, где она была никому не нужна. Она плакала о себе, о загубленной юности, о своём одиночестве. Истерика постепенно затихала, оставляя после себя лишь опустошение и дрожь. Она замерзала. Холод начал пробираться под мокрую насквозь одежду. Но ей было всё равно. Она просто сидела и смотрела на асфальт, на потоки воды, на то, как в лужах отражается размытый свет фонаря. А потом дождь над головой перестал лить. Это было так неожиданно, что она не сразу поняла. Звук падающих капель изменился, стал глуше. Она подняла заплаканные, опухшие глаза и увидела над собой чёрный купол большого зонта. Она медленно, с трудом повернула голову. Рядом с ней на корточки опустился человек. Сначала она увидела знакомые, дорогие кроссовки. Потом спортивные штаны. А затем подняла взгляд выше. Это был Вэй. Тэхен. Он смотрел на неё. Весь его обычный нахальный, самоуверенный прищур исчез. На его лице, обрамлённом мокрыми от дождя волосами, застыло выражение, которого она у него ещё не видела. Смесь тревоги, растерянности и какой-то тихой, угрюмой, сдерживаемой злости. Злости, явно направленной не на неё. Он держал большой чёрный зонт над ней, сам оставаясь под проливным дождём, который уже насквозь промочил его тёмную толстовку. Капли стекали по его волосам, по лицу, по шее, но он, казалось, вообще этого не замечал. Всё его внимание было приковано к ней. — Эй... — произнёс он тихо, почти шёпотом, словно боясь спугнуть. — Рыжая... ты чего? Что случилось? Союн, всё ещё всхлипывая, смотрела на него, не в силах вымолвить ни слова. Она чувствовала себя голой, раздавленной, униженной. Тэхен, аккуратно вложив ручку зонта в её холодные, дрожащие пальцы, снял с себя толстовку, оставшись в одной чёрной футболке, и накинул её на плечи Союн. Ткань была тёплой, сухой и пахла им — табаком и сладковатым парфюмом. От неожиданного тепла её начало трясти ещё сильнее. Не спрашивая разрешения, он сел на корточки прямо перед ней, заглядывая в её лицо. Его взгляд скользнул по опухшим от слёз глазам, а затем остановился на её щеке, которая уже начала опухать. Он слегка нахмурился, его скулы заострились. Затем его взгляд упал на её руки, которые она безуспешно пыталась прикрыть. Но мокрая ткань облепила тело, и старые синяки, словно клеймо, проступили на бледной коже. В его глазах что-то изменилось. Искры веселья погасли. Их залила холодная, тяжёлая, опасная тьма. — Слушай, — его голос стал ниже, твёрже. — Кто это сделал? — Никто, — машинально прошептала Союн, отворачиваясь. — Всё нормально. — Нормально? — он горько усмехнулся, без капли веселья. — У тебя всё лицо разбито, ты сидишь под дождём в одной футболке, и это, по-твоему, нормально? Посмотри на меня. Он аккуратно, почти невесомо коснулся пальцами её подбородка, чтобы повернуть лицо к себе. Она не сопротивлялась. Сил не было. — Кто это сделал? — повторил он раздельно, глядя ей прямо в глаза. Союн молчала. — Это родитель, — наконец выдавила она. Слово было сухое, как из протокола. — Отец. Тэхен вздохнул. Его плечи опустились. Он какое-то время просто смотрел на неё. — Мать хоть пыталась остановить? — спросил он. Союн отрицательно покачала головой. — Понятно. Батя, значит, — процедил он, и в его голосе зазвенел металл. Он на секунду замолчал. Затем заговорил снова: — Знаешь... меня мать била. В детстве. Бывало, наклюкается и давай крушить всё. Мне больше всего доставалось. Я был мелким, защитить себя не мог. Союн слушала, затаив дыхание. — И что было потом? — тихо спросила она. — А потом мне стукнуло восемнадцать, — он хмыкнул. — Я вырос. И в один вечер просто перехватил её руку. Сказал, что если ещё раз на меня замахнётся, я забуду, что она моя мать. Собрал вещи и уехал в другой город. С тех пор сам по себе. Поэтому, рыжая, когда я вижу такое... я понимаю. Наступила пауза. Союн вдруг осознала, что между ними пролегла какая-то новая нить. Нить общего понимания. — Сколько тебе лет? — внезапно спросила она. — Мне? Двадцать один, — просто ответил он. Двадцать один. На шесть лет старше. Союн опустила взгляд. Ей стало немного страшно. — А тебе? Восемнадцать уже есть? — он попытался улыбнуться. — Разница у нас не такая большая. Союн ничего не ответила. Просто промолчала, отведя взгляд. Тэхен заметил, как сильно она дрожит. Её губы посинели. — Ладно, сидеть тут глупо. Заболеешь, — он решительно поднялся. — Я тут рядом квартиру снял. В этом самом доме. Пятый этаж. Пойдём ко мне. Выпьешь горячего чаю, согреешься. Союн испуганно дернулась и замотала головой. — Нет. Я лучше тут. Тэхен легко, открыто рассмеялся. — Ты чего испугалась, глупая? Я же сказал: только чай. Ничего такого. Я не из этих. Даю слово. Он протянул ей руку. И столько простоты было в его жесте, что Союн вдруг поверила ему. Она вложила свою холодную ладонь в его тёплую, и он помог ей подняться. Они зашли в тихий, чистый подъезд, поднялись на лифте. Квартира была маленькая, однокомнатная, но светлая и, что самое главное, чистая. Мебели было мало: диван, столик, пара стульев. — Проходи, не стесняйся. Садись к батарее, — Тэхен прошёл на кухню. — Сейчас чайник поставлю. Союн села на стул у тёплой батареи, чувствуя, как тепло возвращается в её тело. Она всё ещё была в его толстовке, которая доходила ей почти до колен. Тэхен вернулся с двумя кружками. Чай был горячий, крепкий, сладкий. — Пей. Сразу легче станет, — сказал он. Союн обхватила кружку руками, сделала глоток. Он был прав. Она огляделась. На журнальном столике лежала пачка «Винстона» и зажигалка. Ей мучительно захотелось курить. Она встала, прошла к столику и, не спрашивая, вытащила сигарету. Замерла в нерешительности, а потом спросила: — Можно здесь закурить? Тэхен усмехнулся. — Кури уже, школьница. — Он кивнул на подоконник, где стояла пепельница. — И садись к батарее, а то опять задрожишь. Союн села, закурила. Тэхен сидел на краю дивана. Он не лез с расспросами. Просто был рядом. — Спасибо, — вдруг тихо сказала Союн, не глядя на него. — За чай. И за... это всё. — Пустяки, — так же тихо ответил он. — Ты главное согрейся. Союн курила и смотрела на дождь за окном. И впервые за этот бесконечно долгий, ужасный день она почувствовала себя не просто загнанным зверьком, а человеком. Рядом с этим почти незнакомым, странным парнем с бандитскими замашками, но с неожиданно тёплым сердцем, она чувствовала себя в безопасности. Защищённой. И это было самым странным и самым ценным чувством, которое она испытала за очень долгое время.