Лисичка

Время за этим странным, тихим чаепитием пролетело совершенно незаметно, словно его и не было вовсе. За окном уже давно сгустилась непроглядная, чёрная, вязкая, почти осязаемая тьма, которую разбавляли лишь тусклые, дрожащие, жёлтые пятна редких уличных фонарей, отражающихся в мокром, блестящем асфальте. Шум дождя, ещё недавно яростно барабанивший по жестяному отливу и стеклу, наконец стих, оставив после себя лишь мерное, усыпляющее, монотонное капанье с карниза и наполненный влагой, удивительно чистый, почти осязаемый ночной воздух, проникающий в приоткрытое окно. Где-то вдалеке, за несколько кварталов, одиноко проехала машина, и звук её мотора эхом разнёсся по пустым дворам, постепенно затихая. Союн сидела на жёстком кухонном стуле, поджав под себя одну замёрзшую ногу, одетая в чужую, просторную, но удивительно уютную чёрную толстовку, которая всё ещё хранила тепло его тела и едва уловимый, терпкий, такой приятный запах табака и сладковатого парфюма. Пустая кружка из-под чая с остатками сахара на дне стояла на холодном подоконнике, а в старой стеклянной пепельнице лежал докуренный почти до самого фильтра окурок, от которого ещё поднималась тонкая, едва заметная струйка дыма. Внутри неё разлилось обманчивое, хрупкое, почти невесомое спокойствие, словно тонкий лёд на осенней луже — наступишь, и треснет. Боль в рёбрах и на скуле притупилась, превратившись в тупую, ноющую, фоновую пульсацию, к которой она уже почти привыкла. Истерика ушла, отступила, оставив после себя только бездонную, свинцовую, всепоглощающую усталость. Тэхен, сидевший на краю старого, продавленного дивана, бросил короткий взгляд на часы в телефоне. Экран высветил время — начало двенадцатого, — и он негромко, но настойчиво, словно нехотя, произнёс: — Однако, поздно уже. Тебе, наверное, домой надо. Слово «домой» резануло Союн, словно острый нож по открытой, кровоточащей ране. Она вздрогнула всем телом, и хрупкое спокойствие вмиг испарилось, рассыпалось в пыль, как карточный домик. Домой. Туда, где пьяный отец, где запах перегара, пропитавший стены, где её личный ад, созданный руками самых близких людей. Ей хотелось забиться в самый дальний, тёмный угол этой чужой, незнакомой, но такой безопасной квартиры и не выходить отсюда никогда. Свернуться калачиком, укрыться с головой и забыться. Но оставаться на ночь у малознакомого парня, каким бы добрым и заботливым он ни казался, было попросту немыслимо. Слишком страшно, слишком неправильно, слишком рискованно. — Да, наверное, — тихо, едва слышно ответила она, отводя взгляд в сторону. Она начала стягивать с себя его толстовку, чувствуя, как вместе с тёплой тканью уходит и это мимолётное чувство защищённости. — Эй, ты чего? — Тэхен мягко, но решительно остановил её жестом руки и слегка мотнул головой. — Оставь. Наденешь сверху, не снимай. На улице холодно, а ты мокрая вся насквозь. Отдашь при следующей встрече. При следующей встрече. Он был так уверен, что она будет, эта следующая встреча. И сказал это так просто, так обыденно, как что-то само собой разумеющееся, не требующее доказательств. Союн благодарно, молча кивнула и натянула толстовку обратно, ощущая, как мягкая, приятная на ощупь ткань снова окутывает её теплом, словно кокон. Она была ей чудовищно велика, рукава свисали почти до кончиков пальцев, а подол доходил до середины бедра, но это было даже уютно. Они вышли из подъезда. Ливень закончился, и город, умытый и посвежевший, дышал полной грудью, наслаждаясь тишиной. Воздух был невероятно чистым, пропитанным запахом мокрого асфальта, прелых осенних листьев и озона. В глубоких лужах, словно расплавленное золото, дрожали и переливались отражения фонарей. Они шли не спеша, хлюпая кроссовками по мокрому тротуару, и молчали. Но это не было то неловкое, тягостное, давящее молчание двух чужих людей, которым нечего сказать друг другу. Оно было спокойным, почти уютным, наполненным каким-то невысказанным, глубинным пониманием. Союн глубоко дышала, вбирая в лёгкие прохладный, свежий, почти сладкий воздух, и думала о том, что она не пойдёт в квартиру. Ни за что на свете. Она дождётся возвращения Чонгука. Посидит в подъезде, на холодном бетонном подоконнике между вторым и третьим этажом, где обычно курят соседские подростки и где пахнет сыростью и никотином. Там её никто не тронет. Только бы он вернулся поскорее. Только бы не пришлось сидеть там до утра. Тэхен проводил её до знакомого, обшарпанного подъезда. Того самого, у которого они впервые встретились, когда он, как наглый, самоуверенный кот, преследовал её на своей Хонде. Теперь всё было иначе. Совершенно иначе. Он остановился напротив неё и, слегка улыбнувшись уголком губ, легонько, совсем не больно, почти нежно щёлкнул её пальцем по кончику холодного носа. — Всё, давай, беги. Больше под дождём не сиди, рыжая. Замёрзнешь, заболеешь. Береги себя. Он уже развернулся, собираясь уходить, засунув руки в карманы джинсов. И тут Союн, повинуясь внезапному, неконтролируемому порыву, сделала шаг вперёд. — Подожди, — окликнула она его. Сглотнула комок в горле. — Меня зовут Союн. Чон Союн. Тэхен обернулся. На его лице расцвела медленная, широкая, неожиданно тёплая и искренняя улыбка. Не наглая, не пацанская, а какая-то... другая. Настоящая. — Союн, — повторил он, словно пробуя это имя на вкус, перекатывая его на языке. — Очень приятно наконец-то познакомиться, Чон Союн. Меня зовут Ким Тэхен. Но ты это и так знаешь, я слышал, как Намджун меня спалил тогда у гаража. Он подмигнул ей, развернулся и зашагал прочь, насвистывая какой-то незамысловатый, простенький мотив. Союн смотрела ему вслед, пока его силуэт не растворился в ночной темноте. На душе было странно. Тепло и тревожно одновременно. Она поднялась по знакомым, заплёванным ступенькам на свой этаж, но ещё на подходе к двери её сердце ушло в пятки. Из квартиры доносились крики. Громкие, яростные мужские крики. Голос принадлежал Чонгуку. Он орал. Так громко и с такой злостью, что было слышно даже через толстую железную дверь. Вибрация его гнева, казалось, сотрясала весь подъезд. — Вы совсем уже с ума посходили?! — доносился его сорванный, хриплый голос. — Где она?! Я спрашиваю, где моя сестра?! Почему, когда я прихожу домой, её нет, а вы, две пьяные скотины, сидите и даже не знаете, где ваш ребёнок?! Вы ей хоть раз звонили?! Почему она трубку не берёт?! Союн машинально полезла в карман джинсов, и её пальцы нащупали лишь пустоту. Телефон. Она оставила его на зарядке в их комнате, когда пришла из школы. Он, наверное, так и лежит там, разряженный и бесполезный. Внутри квартиры что-то грохнуло — кажется, упал тяжёлый деревянный стул. Союн стояла на лестничной клетке, дрожа всем телом, не в силах ни войти, ни убежать. Прямо перед ней разыгрывалась буря, причиной которой, сама того не желая, стала она. Она уже хотела тихо спуститься вниз и дождаться, пока он успокоится, но было поздно. Входная дверь резко, с оглушительным грохотом распахнулась, ударившись о стену. На пороге стоял Чон Чонгук. Его глаза горели диким, неконтролируемым, бешеным огнём, которого Союн никогда раньше не видела. Кулаки были сжаты до побелевших костяшек, на скулах ходили желваки, а на шее вздулись вены. Он был в ярости. В чистой, незамутнённой, смертельной, животной ярости, смешанной с ледяным, парализующим страхом за сестру. И тут он увидел её. Он замер на долю секунды. Его взгляд скользнул по ней: мокрая, растрёпанная, в чьей-то огромной, явно чужой мужской толстовке, дрожащая как осиновый лист на ветру. А потом его взгляд упёрся в её лицо. На её бледной скуле, прямо под глазом, уже расцветал уродливый, багрово-синий кровоподтёк, который начал опухать, искажая её тонкие черты. — Союн... — выдохнул он, и его голос дрогнул. Ярость на секунду смешалась с острой, пронзительной болью. Он шагнул к ней и крепко схватил за плечи, вглядываясь в синяк. — Что это?! Откуда это у тебя?! Кто это сделал?! — Я... я упала, — быстро залепетала она, отводя взгляд. Она не могла сказать ему правду. Не сейчас. Не когда он в таком состоянии. — Я просто неудачно упала. На лестнице. Там мокро было, скользко. — Упала? — он горько, почти истерически усмехнулся, и его лицо исказила гримаса. Он не верил. Он слишком хорошо знал её и слишком хорошо знал их семью. — Упала. На лестнице. Свежий синяк от пальцев... А это что? — он кивнул на её руки, где проступали старые синяки. Он не договорил. Его взгляд метнулся вглубь квартиры, в сторону кухни, откуда не доносилось ни звука. Родители, испуганные его криком, затаились, как крысы в норе. Но Чонгук уже всё понял. Его ярость, которая на мгновение переключилась на сестру, нашла свою истинную, законную цель. Он отпустил плечи Союн и молча, как разъярённый бульдозер, рванул обратно в квартиру. Союн с отчаянным криком «Нет, Чонгук, не надо!» бросилась за ним. В коридоре на пути у него стоял Пак Чимин. Он был напряжён, сосредоточен, в одной руке держал телефон, по которому, судя по всему, только что звонил. Позже выяснится, что он обзванивал приёмные покои всех ближайших больниц, моргов и отделений полиции. Увидев целую и невредимую, хоть и избитую, Союн, он выдохнул с огромным облегчением, которое тут же сменилось тревогой при виде взбешённого друга. — Чонгук, стой! — Чимин попытался преградить ему путь, но Чонгук просто смел его с дороги, как пушинку, одним движением плеча. Он влетел на кухню. Отец сидел на табурете, сжавшись в комок, спрятав голову в плечи. Он, кажется, даже протрезвел от ужаса за эти секунды. В его глазах застыл животный, липкий страх. Он открыл было рот, чтобы что-то сказать, но не успел. Чонгук схватил его за грудки старой, засаленной рубахи и одним мощным, яростным рывком вздёрнул на ноги, как тряпичную куклу. А затем, без единого слова, нанёс первый удар. Хлёсткий, смачный, костяной удар кулаком в челюсть. Голова отца безвольно мотнулась в сторону, из разбитой губы брызнула кровь на грязный линолеум. — Ты! — рычал Чонгук, и его голос был страшнее звериного рёва. — Ты, мразь! Я же тебе говорил! Я же тебе, падла, русским языком говорил, что убью, если ты её хоть пальцем тронешь! Я предупреждал тебя! Второй удар пришёлся в скулу, с тошнотворным хрустом. Третий — куда-то в бровь, рассекая кожу до крови. Отец даже не пытался сопротивляться, только вскидывал руки в жалкой попытке закрыться от града ударов. Он мычал, хрипел, пытался просить прощения, но Чонгук его не слышал. Он методично, безжалостно, с холодной, расчётливой яростью избивал собственного отца, превращая его лицо в кровавое, бесформенное месиво. Каждый удар был за неё. Союн стояла в дверях кухни и кричала. Слёзы градом катились по её лицу, перемешиваясь с болью от свежего синяка. — Чонгук, остановись!!! Пожалуйста, хватит!!! Ты же убьёшь его!!! Чимин, сделай что-нибудь!!! Чимин, который до этого оценивал ситуацию, понял, что пора вмешиваться. Чонгука заклинило. Если он сейчас не остановится, последствия будут необратимыми. Он обхватил Чонгука сзади, захватив его корпус в мощный, стальной замок, и с огромным усилием оттащил от окровавленного, сползающего на пол отца. — Всё, Чонгук! Всё!!! Хватит!!! — заорал ему в ухо Чимин. — Ты сделал, что хотел!!! Остынь!!! Посмотри на сестру!!! Ей твоя истерика сейчас нужна, а не твоя уголовка!!! Слова про сестру подействовали как ушат ледяной воды. Чонгук перестал вырываться и тяжело, надсадно дышал, глядя на сжавшуюся в углу, плачущую Союн. Его руки по локоть были в крови. Он перевёл взгляд на отца, который, хрипя и кашляя кровью, пытался подняться, держась за разбитое лицо. — Ты меня слышал, урод? — голос Чонгука был тихим и страшным, пробирающим до мурашек. — Ты ещё раз. Хоть раз. Пальцем. Её. Тронешь. Клянусь, я вернусь и убью тебя. Спящего. Пьяного. Не важно. Ты труп. Ты понял меня? Отец только промычал что-то нечленораздельное, сплёвывая кровь и осколки зубов. Чимин, убедившись, что друг немного остыл, осторожно разжал захват. Союн тут же бросилась к брату. Она схватила его окровавленные, разбитые руки и, рыдая, потянула его вон из кухни. Чимин помог ей, и они втроём скрылись в их маленькой комнате, заперев за собой дверь на щеколду. Как только дверь закрылась, ограждая их от ужаса снаружи, Союн рухнула на колени прямо перед Чонгуком. Она обхватила его ноги, уткнулась лицом в его колени и зарыдала в голос, сотрясаясь всем телом. — Пожалуйста! — выла она, захлёбываясь слезами. — Чонгук, пожалуйста, не делай так больше! Никогда! Не трогай его! Если тебя посадят... если тебя заберут... я останусь совсем одна! С ними!!! Я не выживу!!! Пожалуйста, умоляю тебя, братик, не бросай меня одну! Её слова, полные дикого, животного страха, прошивали его насквозь. Чонгук стоял, опустив руки, и его ярость медленно отступала, сменяясь горечью, болью и бесконечной, свинцовой усталостью. Он опустился на корточки и крепко, до хруста, обнял сестру, прижимая её рыжую голову к своему плечу. — Тихо, тихо, мелкая, — прошептал он, и его голос наконец-то дрогнул. — Всё, я успокоился. Прости. Прости, что напугал. Я никуда не уйду. Я тебя не брошу. Никогда. — Пообещай, — прошептала она, дрожа в его объятиях. — Пообещай мне, что больше не тронешь его. Что бы он ни сделал. Я потерплю. Я сильная. Просто будь рядом. Чонгук ничего не ответил. Он просто гладил её по голове, укачивая, как в детстве. Он не мог ей этого пообещать. Но и пугать её ещё больше не хотел. Чимин, который тактично стоял у двери, тяжело вздохнул и прервал затянувшуюся сцену. — Ладно, давайте-ка займёмся делом, — сказал он спокойным, почти будничным тоном. — Ей надо синяк обработать, пока глаз не заплыл. Чонгук, где у вас аптечка? — В ванной, на верхней полке, — буркнул Чонгук, поднимаясь с колен. — Понял, сейчас принесу, — Чимин кивнул и вышел из комнаты. Оставшись вдвоём, брат усадил сестру на диван. Он сел рядом и аккуратно, подушечками пальцев, убрал пряди её рыжих волос с лица. Только сейчас, в тусклом свете комнаты, его взгляд упал на толстовку. Она была явно мужская, чёрная, с каким-то незнакомым логотипом на груди. Слишком большая для неё. От неё пахло чужим человеком, чужим парфюмом, чужим табаком. Сердце Чонгука пропустило удар, внутри поднялась новая, холодная волна тревоги. Сначала синяк, теперь чужая одежда. Где она была? С кем? — Союн, — его голос стал заметно строже. — А это чьё? — он потянул за край рукава толстовки. Союн замерла. Врать Чонгуку было почти невозможно. Он читал её, как открытую книгу. Но сказать правду про Тэхена означало бы открыть ящик Пандоры. Она не была к этому готова. — Это... одноклассника, — соврала она, не поднимая глаз и натягивая рукава на пальцы. — Я же говорю, я упала. Вся промокла. Он дал мне переодеться. Потом отдам. Ложь была шита белыми нитками. У её одноклассников не водилось таких дорогих вещей. Чонгук испытующе, долго смотрел на неё, и его взгляд темнел. Он не поверил ни единому слову. Но перед ним сидела его младшая сестра: заплаканная, напуганная, с огромным синяком на пол-лица. И он просто не мог сейчас давить на неё и травмировать ещё больше расспросами. Не сегодня. Не сейчас. — Ладно, — сказал он сдержанно, хотя в его голосе слышался холодок. — Хорошо, что помог. В этот момент вернулся Чимин с небольшой, старой аптечкой. Он открыл её, достал перекись водорода, вату и какую-то мазь от синяков. — Ну-ка, красавица, давай сюда своё лицо, — скомандовал он, пытаясь разрядить обстановку. — Сейчас немного поколдуем. К утру, конечно, всё равно расцветёт, но хоть опухоль немного спадёт. Чонгук, подержи ей волосы. Чонгук молча собрал её рыжие волосы в кулак на затылке, пока Чимин осторожно, почти нежно обрабатывал ссадину на её скуле. Союн сидела тихо, изредка вздрагивая и морщась от боли. В комнате повисла тяжёлая, как свинец, тишина, наполненная недосказанностью, страхом и хрупким, но от того не менее сильным чувством единения. Она была дома. В безопасности. Но и Чонгук, и она сама знали — это лишь затишье перед новой бурей. Её тайна, скрытая в чужой толстовке, никуда не исчезла. И она обязательно всплывёт наружу.