В отражении будущего

      Дорога Цюнци на следующий день выглядела почти безобидно. И это было самым мерзким. Никаких грозовых туч. Никакого зловещего ветра. Никакой чёрной птицы, которая каркнула бы над головами и честно предупредила всех присутствующих, что сейчас судьба собирается снова попробовать убить тех же людей, только чуть раньше и на глазах у тех, кто уже знал конец. Был лишь серый утренний свет, мокрые камни, следы старых колёс в грязи и узкий проход между склонами, где любая фигура слишком быстро становилась мишенью. Уинин смотрела на дорогу сверху, из-за сухих ветвей, и не могла отделаться от ощущения, что место притворяется. Как человек, который заранее знает, что его будут допрашивать, и поэтому улыбается слишком спокойно. — Здесь слишком тихо, — прошептал Лань И рядом. Без лобной ленты, в тёмном плаще, с собранными не так строго волосами он выглядел непривычно. Не менее ланьски — это из него, кажется, нельзя было вытравить даже Луаньцзаном, — но будто кто-то снял с него часть привычного мира и оставил только живого, нервного, слишком громкого юношу. Сейчас он не был громким. Это тревожило сильнее, чем его обычные жалобы. Лань Хэ стоял чуть впереди, почти неподвижно. Его взгляд медленно скользил по дороге, по верхним точкам, по деревьям, по тем местам, где вчера они нашли следы старой духовной разметки. Под тёмным плащом его плечи казались уже. Или, может быть, это утро делало всех меньше. — Не тихо, — сказал он. — Ждёт. Уинин почти одновременно произнесла: — Оно ждёт. Лань И медленно повернул голову. Даже сейчас. Даже здесь. — Вы серьёзно? Сейчас тоже? Уинин не посмотрела на него. Лань Хэ тоже. — Смотри на левый склон, — сказал он. — Смотри на левый склон, — почти тем же тоном сказала Уинин, на полвдоха позже. Лань И закрыл глаза. — Я переживу засаду, но не переживу вас двоих. — Переживи сначала засаду, — прошептал снизу голос Мо Лина через слабый связующий талисман. Лань И тут же оживился: — О, ты тоже слышишь? Отлично. Тогда знай, что если я умру, виноваты они. — Если ты умрёшь, потому что опять болтал, я скажу Ханьгуан-цзюню, что ты нарушил тишину перед смертью. — Жестоко, Мо Лин. На другом конце связи Чжэнь тихо сказал: — Пожалуйста, не умирайте никто. Мне кажется, потом будет трудно объяснить. — Вот поэтому ты красивый братец, — немедленно прошептал Лань И. — Всегда думаешь о вежливости после трагедии. — Лань И, — сказал Лань Хэ. — Всё, всё. Левый склон. Уинин позволила себе один короткий вдох. Шутки не снимали страха. Не сегодня. Но они оставляли между рёбрами место, куда мог войти воздух. Внизу, на открытой дороге, Вэй Усянь шёл один. Почти один. Так должно было выглядеть. Чёрная одежда, Чэньцин у пояса, лёгкая походка человека, который или не боится, или слишком хорошо знает, что за ним наблюдают. Отсюда, с высоты, он казался странно маленьким. Не Старейшиной Илин из историй. Не человеком, чья смерть расколола жизни тех, кто сейчас прятался по склонам. Двадцать один год. Один на дороге, которую уже однажды сделали его обвинением. Уинин смотрела, как он идёт, и чувствовала, как внутри поднимается старое, давно не названное чувство. Не страх. Узнавание. Вот так и делают лицо виновным. Ставят его в центр площади. Или дороги. Или истории. Ждут, пока толпа увидит достаточно, чтобы уже не спрашивать, кто держал нож первым. Её брат умер на площади, потому что люди увидели нужное лицо. Вэй Усянь должен был умереть позже, потому что мир увидел нужного чудовища. Уинин сжала пальцы на рукояти короткого меча. Не сегодня. Верхняя тропа почти не выдавала Лань Ванцзи. Только иногда между ветвей мелькал край тёмного плаща, под которым всё равно угадывалась белизна. Он был слишком чистой линией для такого места. Слишком прямой. Слишком невозможный. Вэнь Цин находилась ближе к нижнему склону, в точке, где могла увидеть и Вэй Усяня, и тот поворот, откуда должен был появиться Цзинь Цзысюань. Она стояла в тени дерева, с заготовленными иглами между пальцами. Её лицо было спокойным настолько, что любой разумный человек испугался бы больше. Мо Лин и Чжэнь были ниже, у изгиба дороги. Их не было видно, если не знать, куда смотреть. Уинин знала. И видела, как Мо Лин снова и снова проверяет нижний поворот. Как будто взглядом можно было вытащить отца из будущей смерти раньше, чем та до него дотянется. — Движение, — тихо сказал Лань Хэ. Слева. Сверху. Слишком много людей для случайных путников. Они не появились сразу. Сначала дорога будто сжалась. Потом на верхнем склоне мелькнуло золото. Не яркое, не праздничное, а приглушённое плащами и дорожной грязью. Потом ещё одно. Ещё. Заклинатели ордена Цзинь занимали позиции. Точно там, где вчера Уинин сказала: если человек отступит сюда, он окажется в картине, не в правде. — Они пришли раньше, чем должны были выйти на дорогу, — прошептал Лань И. — Проверяют, — сказал Лань Хэ. — Или ждут сигнала, — добавила Уинин. Внизу Вэй Усянь остановился. Не резко. Так, будто просто решил полюбоваться особенно неприятным камнем на дороге. — Раз уж вы так старательно прячетесь, — лениво сказал он, поднимая голову, — я могу сделать вид, что не заметил. Но тогда вам придётся стоять там до вечера, а у меня, знаете ли, приглашение на праздник. Тишина ответила ему не сразу. Потом сверху раздался грубый голос: — Вэй Усянь! Цзинь Цзысюнь вышел из-за деревьев так, будто появлялся на сцене, где давно выучил свою роль. Лицо у него было бледное, под глазами залегли тени. Он выглядел больным, злым и униженным — идеальное сочетание для человека, которому дали виновного. Уинин смотрела на него и почти видела невидимые руки за его спиной. Не толкающие. Направляющие. — О, — сказал Вэй Усянь. — Молодой господин Цзинь. Как неожиданно. А я уж думал, сегодня меня будут обвинять заочно. Приятно, когда люди всё ещё ценят личные встречи. Цзинь Цзысюнь сплюнул в сторону. — Не притворяйся, что не знаешь, зачем я здесь. — Я много чего знаю, но сегодня стараюсь не портить людям удовольствие. Скажи сам. — Проклятие сотни дыр. Голос Цзинь Цзысюня сорвался на последних словах. В нём была не только злость. Там был страх. Настоящий, животный. Страх человека, который видит собственное тело как предательство. Вэнь Цин чуть сдвинулась в тени. Уинин видела, как её взгляд стал острым. Вэй Усянь слегка склонил голову. — Сочувствую. Мерзкая вещь. — Это ты сделал! — Нет. Ответ прозвучал просто. Без шутки. И именно это, кажется, сбило Цзинь Цзысюня на полвдоха. Он ожидал издевки. Признания. Уклончивости. Не простой отказ. Потом его лицо снова исказилось. — Лжёшь! С верхнего склона несколько заклинателей спустились ниже, перекрывая дорогу. Ещё двое заняли позицию сзади. Не нападали. Пока. Строили картину. Вэй Усянь медленно поднял обе руки. — Смотри. Ни флейты у рта, ни талисмана в пальцах, ни Призрачного Генерала рядом. Даже настроение не то, чтобы проклинать кого-то с утра. Может, поговорим как люди? — Ты не человек, — прошипел кто-то из Цзинь. Вот. Уинин почувствовала, как дорога щёлкнула. Не магией. Смыслом. Вэй Усянь улыбнулся. Очень плохо. — А, ну раз так, разговоры действительно бессмысленны. Надо было начинать с этого, сэкономили бы время. — Вэй Ин, — прозвучал едва слышный голос Лань Ванцзи через талисман. Только для них. Не предупреждение. Опора. Вэй Усянь чуть заметно выдохнул. И не сделал шаг вперёд. Уинин поняла, что это уже победа. Маленькая, почти невидимая. Но победа. Он не пошёл один навстречу удару. Пока. Цзинь Цзысюнь сорвал перчатку с руки. На коже темнели пятна, похожие на мелкие провалы под плотью. Даже с расстояния было видно, как его трясёт. — Сними! Вэй Усянь посмотрел на руку. — Я не накладывал. — Сними! — Я не могу снять то, чего не делал. — Ты думаешь, я поверю?! — Нет, — честно сказал Вэй Усянь. — Но это всё равно правда. Цзинь Цзысюнь взмахнул рукой. Первый талисман вспыхнул на склоне. Не атакующий. Направляющий. Лань Хэ резко поднял руку. — Лань И! Они ударили одновременно: две тонкие линии духовной энергии пересекли невидимый контур до того, как тот успел замкнуться под ногами Вэй Усяня. Воздух дрогнул, как вода под камнем. На грязи вспыхнули скрытые знаки — бледные, почти серые, замаскированные под трещины. — Есть! — выдохнул Лань И. — Они хотели сдвинуть его вправо! Вправо. Туда, где вчера Уинин показала удобное место для удара сверху. Вэй Усянь увидел вспышку и всё понял почти мгновенно. — А это уже невежливо, — сказал он. Склон взорвался движением. Заклинатели Цзинь, поняв, что скрытый контур обнаружен, перестали ждать. Золото и белое мелькнули среди серых деревьев. Вэй Усянь шагнул назад, Чэньцин оказалась в руке, но он не поднёс её к губам. Не поднёс. Уинин видела, как трудно ему было. Не потому что он хотел сразу ударить. А потому что всё вокруг требовало от него привычной роли: стань страшнее, стань быстрее, стань чудовищем первым, чтобы они не успели сделать тебя жертвой. Старый механизм самопожертвования редко выглядел как смирение. Иногда он выглядел как нападение. Вэй Усянь поднял флейту. — Нет, — сказала Уинин через талисман. Он замер на полвдоха. — Они атакуют. — Они ждут, что ты станешь картиной. В этот миг сверху сорвалась первая стрела. Лань Ванцзи появился словно белый разрез в тумане. Бичэнь отбил стрелу прежде, чем та дошла до Вэй Усяня. Металл звякнул так чисто, что весь проход на секунду застыл. — Ханьгуан-цзюнь?! Голос одного из Цзинь сорвался в испуге. Вот теперь картина пошла трещинами. Потому что Ханьгуан-цзюнь не должен был быть здесь. Не должен был видеть. Не должен был стоять рядом с Вэй Усянем так, будто это самое естественное место в мире. Цзинь Цзысюнь побледнел сильнее. — Второй молодой господин Лань, это дело ордена Цзинь! Лань Ванцзи опустил Бичэнь. Не убрал. — Засада на дороге не является праведным делом. Вэй Усянь посмотрел на него сбоку. Очень быстро. Слишком много в этом взгляде было того, чему сейчас нельзя было дать имя. Потом со склона ударили ещё две стрелы. На этот раз не в Вэй Усяня. В Лань Ванцзи. — Лань Чжань! — резко крикнул Вэй Усянь. Он шагнул вперёд. Слишком быстро. Именно так начинается старое. Уинин бросила талисман вниз, не думая о том, сколько ци у неё останется после. Бумага вспыхнула, превращаясь в короткую преграду у Вэй Усяня перед ногами — не чтобы остановить врага. Чтобы заставить его самого споткнуться на полшага. — Не вместо него! — крикнула она. Вэй Усянь резко обернулся. На лице — ярость. Не на неё. На весь мир. — Он— — Видит стрелы лучше тебя! Бичэнь уже отбил обе. Лань Ванцзи даже не отступил. Только бросил на Вэй Усяня короткий взгляд. — Рядом, — сказал он. Одно слово. Вэй Усянь сжал пальцы на Чэньцин так сильно, что побелели костяшки. Но остался. Рядом. Уинин почувствовала, как под рёбрами что-то болезненно отпустило. Потом слева закричал Лань И. Не испуганно. От боли. Уинин повернулась. Один из заклинателей Цзинь, вместо того чтобы двигаться к Вэй Усяню, ударил по их позиции скрытым клинком. Лань И успел закрыть Лань Хэ от удара по плечу, но второй лезвие скользнуло по его боку. Тёмный плащ распахнулся, и на ткани сразу расползлось красное. — Цзинъи! — вырвалось у Лань Хэ. Настоящее имя. Слишком громко. Лань И зажал бок рукой и стиснул зубы. — Я знаю, что момент ужасный, но я тронут. — Молчи. — Теперь точно ты. Лань Хэ не ответил. Его меч вышел из ножен, и впервые за всё время в нём не было мягкости. Удар был быстрый, чистый, ланьский до костей. Не смертельный — обезоруживающий. Но такой точный, что нападавший рухнул на колени с криком, прижимая запястье. Кровь капала с пальцев Лань И на мокрые листья. Уинин бросилась к ним, но Вэнь Цин уже перехватила движение: — Я вижу! Держите склон! В её голосе было железо. Уинин остановилась. Снова эта ловушка. Бежать к раненому. Бросить позицию. Сломать рисунок. Позволить дороге снова сдвинуть всех туда, куда нужно. Она заставила себя остаться. Это было почти физически больно. Внизу Вэнь Цин уже была рядом с Лань И, пальцы быстро легли на рану, игла — в точку возле рёбер. — Неглубоко, — бросила она. — Но двигаться осторожно. — Я всегда осторожен, — выдохнул Лань И. Цзинь Лин через талисман хрипло сказал: — Ложь. — Мо Лин, как приятно, что ты переживаешь. — Я переживаю, что ты не заткнёшься даже истекая кровью. — Это талант. Снизу вдруг раздался стук копыт. Все замерли на долю секунды. Не долго. Но достаточно, чтобы сердце Уинин сжалось. Нижний поворот. Цзинь Цзысюань. — Он идёт, — прошептал Чжэнь. Голос у него впервые дрогнул. — Мо Лин, — сказала Уинин. — Вижу. Его голос был слишком спокойным. Значит, плохо. Цзинь Цзысюань появился на дороге верхом, в золотых одеждах, которые даже дорожная пыль не могла сделать простыми. Он был моложе, чем в рассказах. Живее, чем портреты. С прямой спиной, резким взглядом и лицом человека, который привык входить в конфликт так, будто его имя само по себе должно заставить всех отступить. Цзинь Лин перестал дышать. Уинин это не видела, но знала. Потому что через талисман на миг исчез даже его дыхание. Цзинь Цзысюань натянул поводья. Он увидел не начало. Именно как они боялись. Он увидел середину: людей Цзинь на склоне, Вэй Усяня с Чэньцин в руке, Лань Ванцзи рядом с мечом, раненого юношу в тёмном плаще, Вэнь Цин с кровью на пальцах. Картина всё ещё могла солгать. — Остановите! — крикнул Цзинь Цзысюань. — Все остановитесь! Голос был сильный. Приказной. На мгновение часть заклинателей действительно дрогнула. Но тот, кто пришёл не останавливать конфликт, а довести его до нужной точки, не мог позволить этому сработать. С верхнего склона, из точки, которую вчера они сочли запасной, вспыхнул третий контур. Не под Вэй Усянем. Под конём Цзинь Цзысюаня. Уинин увидела вспышку раньше, чем поняла. — Нет! Конь взвился, ослеплённый резким ударом духовной энергии. Цзинь Цзысюань удержался в седле, но его вынесло вперёд — прямо к центру прохода, между Вэй Усянем и Цзинь Цзысюнем. Туда, где должен был случиться удар. Вэй Усянь рванулся. Лань Ванцзи тоже. Слишком далеко. Цзинь Лин сорвался первым. Он вылетел из укрытия так, будто его несло не тело, а шестнадцать лет пустоты. Чжэнь крикнул ему вслед, но не успел схватить. Мо Лин уже был на дороге, меч в руке, плащ сорван с плеч, волосы растрепались. — Стой! — крикнул он. Цзинь Цзысюань обернулся на незнакомый голос. И в этот миг сверху сорвалась тонкая чёрная стрела. Не обычная. С заклятием на наконечнике. Она шла не в сердце. В горло. Чтобы не было последних слов. Чтобы не было свидетельства. Цзинь Лин увидел. Не подумал. Прыгнул. Он ударил Цзинь Цзысюаня плечом в грудь, сбивая его с линии выстрела. Стрела прошла мимо горла Цзинь Цзысюаня и вонзилась в плечо самого Цзинь Лина. Звук был маленький. Ужасающе маленький. Тело Цзинь Лина дёрнулось, будто его резко потянули назад за невидимую нить. Кровь брызнула на светлую одежду Цзинь Цзысюаня, на мокрую дорогу, на пальцы, которыми он инстинктивно схватил юношу, не дав ему упасть. И тогда Цзинь Лин закричал: — Отец! Слово разорвало дорогу сильнее любого заклинания. Цзинь Цзысюань застыл. Вэй Усянь тоже. Лань Ванцзи на полвдоха остановился посреди движения, и только чудовищная выучка заставила его всё равно отбить следующий удар. Чжэнь побледнел так, будто кровь вытекла из него, а не из Цзинь Лина. Лань Хэ закрыл глаза. Лань И перестал шутить. Цзинь Цзысюань смотрел на юношу в своих руках. На чужое лицо. На знакомые глаза. На кровь, которая тёплой тяжестью стекала по его рукаву. — Что… — начал он. Цзинь Лин схватил его за одежду здоровой рукой. Пальцы впились так отчаянно, что ткань смялась в кулаке. — Не умирай, — выдохнул он. — Не смей. Не смей. Не сейчас. Не снова. Цзинь Цзысюань не понимал. Как он мог понять? Но его руки крепче обхватили раненого мальчишку. Не мальчишку. Сына. Хотя он ещё не знал этого разумом. Тело почему-то уже знало, что отпускать нельзя. — Врач! — крикнул он. Вэнь Цин уже бежала. В этот момент второй контур вспыхнул под её ногами. Уинин поняла слишком поздно. Не для Вэй Усяня. Не для Цзинь Цзысюаня. Для Вэнь Цин. Чтобы Вэнь на дороге Цюнци тоже стала частью картины. — Цин-цзе! — крикнул Вэй Усянь. Вэнь Цин успела отскочить, но не полностью. Линия энергии полоснула по её ноге, разрезав ткань и кожу ниже колена. Она упала на одно колено, но не выпустила иглы. — Не смей! — рявкнула она на Вэй Усяня раньше, чем тот успел броситься к ней. Он застыл. Весь. Старый механизм дёрнулся в нём так сильно, что Уинин увидела это даже с расстояния. Пойти к ней. Закрыть её. Взять всех на себя. Сделать так, чтобы больше никто не падал. И тем самым дать врагам именно ту картину, которую они хотели: Вэй Усянь среди крови, Вэнь Цин у его ног, Цзинь Цзысюань в центре, Цзиньские заклинатели кричат, флейта поднимается. — Вэй Усянь! — крикнула Уинин. Он не повернулся. Тогда она сорвалась со склона. Не потому что это было разумно. Потому что иногда удержать человека от ошибки можно только встав между ним и привычным падением. Лань Хэ крикнул её имя. Она услышала. Не остановилась. Спуск был скользким. Камни ушли из-под ног почти сразу. Она не упала только потому, что вцепилась в сухой корень, ладонь тут же рассекло до крови. Боль отрезвила. Хорошо. Боль всегда честнее страха. Внизу Вэй Усянь уже поднимал Чэньцин к губам. — Нет! — Уинин почти врезалась в него плечом. Он обернулся, глаза тёмные, злые, почти чужие. — Отойди. — Нет. — Они ранили Цин-цзе. — Она жива. — Они ранили А-Лина! — Он жив. — Пока! И вот тут в его голосе сорвалось всё. Не Старейшина Илин. Не страшный тёмный заклинатель. Двадцатиоднолетний Вэй Ин, которому снова показали, что все, кого он любит, падают вокруг него, и единственный способ остановить это — стать страшнее всех. Уинин схватила его за запястье. Это было глупо. Он был сильнее. Опаснее. В нём сейчас было слишком много тьмы, и её слабая ци дрогнула от одного прикосновения к этой буре. Но она держала. — Если ты сейчас сделаешь это, — сказала она, — они победят. — Отойди. — Нет. — Я сказал— — А мой брат тоже сказал. Слова вырвались. Не полностью. Не история. Только обломок. Но такой острый, что она сама почувствовала кровь во рту. Вэй Усянь застыл. Уинин смотрела ему прямо в глаза. — Он тоже решил за меня. Что он умрёт, а я буду жить. Очень благородно. Очень красиво. Очень правильно для всех, кроме той, кто осталась. Её голос дрогнул. Она ненавидела это. Но не отпустила. — Не делайте из них тех, кто останется. Чэньцин замерла у губ Вэй Усяня. Он смотрел на неё так, будто впервые увидел не странную девятнадцатилетнюю девушку из будущего, а человека, который знает цену «я сам» не хуже него. Позади вскрикнул Чжэнь. Это вернуло их обоих. Цзинь Цзысюань, всё ещё удерживая Цзинь Лина, пытался оттащить его с линии атаки, но один из заклинателей Цзинь уже поднимал меч. Не на Вэй Усяня. На раненого юношу в руках Цзинь Цзысюаня. Чтобы убрать ошибку. Чтобы свидетель не спасся со свидетелем. Лань Ванцзи не успевал. Лань Хэ был слишком далеко. Вэй Усянь резко повернул Чэньцин — но не к губам. Он ударил концом флейты по воздуху, активируя талисман, спрятанный заранее на камне у дороги. Не тёмная энергия. Преграда. Грубая, почти некрасивая, но вовремя. Меч ударил в неё и соскользнул, оставив в воздухе светящуюся трещину. Вэй Усянь выдохнул так, будто его ударили. Он не сорвался. Не стал картиной. Пока. Уинин отпустила его запястье. Пальцы дрожали так сильно, что она спрятала их в рукав. — Хорошо, — сказал Вэй Усянь хрипло. — Не один. — Не один, — повторила она. А потом дорога окончательно сорвалась в бой. Лань Ванцзи спустился с верхнего склона, как удар молнии в человеческом виде. Бичэнь прошёл по линии нападавших — не убивая, но ломая строй. Там, где он проходил, мечи вылетали из рук, духовная энергия рассыпалась, люди отступали, потому что тело раньше разума понимало: дальше нельзя. Лань Хэ и Лань И удерживали левый склон. Лань И, с бледным лицом и кровью на боку, всё ещё двигался. Неровно, но двигался. Лань Хэ прикрывал его так, будто собственное тело было частью его меча. — Я сказал осторожно! — крикнул он, отбивая удар от раненого бока Лань И. — Я осторожно истекаю кровью! — огрызнулся тот. — Потом будешь шутить. — Если потом, то точно буду! Чжэнь добрался до Цзинь Цзысюаня и Цзинь Лина первым. Он не полез вперёд с криком. Не попытался стать героем. Просто встал сбоку и поднял защитный талисман ровно в тот момент, когда новая стрела ударила в них с нижнего склона. Талисман треснул. Стрела отскочила. Чжэнь вскрикнул: отдача рассекла ему ладонь, но он удержал контур ещё на вдох. — Уводите его! — крикнул он Цзинь Цзысюаню. — Кто вы?! — резко спросил тот. Чжэнь, несмотря на кровь, умудрился улыбнуться. — Сейчас? Люди, благодаря которым вы ещё можете задавать вопросы! Цзинь Цзысюань, к его чести, не стал спорить. Он подхватил Цзинь Лина крепче и отступил за камень. Но Цзинь Лин, несмотря на стрелу в плече, всё ещё держался за его одежду так, будто смерть могла вытащить Цзинь Цзысюаня у него из рук, если хватка ослабнет. — Отпусти, — сказал Цзинь Цзысюань, пытаясь осмотреть рану. — Нет. Голос Цзинь Лина был маленький. Совсем не тот голос, которым он ругался. — Ты ранен. — Не уходи. Цзинь Цзысюань застыл. — Я не ухожу. Цзинь Лин дрожал. Уже не от боли. Или не только от неё. — Все так говорят. Цзинь Цзысюань смотрел на него, ничего не понимая, и всё равно почему-то выглядел так, будто эти слова ударили ему в грудь. — Я здесь, — сказал он. Неловко. Слишком резко для утешения. Но честно. — Слышишь? Я здесь. Цзинь Лин уткнулся лбом ему в грудь. И сломался. Не красиво. Не тихо. Не как будущий глава ордена Цзинь. Как шестнадцатилетний мальчик, который всю жизнь стоял перед табличками предков, портретами, чужими рассказами и слишком поздними сожалениями, а теперь впервые держал живого отца руками и не знал, как не рассыпаться. Он зарыдал. Захлёбываясь. Срывая дыхание. Пытаясь одновременно удержать Цзинь Цзысюаня и спрятаться в нём. Кровь из плеча пропитывала его плащ, но он, кажется, даже не чувствовал. — Не умирай, — бормотал он. — Пожалуйста, не умирай. Я не помню тебя. Я вообще тебя не помню. Это нечестно. Это так нечестно. Я ненавидел всех, я ненавидел его, я ненавидел себя, я… пожалуйста… Цзинь Цзысюань побледнел. Теперь он, кажется, начал понимать. Не всё. Но достаточно, чтобы лицо изменилось. — Ты… Цзинь Лин только сильнее вцепился в него. — Не спрашивай. Не сейчас. Просто не умирай. Цзинь Цзысюань очень медленно поднял руку. Неловко. Как человек, который никогда не держал на руках своего взрослого сына, потому что в его времени сын ещё не должен был уметь говорить. Потом всё-таки прижал ладонь к затылку Цзинь Лина. — Я не умру, — сказал он. Слишком уверенно. Слишком по-цзиньски. Но голос дрогнул. — Слышишь? Не умру. Чжэнь отвернулся на секунду. Всего на секунду. Потом снова поднял талисман, потому что бой ещё не закончился. Вэнь Цин добралась до них через хаос, прихрамывая, с кровью на ноге и лицом, обещающим смерть любому, кто помешает ей лечить. — Рану показать, — приказала она. Цзинь Цзысюань резко поднял голову. — Вы Вэнь. — А ты хочешь, чтобы он умер от яда на стреле, пока ты делаешь политические выводы? Цзинь Цзысюань замолчал. Очень быстро. — Вот и держи его ровно, — сказала Вэнь Цин. Она разрезала ткань у плеча Цзинь Лина без колебаний. Стрела сидела глубоко, но прошла не через кость. Крови было много. Слишком много для того, кто и так был на грани. Цзинь Лин попытался отстраниться. — Нет… — Если дёрнешься, я привяжу тебя к твоему отцу, — холодно сказала Вэнь Цин. Цзинь Лин замер. Цзинь Цзысюань тоже. Чжэнь очень тихо сказал: — Эффективно. Вэнь Цин выдернула стрелу. Цзинь Лин закричал в грудь Цзинь Цзысюаня. Тот побледнел ещё сильнее, но удержал. Одной рукой прижал его, второй сжал ткань у раны так, как велела Вэнь Цин. — Хорошо, — сказала она. — Не бесполезен. Цзинь Цзысюань, кажется, впервые в жизни не нашёлся, что ответить на оскорбление. Тем временем в центре дороги Вэй Усянь и Лань Ванцзи двигались вместе. Не идеально. Не как в будущем, где их движения уже знали друг друга лучше слов. Но уже страшно близко к этому. Лань Ванцзи закрывал удары, которые должны были заставить Вэй Усяня защищаться тёмной энергией. Вэй Усянь ломал направляющие контуры, которые пытались сдвинуть Лань Ванцзи с позиции. Несколько раз они чуть не мешали друг другу — слишком привыкшие действовать в одиночку, слишком плохо умеющие ещё принимать помощь как естественное. Но каждый раз исправлялись. Рядом. Не вместо. Уинин держала правую линию с трудом. Её ладонь горела от пореза. Голова уже начинала пустеть, как вчера перед падением, но она не могла остановиться. Каждый раз, когда очередной скрытый знак вспыхивал под грязью, она бросала малый размыкающий талисман, не давая дороге замкнуться в нужный рисунок. Один талисман. Второй. Третий. Слишком много. Лань Хэ заметил. Разумеется. — Уинин, достаточно! — Ещё один контур! — Я вижу! Он бросил свой талисман раньше неё. Линия света разрезала знак, и тот погас. Уинин пошатнулась. Сычжуй — нет, Лань Хэ — оказался рядом почти сразу, хотя ещё секунду назад был на склоне. — Я держу, — сказал он. — Твой склон… — Лань И держит. Сверху донеслось возмущённое: — Раненый, но полезный! Лань Хэ не улыбнулся. Он смотрел на Уинин слишком серьёзно. — Не делай это одна. Она почти засмеялась. Почти. — Вот теперь ты звучишь как я. — Тогда тебе должно быть понятно, что спорить бессмысленно. Она хотела ответить. Не успела. Цзинь Цзысюнь, загнанный, испуганный, уже не управляющий ситуацией, рванулся к Вэй Усяню с мечом. — Это ты! Всё равно ты! Вэй Усянь отбил удар флейтой, но не ранил его. — Ты правда не видишь, что тебя используют?! — Замолчи! — Проклятие не моё! — Лжец! Вэнь Цин, не отрывая рук от раны Цзинь Лина, резко крикнула: — На его проклятии след золота! Все услышали. Даже те, кто не должен был. Цзинь Цзысюнь застыл. — Что? Вэнь Цин подняла окровавленные пальцы, в которых держала маленький обрывок чёрной нити с едва заметным золотистым отблеском — вытащенный из наконечника стрелы, из того же плетения, что питало контур. — Не тёмное проклятие Вэй Усяня. Не его почерк. Кто-то использовал вещь, которая была близко к тебе, твоей крови или твоему телу. И этот кто-то имел доступ к цзиньским печатям. Цзинь Цзысюнь побледнел так, что стал почти серым. — Нет… Вэй Усянь увидел момент. — Молодой господин Цзинь, — сказал он уже без насмешки. — Подумай. Кто сказал тебе, что это я? Цзинь Цзысюнь отступил на шаг. Слишком поздно понял. И именно тогда стрела с верхнего склона ударила ему в спину. Не смертельно. Но жестоко. Чтобы заткнуть. Он вскрикнул и упал на колени. Кровь сразу пошла по жёлтой ткани. Вэй Усянь рванулся к нему — не как враг, как человек, увидевший, что перед ним убирают ещё одну фигуру, которая вдруг стала неудобной. Лань Ванцзи закрыл его от следующей стрелы. Вместе. На этот раз Вэй Усянь не пытался оттолкнуть его. — Жив? — резко спросил он у Цзинь Цзысюня. Тот кашлянул кровью. — Почему… ты… — Потому что, вопреки популярному мнению, я не убиваю всех, кто мне неприятен. — Вэй Ин, — сказал Лань Ванцзи. Сверху. Последний скрытый стрелок пытался уйти. Лань И, бледный и злой, бросил талисман, но из-за раны движение вышло слишком широким. Талисман задел ветку и вспыхнул раньше времени. — Проклятье! Чжэнь сорвался с нижней позиции, перерезая стрелку путь. Тот ударил его в лицо рукоятью меча. Кровь брызнула из рассечённой губы, но Чжэнь не отступил. Вцепился в рукав, удержал на долю секунды. Этого хватило Лань Ванцзи. Бичэнь ударил по земле перед беглецом, и тот рухнул, прижатый духовной силой к грязи. Бой закончился не сразу. Он распался. Как треснувшая чаша, которая ещё несколько ударов сердца дрожит после падения. Кто-то из Цзинь бросил меч. Кто-то отступил. Двое лежали ранеными. Цзинь Цзысюнь хрипел на коленях, зажимая спину. Вэй Усянь стоял рядом с ним, тяжело дыша, с кровью на щеке — не своей, кажется. Лань Ванцзи был у его плеча. Бичэнь всё ещё в руке. Вэнь Цин перевязывала Цзинь Лина, ругаясь сквозь зубы так тихо, что слова не разобрать, но смысл был убийственный. Цзинь Цзысюань держал сына — ещё не названного, ещё невозможного, но уже сына — так, будто кто-то попробует отнять его, если он ослабит руки. Цзинь Лин всё ещё плакал. Тише теперь. Хуже. Он почти не издавал звуков, только дрожал и цеплялся. На лице у него была грязь, кровь, слёзы, и без красной точки он выглядел совсем ребёнком. Цзинь Цзысюань гладил его по волосам неловко, почти растерянно. — Тише, — говорил он. — Тише. Ты жив. Я жив. Слышишь? — Не уходи, — бормотал Цзинь Лин. — Не уйду. — Ты обещал. — Обещал. — Ты не имеешь права. Цзинь Цзысюань закрыл глаза. — Хорошо. Вэнь Цин резко затянула повязку. Цзинь Лин всхлипнул. Цзинь Цзысюань тут же наклонился: — Осторожнее! Вэнь Цин подняла на него взгляд. — Хочешь сам? — Нет. — Тогда держи и молчи. Цзинь Цзысюань замолчал. Вэй Усянь, несмотря на всё, слабо выдохнул: — Цин-цзе, ты только что заставила замолчать павлина. Исторический день. Цзинь Цзысюань резко поднял голову. — Что ты сказал? Цзинь Лин, всё ещё уткнувшийся в его грудь, сквозь слёзы вдруг издал странный, надломленный смешок. — Павлин. Цзинь Цзысюань посмотрел вниз. И почему-то не возмутился. Совсем. Только осторожно прижал его крепче. Вэй Усянь увидел это. Лицо у него дрогнуло. Лань Ванцзи оказался рядом прежде, чем эта дрожь успела стать чем-то опасным. Не касаясь. Просто рядом. — Вэй Ин. Вэй Усянь тихо сказал: — Он жив. — Мгм. — А-Лин жив. — Мгм. — Цин-цзе ранена. — Жива. — Цзинъи ранен. С верхнего склона тут же донеслось: — Лань И! Вэй Усянь, несмотря на кровь и ужас, почти улыбнулся. — Лань И ранен. — Жив, — сказал Лань Ванцзи. Вэй Усянь закрыл глаза. — Все живы? Уинин, опираясь о плечо Лань Хэ, осмотрела дорогу. Лань И сидел у дерева, зажимая бок, но уже спорил с Чжэнем о том, кому хуже выглядит рана. Вэнь Цин ругалась. Цзинь Лин плакал. Цзинь Цзысюань держал его. Цзинь Цзысюнь был ранен, но дышал. Нападавшие обезоружены. Один связан. Один прижат к земле. Кровь была везде. На грязи. На руках. На золоте. На белой ткани. На чёрной флейте. На повязках, которые Вэнь Цин уже расходовала без счёта. Но живые оставались живыми. Пока. — Все, кто должен был умереть, живы, — сказала Уинин. Голос у неё сел. Вэй Усянь открыл глаза. Посмотрел на дорогу. На Цзинь Цзысюаня. На Цзинь Лина. На Цзинь Цзысюня, которого тоже попытались убрать, когда он начал понимать. На пойманного стрелка. И тихо, почти беззвучно рассмеялся. Не весело. Страшно. — Ну что ж, — сказал он. — Кажется, дорога сегодня действительно сказала правду. Цзинь Цзысюань поднял голову. Теперь он смотрел не на Вэй Усяня как на обвиняемого. А как на человека, который только что не убил его, когда мог. Как на человека, рядом с которым стоял Ханьгуан-цзюнь. Как на человека, которого пытались сделать центром чужой лжи. — Я видел, — сказал он. Все замолчали. Даже Цзинь Лин чуть затих у него на груди. Цзинь Цзысюань говорил медленно, будто каждое слово ставил на место, откуда его потом уже нельзя будет сдвинуть. — Я мог бы поверить, что это была ловушка не против Вэй Усяня. Мог бы. Если бы не приехал сам. Если бы не видел, как меня вытолкнули в центр. Если бы не был жив только потому, что этот… — он опустил взгляд на Цзинь Лина, и голос сорвался почти незаметно, — этот юноша закрыл меня собой. Если бы не видел, как Вэнь Цин лечит его вместо того, чтобы бежать. Если бы Ханьгуан-цзюнь не стоял здесь. Лань Ванцзи молча кивнул. Цзинь Цзысюань посмотрел на связанных заклинателей Цзинь. — Это была ловушка. И не Вэй Усянь её поставил. Цзинь Цзысюнь издал хриплый звук. То ли смех. То ли всхлип. — Меня… тоже… Вэй Усянь опустился рядом с ним на корточки. — Да, молодой господин Цзинь. Тебя тоже. Цзинь Цзысюнь закрыл глаза. На его лице была такая сломанная растерянность, что даже злость на него стала неудобной. Не исчезла. Но стала сложнее. Уинин смотрела на него и думала: вот что делает ловушка. Она не обязательно выбирает невинных. Иногда она берёт жестоких, глупых, гордых, удобных — и всё равно использует их так, чтобы настоящие руки остались чистыми. Лань Хэ рядом тихо сказал: — Ты бледная. — Потом. — Нет. Она повернула голову. Он смотрел на неё без лобной ленты, с грязью на щеке и чужой кровью на рукаве. И всё равно так спокойно, что спорить было почти оскорбительно. — Ты тоже начинаешь? — спросила она. — Я не начинал. Я продолжаю. Сверху Лань И слабо поднял руку. — Они опять говорят как женатые. Цзинь Лин, всё ещё рыдая у Цзинь Цзысюаня на груди, каким-то чудом нашёл силы хрипло сказать: — Заткнись. Лань И удовлетворённо опустил руку. — Живой. Раз ругается, живой. Вэнь Цин не поднимая головы сказала: — Все живые сейчас замолчат и дадут мне закончить перевязки. И они замолчали. Почти все. Потому что Цзинь Лин всё ещё плакал. А Цзинь Цзысюань всё ещё держал его, не понимая полностью, но уже не отпуская. Дорога Цюнци была в крови. Но не в той, которую ей назначили. И, может быть, именно поэтому серый утренний свет над склонами впервые за эти два дня показался не добрым — нет, до доброго было далеко, — но честным. Он освещал всё. Раны. Ошибки. Кровь на золоте. Живого отца, держащего сына, который ещё не должен был существовать. Вэй Усяня, который не пошёл один. Лань Ванцзи, который не стал щитом вместо него, а остался рядом. Вэнь Цин, которая лечила тех, кто должен был ненавидеть её имя. Вэнь Нина, которого не было здесь как оружия. И дорогу, которая попыталась солгать. Но на этот раз слишком многие смотрели.