Magic Wand and Travel

8 декабря

The Pretty Reckless - Follow Me Down

Удивительно, как много в магических учебных заведениях помещений, которые не имеют никакого практического применения, кроме как служить укромными местами для перегретых гормонами старшекурсников. Будто архитекторы этих замков и школ закладывали это назначение сразу — на уровне чертежей. Не «кладовая для инвентаря» и не «техническое помещение», а аккуратная, незаметная дверца в стене, за которой всегда найдется пыль, стопка чего-нибудь ненужного и ровно столько пространства, чтобы два человека успели принять пару идиотских решений. Нет, серьезно. Зачем вообще в школе столько подсобок с метлами? Если учесть, что уборка выполняется с помощью магии домовиков или пакваджи? Аманда просекла эту особенность еще в Хогвартсе. Потому что каждый раз, когда ее желания брали верх над здравым смыслом, под боком всегда оказывалась дверная ручка, которая легко поддавалась напору двух разгоряченных подростков. А дальше — только неправильные версии. Еще одна удивительная вещь — помимо самого факта существования всех этих каморок — это то, как Лонгботтом перестала винить себя каждый раз, когда оказывалась в одной из них с чужим парнем. Если быть точнее — с парнем Дакоты Моне. Еще точнее — с Атласом Чапманом. Воздух был густым, пахнущим старым деревом и едва уловимым озоном — побочным эффектом их стихийного желания. Аманда судорожно выдохнула, чувствуя, как стены, которые еще минуту назад казались тесными, теперь едва удерживают ее от того, чтобы просто не стечь на пол. Колени подкашивались. В голове все еще пульсировал тот самый ослепительный белый шум, который вытеснил и мысли о Дакоте, и крошечную тень вины, и вообще все, что находилось за пределами этой пыльной комнаты. Атлас медленно поднял голову, и Аманда почувствовала, как по бедру скользнул прохладный воздух там, где только что было его обжигающее дыхание. — Это было… — он запнулся, вытирая губы тыльной стороной ладони, и этот жест, такой будничный и одновременно интимный, заставил ее сердце пропустить удар. — Нарушением как минимум пяти школьных правил, — хрипло закончила за него Аманда. Она прижалась затылком к холодной каменной кладке, пытаясь унять дрожь в пальцах. Атлас выпрямился, оказываясь в опасной близости. В полумраке его глаза казались почти черными, и в них не было ни капли того раскаяния, которое она и сама потеряла ровно в тот момент, когда его язык оказался под тканью ее трусиков. Если бы Аманда хоть во что-то верила — в одного из маггловских богов, в их святые книги, в их привычку раскладывать мир на «хорошо/плохо» — она бы сейчас уже не гадала, что ее ждет дальше. Она бы знала. Геенна. Тартар. Хельхейм. Джаханнам. Ад, в конце концов — как ни назови, смысл один: место, куда отправляют за слабость, за глупость, за то самое «ну я же не собиралась». Ирония была в том, что никакого огня и демонов тут не требовалось. Ее персональный ад выглядел куда прозаичнее: тесная каморка, запертая дверь, запах чужого парфюма, который потом не выветривался из волос, и чужие руки — слишком уверенные, слишком знакомые, слишком неуместные. Но черт подери… То, что он вытворял языком, низводило любые ее моральные конструкции до состояния атомов. — Я не против нарушать их и дальше, — прошептал Атлас, сокращая те немногие сантиметры, что их разделяли, — если каждый твой оргазм… выглядит вот так. Он сказал это так буднично, будто обсуждал погоду, — и от этого у нее внутри все перевернулось сильнее. Его ладонь легла на стену рядом с ее головой, перекрывая единственный выход из происходящего, и Аманда ненавидела себя за то, как быстро ее тело откликалось на такие фразы. Она посмотрела на него: взъерошенный, раскрасневшийся, с этим самодовольством на губах, которое должно было бы бесить, — и красивый до неприличия. Чертовски неправильный. Такой, про которого потом говорят «ну конечно, чем ты думала». И если Дакота Моне была идеальной — ослепительной, официальной, той, кого можно показать миру, — то Аманда в этот момент чувствовала себя частью этой каморки: скрытой, запретной, временной. Но хуже всего — настоящей. Не потому что она была лучше. А потому что здесь не требовалось улыбаться, держать спину ровно и изображать «мы идеальная пара». Здесь было только дыхание, кожа, стук крови в ушах и ощущение, что она снова позволяет ему делать из себя секрет. Чапман наклонился к ней ближе и поцеловал. Она ощутила свой вкус у него на губах — теплый и солоноватый. Тело, которое только что тонуло в приятной неге, будто снова прошибло новой волной: резкой, горячей, электрической. Ее рука сама потянулась к воротнику его рубашки, сминая дорогую ткань. Она понимала, что это ошибка. Из тех, что потом вспоминаешь ночью и хочется вырвать страницу из собственной жизни. Она знала: если эта маленькая блажь всплывет — последствия ей точно не понравятся. Но, к счастью, она была еще слишком молода и безрассудна, чтобы по-настоящему таких ошибок бояться. Выходили они всегда по очереди — по устоявшейся традиции. Сначала — Атлас. С таким выражением лица, будто за его спиной была не пыльная каморка со старой мебелью, а переговорная, где он только что отдал решающий голос в каком-нибудь очень серьезном вопросе. Аманда выходила минут через пять. Эти пять минут обычно уходили на то, чтобы в голове успели промелькнуть все ее неправильные решения в жизни — начиная примерно с момента, когда она в принципе научилась принимать решения. Она осторожно приоткрывала дверь, сканировала коридор и почти бегом исчезала с места преступления. В большинстве случаев ее никто не видел. Коридоры жили своей жизнью: кто-то спешил на занятия, кто-то плелся с тренировок, кто-то вообще существовал только в теории. Аманда обычно успевала раствориться между лестницами и поворотами — как будто ее и правда не было. Она выскользнула из двери, как всегда: сначала приоткрыла, выглянула в щель, убедилась, что коридор пустой, и только потом вышла. Лицо — нейтральное. Походка — от бедра, с уклоном в «я просто шла». Сердце — абсолютно не в курсе того, на что способен Атлас Чапман. И вот именно в этот момент удача решила, что пора закругляться. В нише у окна, на широком каменном подоконнике, сидела Лили Поттер — ее лучшая подруга. Очень понимающая. Очень поддерживающая. Очень терпеливая. Ровно до той минуты, пока понимание и поддержка не начинали касаться вещей, которые Лили принципиально не понимает, не поддерживает — и вообще считает личным поводом для осуждения. Поттер выглядела… безмятежно. Даже красиво. Одна нога согнута, вторая свисает, пальцы лениво крутят прядь волос. И смотрела она не куда-то в окно, а в коридор — точно в то место, откуда Аманда только что появилась. Аманда замерла на секунду — ровно настолько, чтобы мозг успел предложить два гениальных плана: уйти обратно в каморку и пройти мимо. Блондинка сделала шаг в сторону, как будто у нее тут внезапно появилось важное дело — потрогать стену. Потом еще один. Потом остановилась опять: слишком подозрительно. Лонгботтом машинально пригладила волосы. Сразу вспомнила, что это плохая идея — потому что волосы как раз и были главной уликой. Руки отдернулись. Она поправила воротник. Потом подумала, что и это могло быть уликой — и тут же резко перестала трогать вообще все. Она попыталась мыслить логически: она просто вышла из двери. Она имело право выходить из дверей. Люди иногда выходят из дверей. В этом нет состава преступления. Лили посмотрела на Аманду в упор. Но что-то в этом взгляде было не так. В нем не было обвинения, шока, привычного «Лонгботтом, ты издеваешься?». Просто посмотрела. Аманда почувствовала, как у нее начинает дергаться глаз и подошла ближе к подруге. — Привет, — сказала Лили. Лонгботтом сделала шаг. Потом еще один. И каждый шаг ощущался, как марш к эшафоту. — Привет… — выдавила она и тут же, на автомате, слишком быстро добавила: — А ты чего тут? Лили пожала плечом. — Сижу. Аманда моргнула. Потом нервно сглотнула. — Ты… давно сидишь? Лили чуть прищурилась, будто пыталась понять, это вопрос или признание. — Какую версию ты хочешь? — уточнила она. Аманда громко выдохнула. — Лили, только не это. Пожалуйста. Не делай лицо «я все знаю», если ты реально все знаешь. Поттер даже не улыбнулась — у нее просто дернулся уголок губ, как у человека, которому смешно, но он достаточно воспитанный для того, чтобы рассмеяться вслух. — А какое лицо я должна делать? — спросила она. — Ну… — Аманда махнула рукой, начиная подбирать слова, — Твое обычное. Где ты меня стыдишь. Где ты говоришь: «Аманда, ты не можешь так». Где ты напоминаешь, что у людей есть последствия, мораль, карма и вот это все. Лили подняла бровь и наклонила голову. — Я не верю в карму. — Не издевайся! — Аманда подошла ближе и почти умоляюще добавила: — Скажи хоть что-нибудь. Отчитай меня. Осуди. Скажи «фу». Мне так проще, понятно? — Я… — рыжая замялась. — Кажется, тебя не осуждаю. Аманда округлила глаза и подалась вперед, как на дуэли, только вместо палочки — паника. — Это с чего бы? — Не знаю, — Лили пожала плечами и добавила с ленивой, почти невинной ноткой: — Может, настроение не то. Может, у меня выходной. У Аманды внутри что-то неприятно екнуло. Она не могла отделаться от ощущения, что Поттер просто играет с ней. Не ругает — значит, настолько разочаровалась, что даже не собирается тратить на нее время. От этой мысли стало настолько неприятно, что она решила сыграть на опережение — и первой вывалила на нее оправдания: — Я и сама все понимаю, окей? Это неправильно. Нечестно. Низко, — Аманда размахивала руками у лица Лили так, будто жестами можно скрыть свои подступающие слезы. — И я разберусь с этим. Просто… — Просто у тебя появились чувства, — спокойно сказала Поттер, и это прозвучало как удар под дых. — Да, — выдохнула Аманда и уставилась на свои ботинки. Лили отвернулась к окну. На стекле дрожал бледный свет, в деревянной раме застряла тонкая полоска холода. Она спросила так тихо, будто обращалась не к Лонгботтом, а к этому серому отражению: — И что с этим делать? Что вообще с этим делают? Аманда посмотрела на ее профиль — слишком неподвижный, слишком собранный для Лили — и впервые за весь разговор не нашла, что сказать. Кажется, Поттер действительно не собиралась читать нотации. Она как будто сама искала ответ. И это тревожило подругу сильнее, чем если бы она снова пустилась в морализаторство. — Не знаю, — призналась Лонгботтом и села рядом на каменный подоконник. — Правильнее всего будет просто прекратить. Но эта надежда на что-то… она меня убивает. — Он хотя бы хорошо к тебе относится? — Лили оторвалась от пейзажа за окном и перевела взгляд на подругу. — Я тебя не узнаю, — Аманда попыталась улыбнуться и легонько толкнула ее плечом, как делала всегда, когда хотела вернуть Поттер на привычную орбиту. Но Лили не отреагировала на жест. Не закатила глаза. Не укусила в ответ. Она просто подалась этому толчку и на секунду привалилась плечом к стене, как тряпичная кукла, которую поставили и забыли. Аманда замерла. — Лили? — голос уже накалился от настоящего испуга. Поттер моргнула, будто очнулась, и резко собралась: сдвинулась глубже на подоконнике, подтянула ноги, скрестила их, выпрямила спину. На лице возникла улыбка, но такая странная, что у Аманды не получалось засунуть ее в стандартную классификацию. Это не было веселье. Не была вежливость. Не было добродушие. И даже не сарказм. Это было что-то вроде попытки надеть на себя нормальную Лили прямо на ходу. Она уставилась на Лонгботтом так, будто хотела извергнуть из себя нечто что-то очень важное, но на полпути передумывала. Рот явно пытался выдать правду, но внутри маленькая копия Лили Поттер, которая обычно не влезает, когда из него хочет вырваться что-то несуразное, полностью взяла контроль и сейчас изо всех сил давила на тормоз. Это было видно по тому, как метался взгляд, не находя точки опоры, как губы то размыкались, то слипались обратно, будто слова обжигали еще до того, как успевали стать каким-то признанием. — Здесь все сложнее, да? — в итоге родилось у нее. Аманда разочарованно хмыкнула. Раньше Лили сказала бы прямо, что ее тревожит. Это было бы громко, эмоционально, обязательно по ролям и с отыгрышем — подруга узнала бы в подробностях, кто конкретно ее раздражает, что именно он сказал и как глупо при этом выглядел. Обязательно глупо. Иначе и быть не могло. А сейчас… вот так. Лонгботтом подумала, что, наверное, именно так и выглядит дружба, когда люди взрослеют. Постепенно ты перестаешь приносить другому человеку каждую свежую эмоцию, еще теплую, еще липкую, еще на пике. Часть перевариваешь сам, часть просто забывается к вечеру, а часть — откладывается до того момента, когда ты сможешь говорить об этом без дрожи в голосе. Она и сама начала так делать с Лили, когда попала на Буревестник. Иногда просто не хочется слушать ничьих мнений, вздохов или даже самых правильных, самых заботливых слов. Хочется оставить что-то только себе — не потому что ты не доверяешь, а потому что сам пока не знаешь, как жить во всем этом. Раньше они знали друг о друге все, а теперь — только то, что каждая позволяет знать другой. И этот переход ощущался болезненно. Почти как предательство. Головой Аманда понимала, что это нормально — не рассказывать все. Даже если вы лучшие подруги. Даже если вы вместе столько лет. Но внутри что-то все равно рухнуло — громко, с таким звоном, будто от них отвалился последний кусок детства и полетел вниз, чтобы там разбиться вдребезги. Аманда часто слышала эту мысль — что в сухом остатке все люди одиноки. Ей всегда казалось, что это говорят те, кому просто не повезло с окружением. Или те, кто любит драматизировать, когда скучно. Потому что у нее всегда были друзья. Всегда была Лили — как факт, как опора, как несущая конструкция всей ее жизни. А теперь она начала понимать, о чем те люди говорили. — Да, намного, — наконец ответила Лонгботтом. Пару лет назад этот разговор звучал бы иначе. Даже без подробностей — каждая все равно знала бы, что имеет в виду другая. Им не нужно было расшифровывать, уточнять, допрашивать. Тогда «сложно» было паролем: произнесла — и тебя сразу поняли. А сейчас «сложно» стало просто словом. Пустой оболочкой, за которой могло быть что угодно. И все равно оно звенело знакомо — потому что в этом слове была не информация, а состояние. И его Аманда узнавала слишком хорошо.

***

We Don't Care - Audio Bullys

Зимой курить хочется больше, чем летом. Особенно приятно, когда легкие щекочет ментоловая свежесть вперемешку с морозным воздухом: и непонятно — ты делаешь вдох или он тебя. Летом сигаретный дым липнет к коже, висит вокруг противной завесой, дышать в этом почти невозможно — но, конечно, курильщиков это никогда не останавливало. Люди и на экваторе любят побаловаться сигареткой — в странах вечного лета, где воздух сам по себе как баня. Туманный Альбион, откуда родом большинство хогвартских студентов, хотя бы держал марку и летом: хмурился, моросил, делал вид, что солнце — это больше социальный конструкт. Скорпиуса это устраивало. Он вообще не любил солнце — сразу по нескольким причинам. Во-первых, он, кажется, был совой, если эту классификацию вообще стоит воспринимать всерьез. Во-вторых, Малфои отличались не только платиновыми волосами, но и почти белой кожей, которая моментально сгорала. И в-третьих, вечер и ночь были единственным временем, когда находиться в школьных замках становилось сносно. Меньше людей. Меньше шума. Младшекурсники не горланят во всю глотку при каждом подвернувшимся случае, не носятся, как будто коридоры — их личный стадион. Свет — только факелы и тусклые магические светильники. Мрачно, романтично, уединенно. Он, наверное, даже не был бы против вечерних школьных занятий. С другой стороны — оставалось бы меньше времени на собственную жизнь, которая в последнее время состояла из одних лишь глупостей и неверных решений. Может, оно все-таки было бы и к лучшему: лучше сидеть на уроках до ночи, чем заниматься… вот этим всем. Сейчас, к примеру, он докуривал вторую сигарету подряд и репетировал в голове разговор. Скорпиус Малфой — широко признанный магистр импровизации, трубадур пассивной агрессии, человек, который мог на ходу придумать три способа унизить собеседника и один — себя. Репетировал. Раньше он от такого не страдал. Нет, конечно, у всякого хорошего оратора в голове есть маломальский план выступления перед выходом на широкую публику — чтобы не забыть, где усмехнуться, где надавить, где поставить точку. Но это был не тот случай. Это был разговор, в котором импровизация почему-то начинала напоминать минное поле: шаг вправо — взрыв, шаг влево — тоже взрыв, да и на месте стоять тоже не безопасно. Все беды от женщин — в этом даже сомневаться в последнее время не приходилось. Сколько в мифах и истории красноречивых примеров, после появления которых, все идет под откос — изгнание, война, революция. А человечество так и не додумалось их отселить куда-нибудь. Короткий зимний световой день был у Малфоя одной из любимых вещей — где-то рядом с квиддичем, сигаретами, картошкой фри… да и много чем еще, если честно. Темнело уже к последнему уроку, и на ужин все плелись в сумерках — сонные, притихшие, без лишнего энтузиазма. Поэтому Скорпиус стоял во внутреннем дворе и выпускал густой дым в ночное небо, хотя на часах было не больше восьми вечера. Кроме него на улице никого не было или их не было видно в темноте — что тоже неплохо. Он уничтожил окурок Импедементой и пошел в замок. В голове все еще перекатывались мысли о предстоящем разговоре, как мусор на ветру: цеплялись, шуршали и пахли чем-то подгнившим. Скорее всего, им самим. Еще днем он подложил записку с временем и местом. И был уверен, что она придет. Даже не смотря на то, что все еще злится. При всех слабых сторонах, Малфои обладали особым обаянием, которым Скорпиус не забывал пользоваться при случае. Он быстро пересек двор и зашел в дверь со стороны оранжереи. Ботинки были мокрыми от снега, а с куртки сыпались белоснежные хлопья прямо на мраморный пол. И все же следов он после себя не оставлял. Спасибо практичности пакваджи, которые, кажется, в гробу видали бегать с тряпкой по всему периметру огромного замка. Зимой стены Ильверморни полностью игнорировали любые следы от непогоды за окном — пол моментально впитывал в себя лишнюю влагу, и что удобнее — был зачарован выпускать невидимый поток горячего воздуха, который моментально сушил одежду, — будто где-то под камнем сидел миниатюрный дракон и дышал сквозь плитку. Скорпиус стянул теплую черную куртку, уменьшил ее до размера носового платка и убрал в карман. Потому что невозможно всерьез воспринимать человека в пуховике. В замке все еще было светло — до комендантского часа оставалось пару часов. Коридоры пока не были пустыми: студенты шли группами и поодиночке, переговаривались, смеялись, тащили свертки и учебники, как будто у них у всех была нормальная жизнь и нормальные планы на вечер. По пути ему то и дело попадались студенты, которые смотрели на него чуть дольше, чем требовала вежливость. Скорпиус ловил эти взгляды кожей — цепкие, любопытные, оценивающие. И никак не мог отделаться от мыслей. Они смотрят… почему? Демимаска уже успела что-то написать, пока он даже не понял, что стал заголовком? Или они что-то подозревают — по лицу, по походке, по тому, как он держит плечи? Или это всего лишь обычное любопытство? Или, может, сегодня он особенно хорош собой? Или все дело в куске туалетной бумаги, прилипшей к подошве? Нормально быть параноиком, когда ты ведешь двойную жизнь, — и шпионом его при этом никто не называл. Никаких тебе «лицензий на убийство» и Астон Мартина в гараже. Он поднялся на третий этаж, минут пять петлял по первому учебному корпусу и наконец остановился у нужной двери. Стоило увидеть знакомую металлическую ручку — и все тело мгновенно утонуло в дежавю. Вот он опять стоит перед этой дверью, как идиот. И даже не потому что хочет — скорее потому, что так надо. И не смотря на то, что он пытался быть решительным, внутри шевелился почти экзистенциальный ужас перед тем, чтобы просто пересечь эту деревянную границу. Потому что как только он войдет, начнется работа. Каждое слово придется взвесить до грамма, прежде чем оно сорвется с языка. Каждый мускул лица должен будет держать строй, служить общему благу: его и его дурной части, которая зачем-то все усложняла. Он досчитал до десяти и толкнул дверь. И сразу убедился в том, что был прав — она пришла. Темноту кабинета рассекал только уличный свет, проливавшийся через окно и цеплявшийся за ее почти белые волосы. Из-за этого казалось, будто вокруг Вивиан есть тонкий ореол — не святой, а холодный, как иней на стекле. Она стояла лицом к окну, обхватив себя за локти — выглядела она так, словно уже знала, о чем они будут говорить. Когда Мерфи обернулась, на долю секунды по ее лицу скользнуло разочарование — короткое, неуправляемое, как тень. Будто она и правда ожидала увидеть кого-то другого. — Ты опоздал, — сухо бросила она. — Заблудился. Кабинет был одним из тех, что со временем просто превратились в декорацию: пустые парты, забытая кем-то магическая формула на доске и стены, в которых давно не проводились занятия. За окном снег подсвечивал стекло бледным прямоугольником, и от этого вся комната казалась аквариумом, отрезанным от внешнего мира. Вивиан шагнула к ближайшему столу и оперлась на него, руки снова скрестились на груди. Скорпиус подошел ближе и остановился напротив. Достаточно близко, чтобы говорить тихо, и достаточно далеко, чтобы не дать ей ни одного лишнего повода. — Ну? — сказала она. — Что ты хотел? Если ты пришел за… — она оборвалась на полуслове и качнула головой вперед, будто этим жестом что-то объяснила, — То я не в настроении. — Я тоже, — кивнул Малфой. — Я не за этим. По всем канонам жанра и по собственному сценарию в голове, он должен был тут же продолжить мысль — перехватить инициативу, выдать монолог или хотя бы пару внятных предложений, поработать с интонацией. Но слова никак не срывались с языка. — Слушай, я не собираюсь из тебя клешнями вытаскивать этот разговор. Ты меня позвал, — почти прошипела Вивиан, нарушая повисшую между ними тишину. Мерлин, эти женщины. Блондинка выглядела раздраженной, даже обиженной. Вот спрашивается — за что она на него вообще сердится? Да, причина была. Но она о ней даже не знала. Все негодование Мерфи держалось на одном: она была уверена, что Скорпиус попросил не пускать ее в Больничное крыло тем вечером. До нелепости идиотская причина. Другое дело… впрочем неважно. И все же Малфой действительно сюда пришел за тем, чтобы поговорить. Но слова так и не хотели покидать его черепную коробку — плавали перед глазами, цеплялись за язык и вечно находили себе замену в форме мычания. Наконец он прочистил горло, глубоко вдохнул, и начал: — В последнее время… между нами ничего нет. — Ты позвал меня, чтобы расстаться? — усмехнулась Вивиан. — Как благородно. Я бы не обиделась на записку. Или продолжил бы игнорировать мое существование — поверь, я заметила. — Не расстаться, наоборот, — поправил Скорпиус. — В смысле «наоборот»? Ты мне предложение делаешь? — Мерфи выразительно выгнула бровь. Он оперся ладонью о край соседней парты. — Я знаю про Киранa. Тишина в кабинете стала плотнее. Даже фонарь за окном, казалось, замер, перестав мерцать. Вивиан не вздрогнула и не отступила. Единственное, что ее выдавало — пальцы чуть сильнее впились в ткань кофты на предплечье. — И что? — спросила она слишком ровно для ситуации, в которой оказалась. — Ты решил мне сообщить об этом торжественно? — Я решил не изображать из себя идиота, — сказал он так же ровно. — И не позволять тебе изображать из себя… — он задержался на слове, — невинность. Блондинка чуть прищурилась. — Смело. Для человека, который сам не слишком-то похож на святого. — Мы не будем говорить обо мне, — сказал он. — Мы говорим о нас. Ее взгляд скользнул по его лицу — быстрый, колкий, почти довольный, как будто она нашла нужную кнопку и нажала. Скорпиус не моргнул. Он даже не ускорил дыхание — хотя внутри все поднялось от одного этого намека. — Я не могу уловить ход твоих мыслей. Ты говоришь, что знаешь про Кирана, но не планируешь расставаться. Почему? Скорпиус едва заметно наклонил голову, будто прикидывал, сколько правды ей можно выдать, чтобы не накинуть этому разговору пару уровней сложности. — Потому что мы с тобой и не были парой для того, чтобы расставаться, — сказал он спокойно. — Ты же сама это знаешь. Ни одного свидания, ни одной попытки притворяться, что это любовь. Он сделал паузу, давая словам лечь ровно и холодно. — Но внезапно ты держишься за мой рукав так, будто я твоя последняя страховка. Вивиан не отвела взгляд. — Ты себе льстишь. — Я констатирую, — спокойно поправил он. — И ставлю на то, что дело не в Киранe. Дело в том, почему ты до сих пор не с ним. И почему тебе так удобно, что рядом стоит кто-то вроде меня. Или Паркера, если верить Демимаске. Скорпиус пожал плечами, как будто обсуждал погоду, а не чужую жизнь. — Я ставлю на семьи, — сказал он цинично. — Или на происхождение. Или на то и другое сразу. Он смотрел на то, как красноречиво реагировало лицо Вивиан на все его слова, подтверждая его теорию. Она не сопротивлялась, не отрицала, не перебивала — просто давала ему высказаться. — Не верю, что ты просто не определилась. Ты слишком собранная для этого. Скорее всего, вам просто удобно, пока никто не ставит фамилии рядом. Пока это не становится официально. Вивиан смотрела на него долго. В темноте ее глаза казались почти черными. — Ты многое себе позволяешь, Малфой, — тихо сказала она. — Я позволяю себе думать, — ответил он так же тихо. — И делать выводы. Если ты решила держаться за меня — значит, ты чего-то боишься. Он чуть подался вперед — ровно настолько, чтобы разговор стал интимнее, но не теплее. — Так что вот мои условия. Оставляем все как есть, но мы друг другу ничего не должны, — сказал Скорпиус, спокойно, почти с удовольствием. — Ни верности, ни отчетности, ни объяснений. Мы просто… существуем рядом, когда это выгодно. Вивиан медленно разжала руки на груди, и это было почти как снять перчатки перед дракой. — И ты думаешь, я соглашусь? Скорпиус пожал плечами. — Ты уже согласилась, когда пришла сюда. — Я пришла, потому что мне стало интересно. — Неправда, — сказал он без тени сомнения. — Ты пришла, потому что тебе приходится поддерживать иллюзию. Мы уже в этом. Он наклонился чуть ближе, понизив голос: — И я могу быть очень полезным щитом. Или очень неприятным противником. Зависит от твоего настроения. Вивиан смотрела на него долго. Потом медленно улыбнулась — без привычной светской гладкости. В улыбке мелькнуло что-то хищное — признание игры, принятие правил. — Ты давишь, Малфой. — Я предлагаю, — мягко сказал он. — Давлю я по-другому. — И никто никогда не узнает, что я с Кираном? — спросила она прямо. Скорпиус выдержал паузу. Не потому что всерьез задумался — потому что ему нравилось заставлять ее ждать. — Никогда, — подтвердил он. — По крайней мере, от меня. — А тебе это зачем? — спросила Мерфи, будто проверяла его на полиграфе. — Ты сейчас одна из самых завидных партий в Ильверморни. Все у твоих ног и все такое. А ты выбираешь фальшивые отношения. Тоже дело в запретной любви? Или просто нравится мучить публику? Скорпиус медленно улыбнулся — так, как улыбаются люди, которые не собираются объясняться. — Запретная любовь, — протянул он лениво. — Мерфи, ты слишком часто читаешь Демимаску. — Кто бы говорил — парировала она. — Так что? Он чуть наклонил голову, словно принимал вызов, но отвечал не ей — а тому, что она пыталась вытащить наружу. — Мне нравится, когда люди думают, что знают о моей жизни, а на самом деле видят только то, что им разрешили. Вивиан замерла на секунду, потом усмехнулась. — О, то есть это… стратегия. — Называй как хочешь, — он пожал плечами. — Главное — правила. — И какие у нас правила, Малфой? — ее голос стал чуть ниже, опаснее. — Я слушаю. Скорпиус оттолкнулся от парты и прошелся по кабинету, будто давая ей время почувствовать, что пространство принадлежит ему — даже здесь. — Первое: никаких драм и спектаклей. Второе: не болтай о нас, но если спросят, то для твоих подружек у нас всегда «все хорошо». И третье: мы не играем в «мы встречаемся». Мы играем в «нас видели вместе». Разница огромная. Вивиан оттолкнулась от стола и подошла ближе. Теперь между ними было меньше метра — достаточно, чтобы любое слово стало личным. — Я все это время наблюдала за тобой, Скорпиус, — произнесла она тихо. — И ты производишь впечатление человека, который вообще не способен… привязаться. Скорпиус не отвел взгляд. — Способен, — признал он. Ее глаза вспыхнули. — Значит, все-таки есть кто-то, — сказала Вивиан почти довольным шепотом. — И ты не хочешь, чтобы об этом узнали. Скорпиус снова улыбнулся — лениво, без эмоции. — Ты правда думаешь, что я буду это обсуждать с тобой? — Я думаю, ты сейчас слишком резко закрываешь тему, — ответила она. Он сделал шаг ближе — не угрожающе, а просто чтобы ей пришлось сместить ракурс внимания. — Вивиан, — сказал он тихо. — Мы договорились? Она помолчала. Потом медленно кивнула — как человек, который согласился не потому, что Малфой был убедительным, а просто потому что пока выгодно. — Да. Скорпиус кивнул. — Умница. Слово прозвучало спокойно, почти буднично — и поэтому неприятно, даже мерзко. Вивиан улыбнулась, как будто надела маску обратно. — Тогда одно уточнение, — произнесла она. — Если ты однажды решишь закончить это… скажи мне первой. Скорпиус поднял бровь. — Боишься выглядеть глупо? — Не люблю, когда меня ставят перед фактом, — честно ответила она. Он задержал на ней взгляд еще секунду. — Все? — спросил он. — Почти, — Вивиан взялась за ручку, но на пороге обернулась. — И все же… ты правда думаешь, что я поверю, будто ты делаешь это просто так? — Вивиан, — сказал он спокойно, — мне не нужно, чтобы ты верила. Мне нужно, чтобы ты следовала правилам. Она медленно кивнула, не сводя с него глаз. — То есть мотив есть. — У всех есть мотивы, — отрезал он. Она прищурилась, как человек, который уверен, что ему хватит силы убеждения, чтобы докопаться до истины. — А если я все-таки захочу его узнать? Скорпиус склонил голову. Ее настойчивость начинала раздражать. — Тогда ты перестанешь быть полезной, — сказал он мягко. И добавил тем же тоном: — Я могу начать нервничать и сболтнуть лишнего. Случайно. Вивиан вдохнула — коротко, резко, но быстро снова собрала лицо. — Хорошо. Тогда… до завтра, Малфой. — До завтра, Мерфи. Когда девушка скрылась за дверью кабинета, который еще недавно служил им убежищем для всего, для чего он не был предусмотрен, — Скорпиус только тогда позволил себе выдохнуть. Воздух вышел из легких так, будто он все это время держал его зубами. История с Вивиан с самого начала была сомнительной. Он это знал. Просто делал вид, что сомнительное можно держать в руках, если у тебя хорошая осанка и фамилия. И все же закончилась она не так, как он себе это представлял — блондинка его переиграла. Еще месяц назад он правда думал, что делает ей одолжение. Можно даже сказать — заботится о ее бедном маленьком сердце, которое он по всем канонам должен был по неосторожности разбить. В его голове это выглядело почти благородно. Но он просто переоценил себя. Возможно, впервые в жизни. Может, Мерфи поначалу и нравился Малфой — как концепт, как фамилия, как удачная картинка. Но ее бедное маленькое сердце, оказалось, имело иммунитет к обворожительным манерам Малфоев и к этой старой привычке думать, что если ты достаточно холоден и красив, тебя автоматически любят. Зато совершенно без иммунитета к клоунам с крашеными волосами. Почему он решил разойтись с ней именно на таких условиях — вопрос оставался открытым даже для него самого. Причин было много. И ни одной — достаточно приличной, чтобы назвать ее вслух и не скривиться. Любой простой обыватель — кто-то вроде Маркоса — сказал бы, что все дело в инциденте у Больничного крыла. Этот надоедливый бразилец обязательно приплел бы чувство вины, совершенно не понимая, что Малфой испытывает его только в крайних случаях и чаще всего — по ошибке. А потом, прости Мерлин, он бы и вовсе заикнулся про какие-нибудь чувства, которые якобы лежат в основе подобных решений. И, конечно, начал бы называть фамилии из шести букв, которые вообще не относятся к теме. Но Маркоса рядом не было, чтобы выслушивать подобную ахинею, поэтому Скорпиус не придавал лишнего значения минувшему разговору с блондинкой. Он просто поймал простое человеческое облегчение: как когда наконец проговариваешь то, что давно висело в воздухе, и оно перестает давить. И, конечно, никакого желания найти одну конкретную особу с отвратительным характером и пересказать ей все случившееся у него не возникло. Скорпиус поправил ворот плотной рубашки и двинулся по коридору, стараясь идти так, будто у него есть адекватные планы на вечер, а не список мыслей, которые лучше бы сжечь. Нет. Это все не из-за нее. Он просто закрыл одну сомнительную историю на сомнительных условиях. Просто навел порядок. Просто сделал то, что должен был сделать еще давно.

***

IVOXYGEN - RAIN BIRD

Наглость. Заносчивость. Грубость. Отсутствие эмпатии. Зловредность. Непорядочность. Самовлюбленность. Холодность. Токсичное спокойствие — особенно когда нормальные люди хоть что-то чувствуют. Умение смотреть так, будто ты пустое место, даже если ты стоишь прямо перед ним. Умение молчать так, что хочется оправдываться, хотя ты вообще ничего не сделала. Привычка все контролировать. Привычка делать вид, что он не контролирует. Привычка быть правым — и выглядеть правым — даже когда он просто мудак. Привычка говорить «как есть», а на деле — как ему выгодно. Привычка выворачивать слова так, чтобы ты сама себе казалась истеричкой. Сарказм. Вечный сарказм. Сарказм вместо извинений. Сарказм вместо «мне жаль». Сарказм вместо «ты в порядке?» Еще эта его привычка появляться там, где его не просили. И делать вид, будто это нормально. Его привычка не спрашивать, а ставить перед фактом. Его привычка решать за других. Его привычка считать, что если он молчит — он ничего не должен. Если он не сказал — значит, не виноват. Если он не признал — значит, этого не было. Его привычка уходить первым. Оставлять тебя с вопросами, с ощущением, что ты была лишней, случайной, неправильной. Его привычка помнить все — и никогда не признавать, что помнит. И самое мерзкое — он всегда находит, чем задеть. Не «обидеть», а именно задеть. Высокомерие на автопилоте. Манеры — красивые, с налетом вековой аристократии. И при этом внутреннее хамство, которое он даже не считает хамством: он просто… Малфой. Лили остановилась на середине коридора и сжала зубы. И все равно — почему-то этот список не помогал. Ни на секунду. Потому что как бы она ни старалась, где-то под всем этим продолжало сидеть самое раздражающее: ощущение, что он не просто набор отвратительных качеств. А человек. Или какое-то подобие. Реплика, плагиат, подделка. Но очень похожий. Швы, бирки, монограмма — отличит только аутентификатор с большим опытом. Лили никогда не считала себя глупой. Хотя кто вообще считает себя глупым? Но у нее были хотя бы какие-то подтверждения: хорошая успеваемость, привычка видеть причинно-следственные связи, живой ум и нормально работающая логика. И все же доходило до нее долго. Тот простой факт, который она все это время пыталась не замечать: все слишком далеко зашло. Как она вообще могла позволить себе все это? Спутаться с Малфоем — это уже что-то да говорило о ее умственных способностях. Но она пошла дальше — она спуталась с Малфоем, у которого была девушка. Мерлин, она умудрилась сделать из себя что-то вроде его… любовницы. Если бы у нее была любая разновидность машины времени — она обязательно вернулась бы в прошлое. И вернулась бы она даже не в тот злополучный вечер, когда Малфой решил примерить на себе кожу Джулиана. Нет. Она бы отправилась прямиком в ту каморку возле Больничного крыла — и приложила бы себя лбом о стену. Сильно. Чтобы мозг, наконец, включился. Все действительно зашло слишком далеко. Раньше Лили умела отделять себя от того, что происходило между ними. Как будто перед очередным поцелуем с Малфоем ее разумная часть просто выходила из тела — как душа, которая покидает физическую оболочку, когда человек спит, в коме или умер. И, конечно, все эти глупости ложились на плечи другой Лили — злобной близняшки, которую удобно обвинять во всем. Рыжей идиотки. Той, что умудрялась охать, ахать и дышать слишком громко от одного прикосновения самовлюбленного кретина со скандальной фамилией. А адекватная Лили Поттер парила где-то сверху, наблюдала и закатывала глаза. С таким подходом можно было жить. Даже нормально. Проблема была только в том, что никакого злобного близнеца не существовало. Не было никакой другой Лили, которую можно было бы выгнать из головы, запереть в чулане и больше никогда не выпускать. Это все время была она. Она — которая делала шаг вперед. Она — которая не отстранялась. Она — которая оставалась, даже когда нужно было уйти. И самое страшное — Лили вдруг поняла, что дело даже не в поцелуях. Не в каморке, не в темноте, не в адреналине от «нельзя». Дело в том, как быстро она начала ждать. Его. Взгляда. Слова. Случайной встречи в коридоре, которую можно потом весь вечер прокручивать в голове. Она злилась на себя за это сильнее, чем на него. Потому что Малфой хотя бы оставался Малфоем — холодным, наглым, собранным, уверенным, что все можно держать в руках. А она… она позволила себе стать человеком, который ищет в этих руках хоть какую-то правду. Недавний инцидент задел ее больше, чем она ожидала. И открыл ей глаза на вещи, в которых она хотела бы оставаться слепой. Перед тем, как она вспомнила о существовании Вивиан, о том, кто на самом деле стоит перед ней и о других сдерживающих обстоятельствах, она на секунду поверила в то, что все это по-настоящему. Что он выбирает ее. Что он не играет. Сердце колотилось где-то в горле, ноги предательски слабели, губы дрожали. Тело будто сговорилось против нее: мурашки шли волнами, а все внутри вопило о том, чтобы он перестал болтать и просто сделал то, что умеет. Касался. Уверенно. Так, как будто имел на это право. Мерлин… она, возможно… Нет. Она бы не зашла так далеко. Конечно, нет. Только вот когда он расстегнул молнию, мыслей уже не было. Вообще. И если бы он потянулся дальше — к следующей застежке или к какой-нибудь резинке, к чему угодно — она бы наверняка позволила. И именно это осознание было самым пугающим. То, как легко она в тот момент отказалась от себя — от всех своих принципов, от гордости, от здравого смысла. Как будто достаточно одной его ладони, одного движения — и ее «нет» превращается в глухой стон. Они ведь договорились — без разговоров, без признаний, без всего, что позволило бы назвать «это» хоть как-то, кроме слова «ошибка». И Лили никак не могла смириться с тем, что, кажется, именно она способна нарушить эту договоренность. И это была плохая идея. По бесконечному множеству причин. Первое — его отвратительный характер. Сам по себе. Второе — все выходящее из него поведение. Он не способен привязываться ни к кому, кроме ее брата и Забини. Отсюда — отвратительное отношение к девушкам и целое кладбище разбитых сердец, по которым он проехался бульдозером. Он играл, пользовался, а потом пытал холодом и молчанием. До тех пор, пока не становилось скучно даже это — и он просто переключался. Третье — он выходец из семьи расистов до седьмого колена. И даже если он приверженец других взглядов — или делает вид — эта история обречена еще на прологе. Четвертый, пятый и шестые пункты даже в голове озвучивать было бесполезно. И все равно внутри было как будто пусто и громко одновременно. Как будто в груди кто-то оставил включенный свет, и он теперь слепил, хотя вообще-то должен был согревать. Лили шла по коридору и чувствовала себя странно отдельной от всего: от смеха, от разговоров, от чужих шагов. Она позволила этому зайти слишком далеко. Это перестало быть «ничего такого» в тот самый момент, когда она поняла: ей было не просто приятно. Ей было… важно. Ей хотелось. Ей хотелось так, что стыдно. Ее больше не спасала даже злость. Злость должна была вытащить, дать силы, сделать ее резкой, правильной, умной девочкой. А вместо этого она чувствовала усталость от самой себя. От того, что она все время оправдывается — перед собой, перед своей совестью, перед каким-то внутренним судьей. Ей было так паршиво, что хотелось исчезнуть на неделю. Проснуться и обнаружить, что этой части жизни никогда не было. Что ничего не случилось. Что она не успела сделать из себя человека, который может настолько потерять голову. А ведь Лили еще недавно осуждала Аманду — бесновалась, сыпала громкими словами и обвинениями, строила из себя взрослую и правильную. А теперь… они варились в одном котле. Две дуры, которыми просто тешат свое самолюбие. Только у Лили котел еще и с крышкой, потому что в него нельзя заглядывать. Потому что она не могла это обсудить даже с Амандой. Потому что тайная связь с Атласом Чапманом по шкале грехов Ильверморни выглядела почти милой историей. Осечкой. Романом. Наивностью. Запуталась девочка, ну бывает. А тайная связь с Малфоем — это уже не наивность. Это диагноз. Из Лонгботтом такая связь делает влюбленную дурочку, которая спутала правду с желанием. Из Поттер — лживую лицемерку, которой в лицо хочется сказать «фу» ее же собственными словами. Потому что «фу, Малфой» было ее визитной карточкой последние шесть лет. Ее подписью. Ее религией. Лили произносила это с таким удовольствием, будто каждый раз возвращала в этот мир справедливость. Она любила Аманду — и именно поэтому Лили понимала: она никогда ей не скажет. Потому что как только она скажет — она перестанет быть Лили Поттер. И от этого становилось еще хуже: не только стыдно — одиноко. Как будто она сама себя лишила единственного человека, с кем могла бы выдохнуть и сказать: «мне страшно». Но Аманда не просто так была ее лучшей подругой — даже не зная всей ситуации, она все равно умудрилась помочь. Озвучила самый очевидный выход из ямы, в которую Лили сама себя столкнула: закончить все. Не для вида. Не так, что внутри все равно трепещет от мысли, что где-то там обязательно должно быть продолжение. Не так, что можно потом сказать себе: «я ничего не делала, это все он». Без этого удобного перекладывания ответственности, без самообмана. Потому что если она этого не сделает сейчас, она очень быстро обнаружит себя там же, где и остальные — на том самом кладбище девушек, по которым Малфой прошелся тяжелой техникой. Она ловила себя на том, что мысль о нем больше не включается только в моменты «нельзя». Она всплывала в обычных вещах. В мелочах. В паузах между делами, когда мозг должен отдыхать, а не прокручивать в голове уже прошедшие или только грядущие разговоры. В такие моменты она представляла, как скажет «хватит», а он… что? Ухмыльнется? Отпустит ее легко? Сделает вид, что ему все равно? Или наоборот — задержит взгляд на секунду дольше, чем положено. Или схватит за запястье, как может только он — грубо и нежно одновременно. Лили ненавидела, что в этих фантазиях ей было важно не то, что она скажет. А то, как он отреагирует. Потому что это означало простую вещь: она перестала быть главной в собственной голове. И тогда решение все закончить переставало быть взрослым и правильным. Оно превращалось в спасение. В попытку оторвать от себя что-то, что еще не приросло окончательно. Она шла по коридору и думала: нужно сделать это сейчас. Не завтра. Не после выходных. Не когда будет повод. Поводов и так было предостаточно. Лили остановилась, прислонилась плечом к холодной стене и зажмурилась. Горло сжало так, будто там застряли слова, которые нельзя произносить. Потому что если она их произнесет — придется признать, насколько все стало личным. Насколько ей больно. Насколько это вползло внутрь и поселилось там. Она пыталась дышать ровно, пыталась думать о чем-то нормальном — и все равно ощущала себя так, будто ее резко окунули в ледяную воду и забыли вытащить. И все же его нужно было найти — прямо сейчас, без отсрочек, без шансов на очередную сцену в тесном помещении, после которой она захочет забыть свое имя. Если бы полгода назад кто-то сказал Лили, что она будет целенаправленно искать Малфоя по всей школе, чтобы торжественно заявить, что между ними все кончено, она бы попыталась проснуться. Или хотя бы ударить того человека чем-то тяжелым. Поттер оттолкнулась от холодной каменной стены и решила начать с простого: гостиная Вампуса. В такие моменты ей особенно не хватало Карты Мародеров. Надо было догадаться обзавестись деструктивной связью с Малфоем еще в Хогвартсе. Она скривилась от этой мысли и пошла дальше по коридору, считая повороты, чтобы не дать голове возможность снова свернуть куда не надо. Всего пара арок — и гобелен, за которым скрывался проход, уже был перед ней. В гостиной было тепло, шумно и пахло хвоей. Седьмой курс украшал праздничную елку, активно практикуя эксплуатацию детского труда — то есть первогодок. Те, раскрасневшиеся и важные, носились с коробками игрушек, спорили и периодически пищали, когда кто-то случайно выпускал с кончика палочки неправильное заклинание. Лили на секунду застыла в дверях, чувствуя себя лишней среди этой нормальности, и сразу же начала выискивать взглядом знакомую платиновую голову. Его нигде не было. Лили прошла взглядом по комнате еще раз — так тщательно, будто Малфой мог внезапно выпрыгнуть из коробки с шарами и гирляндами. Но нет: ни платиновых волос, ни привычной сутулой уверенности у стены, ни этого лица, которое всегда выглядит так, будто ему скучно даже дышать. Она стиснула зубы и направилась к Маркосу — одному из бедолаг, который вынужден делить с вышеупомянутым одну комнату. Тот сидел одном из кресел, вытянув ноги и лениво наблюдая за тем, как первогодки по очереди почти падают со стула, пытаясь прицепить верхушку. В руках у него была кружка — явно не с чаем, если судить по блеску глаз. Лили остановилась рядом. — Маркос. — Поттер, — улыбнулся он такой белоснежной улыбкой, что рыжая закомплексовала. — Ты не видел Малфоя? — спросила она так, будто спрашивает дорогу до туалета. Маркос выдержал короткую паузу. Не слишком длинную, чтобы превратить это в сцену, но достаточно, чтобы Лили почувствовала: он все понял. Или думает, что понял. — Видел, — ответил он наконец. — А тебе зачем? Лили даже не моргнула. — Альбус попросил кое-что передать. По учебе. Маркос сделал паузу, показательно длинную. Даже кружку к губам поднес медленнее, чем обычно — чтобы рыжая успела прочувствовать уровень доверия к ее легенде. — По учебе, — повторил он, нейтрально. И добавил уже проще: — Он минут двадцать назад вышел. Сказал, что идет в библиотеку. Поттер кивнула. — Окей. Спасибо. Перейра усмехнулся себе под нос, но тут же собрал мимику обратно — словно вспомнил, что ему вообще-то нельзя показывать, что смешок этот был неслучайным. Лили это не понравилось. Но сил цепляться к его выражению лица у нее уже не осталось. Она вышла из гостиной и почти сразу почувствовала, как шум остается позади, а вместе с ним — иллюзия, что все вокруг идет своим ходом, на носу Рождество и промежуточные аттестации. В коридоре было прохладнее, тише, и от этого собственные шаги звучали слишком громко, будто замок намеренно подсвечивал ее решимость. Лили пошла быстро, не давая себе времени передумать. Поворот, еще один. Лестница. Камень под ногами холодный — как напоминание, что это не сон и не сцена, а просто ее жизнь, в которой ей приходится разгребать последствия собственных неправильных решений. Чем ближе была библиотека, тем медленнее становились мысли. Точнее, мыслей как будто не становилось вообще — оставалась одна прямая задача: дойти. Найти. Сказать. Она толкнула тяжелую дверь библиотеки и шагнула внутрь. Там было тепло и пахло деревом и чернилами — типичным запахом места, где люди делают вид, что у них нет личных проблем. Свет был мягким, лампы под бордовыми абажурами рисовали на столах островки уюта, и от этого Лили стало только неуютнее. Она замерла на секунду у входа, привыкая к тишине, а потом начала искать взглядом платиновые волосы — осторожно, как будто боялась, что если увидит его, то все внутри сделает это самое очень лишнее движение. И где-то в глубине зала, между стеллажами, действительно мелькнуло что-то светлое. Он сидел в дальнем закутке, где лампа светила ровно так, чтобы не бросаться в глаза. Платиновые волосы в этом свете казались теплее, чем есть на самом деле. Он что-то писал — быстро, уверенно, будто ему правда было до этого дело. Вокруг были другие студенты: кто-то действительно занимался, кто-то делал вид, а кто-то даже не скрывал, что пришел в библиотеку от нечего делать. Лили пошла к нему, чувствуя, как с каждым шагом ей становится все хуже. Не страшнее — именно хуже. Как будто организм заранее сопротивлялся тому, что сейчас придется произнести. Она остановилась у края его стола. Малфой поднял голову не сразу — сначала дописал строчку, поставил точку, и только потом лениво перевел взгляд на ее лицо. Ни удивления. Ни вопроса. Только это его спокойное выражение, от которого ей всегда хотелось приложить его голову о ближайшую твердую поверхность. — Поттер, — тихо. Он чуть приподнял бровь и посмотрел вокруг — не испуганно, а скорее оценивающе: мол, место выбрано идиотское. Лили не стала ждать комментариев. Достала палочку и коротким движением очертила воздух над их столом. Маскирующее заклинание легло мгновенно: они остались на виду, сидели ровно там же, но ощущение было такое, будто вокруг их стола появилась прозрачная слепая зона. Смотреть можно — заметить нельзя. Малфой перевел взгляд обратно на нее. — Так сразу — ухмыльнулся он. — Заткнись, — прошипела Лили. Он откинулся на спинку стула и сложил руки, как будто делал ей одолжение — давал пространство говорить. Поттер начала: — Нам нужно поговорить. — Ты сказала мне заткнуться, — спокойно напомнил он. — Я стараюсь быть послушным. — Я сказала заткнуться, потому что ты сейчас начнешь, — резко ответила она. — Вот это твое… все. — Это ты пришла ко мне в библиотеку и накрыла нас чарами, — он чуть наклонил голову. Лили сжала кулаки. — Не начинай. — Я и не начинал. Это ты пришла начинать. Она выдохнула — коротко, как будто выпустила из себя злость, чтобы не задохнуться. — Все. Хватит. Я пришла закончить. Улыбка у него не пропала, но стала тоньше. Опаснее. — Закончить что именно? — уточнил он лениво. — То, что между нами, — сказала Лили, заставляя голос звучать ровно. — И не делай вид, что ты не понял. Он посмотрел на нее пару секунд, будто проверял, сколько она вообще выдержит. — И как ты себе это представляешь? — спросил он. — Ты скажешь «конец», я скажу «конец», и мы разойдемся счастливыми людьми? Вопрос был в точку. Лили успела подумать не только о том, что сказать, но и о том, как провернуть все так, чтобы ни у кого из них потом не возникло соблазна вернуться к этой теме. Чтобы не осталось лазеек. Ни словесных, ни… других. Она коротко вдохнула. Аккуратно отодвинула стул напротив и опустилась на сидение. Поставила локти на деревянную столешницу и сомкнула ладони в замок перед собой. — Непреложный обет. Он не сразу отреагировал. Секунду просто смотрел на нее, будто проверял, шутит ли она. Потом выдохнул через нос — коротко, почти смеясь. — Прости, — сказал он медленно. — Я, наверное, ослышался. Ты сказала… непреложный. Обет. — Да. — Поттер, — он подался вперед через стол, — ты вообще в курсе, что это такое? Не клятва на мизинчиках, не «обещаю мамой», а непреложный обет. Нарушаешь — умираешь. Без вариантов. — Я знаю, — сказала Лили слишком уверенно. Он наклонил голову. — И тебя это не смущает? — Нет, — ответила она, и это прозвучало почти дерзко. — Меня смущает другое. — Конечно, — Малфой приподнял бровь. — Тебя смущает, что мы можем снова… случайно оказаться в темном углу? — Меня смущает, что я могу быть идиоткой, — выпалила Лили. — А ты умеешь этим пользоваться. Скорпиус усмехнулся — лениво и чуть свысока, как будто она только что подтвердила его любимую теорию о Поттерах. — Какая драматичная формулировка. — Это не драма. — Это именно драма, — спокойно сказал он. — Ты пришла в библиотеку, наложила чары и теперь предлагаешь мне умереть, если я поцелую тебя. Лили вспыхнула. — Я не про это! — А про что? — он сделал вид, что правда пытается разобраться. — Я не хочу пострадать из-за нелепого стечения обстоятельств, которые обязательно произойдут, если ты где-то рядом. — Что ты несешь? — Поттер нахмурилась. Скорпиус чуть пожал плечами, а потом поднялся со своего места. Всего один шаг — и он оказался у нее за спиной. Лили успела почувствовать это раньше, чем услышала: воздух рядом стал другим, плотнее. Он положил ладони на спинку ее стула — по обе стороны от нее, не касаясь, но обозначая присутствие — и наклонился. Теплое дыхание задело волосы где-то над ухом. И он произнес почти шепотом: — Давай пофантазируем, — сказал он так ровно, что по спине пробежала новая волна мурашек. Как будто одной было мало, — Есть целая куча сценариев, при которых мы можем… «случайно» нарушить обет. Лили напряглась всем телом. Напряжение стало невыносимым, как тесная одежда, которую невозможно стянуть. Ее мозг требовал держать лицо и никак себя не выдать. Но тело предательски реагировало на то, как близко он стоит, на этот голос прямо в волосы, на тепло над ухом. Она резко развернулась в полоборота и уперлась ладонью ему в грудь, оттолкнув. — Отойди. Скорпиус отступил на шаг. Посмотрел на нее сверху вниз так, словно отмечал результат эксперимента. Ни раздражения, ни удивления — только спокойное удовлетворение, которое хотелось стереть хотя бы пощечиной. Поттер выпрямилась, схватила воздух ртом, как будто наконец получила право дышать. Малфой молча обошел стол, вернулся на свое место и сел так же неторопливо, как сидел до этого, словно ничего не произошло. Лили смотрела на него пару секунд, и ей реально захотелось сделать что-то очень некультурное. — Ты издеваешься, — бросила она, но голос все равно дрогнул. Как назло. Скорпиус лениво повел плечом. — Я помогаю. Ты пришла с очень взрослым предложением. Я должен оценить риски. Он поднял палец. Лили почти физически ощутила, как у нее дернулся глаз. — Представь: ты падаешь в обморок, и единственный способ привести тебя в сознание — поцелуй истинной неприязни. — Я предпочту не проснуться, — мгновенно сказала Лили, даже не думая. И тут же поняла, что звучит слишком по-детски. Его ухмылка стала шире. — Сценарий два: ты выпила сыворотку правды и теперь не можешь солгать. Я спрашиваю: «Ты хочешь, чтобы я тебя поцеловал?» — и ты не можешь ответить «нет». Очевидно. Лили шумно выдохнула через нос, чувствуя, как закипает. Пять минут в его обществе — и ее эмоции превращались в спутанный клубок гнева и раздражения. — Ты придурок, — сказала она устало и откинулась на спинку стула, стараясь выглядеть расслабленно. Ничего не вышло: колени все равно были напряжены, а ладони чесались что-то сломать. — Третий случай: древнее проклятие. У тебя час, чтобы поцеловаться с тем, кого ненавидишь больше всех, иначе ты превращаешься в жабу. — Из меня получится прелестная жаба, — сквозь зубы сказала Лили. — Заметь, не я это сказал, — фыркнул он. — Четвертый: нас переносит в маггловский театр, и нам нужно сыграть Ромео и Джульетту. Поцелуй прописан в сценарии. Ты откажешься? — Да. — Спектакль сорван. — Плевать. — Никакой профессиональной этики, Поттер. Лили резко подалась вперед, уперлась ладонью в стол, чтобы не вскочить. — Ты закончил?! Скорпиус посмотрел на нее с интересом, как будто она наконец начала говорить на понятном ему языке. — А если мы останемся последними мужчиной и женщиной на Земле? Апокалипсис, пепел, тишина. Все умерли. Даже Альбус. — Нет, — отрезала она. — Ты вообще любишь мир? — Малфой, прекрати, — Лили сказала это уже тише, потому что понимала: если она сейчас сорвется и начнет говорить действительно громко, то никакие маскирующие чары не спасут. Его улыбка держалась еще секунду, потом медленно стерлась. Он замолчал. Лили почувствовала эту паузу кожей — звенящая тишина, в которой вдруг стало слышно, как далеко в библиотеке кто-то листает страницы, как тикают часы, как у нее самой слишком громко бьется сердце. Скорпиус смотрел на нее так, будто оценивает не ее слова, а готова ли она довести начатое дело до конца на самом деле. Или все это — просто блеф, в который она и сама не верила. Потом он выдохнул — спокойно, ровно, почти буднично. — Нет, — сказал он. Лили моргнула. — В смысле — нет? — В прямом, — повторил он так же спокойно. — Обета не будет. — Почему? — вырвалось у нее. И злость тут же пошла горлом. — Ты опять все решаешь за меня? — Я решаю за себя, — ровно ответил он. — Я не собираюсь умирать из-за твоего приступа сознательности. — Это не приступ, — резко сказала Лили. — Это… это нормальное предложение. — Нормальное? — он чуть поднял бровь. — Поттер, ты только что предложила непреложный обет. Лили стиснула зубы. — Я пытаюсь сделать так, чтобы мы не… — Стоп, — он оборвал ее на полуслове, выставив ладонь вперед. Лили осеклась. Ее это взбесило — не слово, а жест. Как будто она шумит, а он тут единственный взрослый. Малфой секунду молчал, глядя куда-то в стол, как будто подбирал слова. Потом поднял на нее глаза — и лицо у него стало другим. Не тем раздражающим, безэмоциональным Малфоем, который шутит. А спокойным. Почти… сочувствующим. Это было ужасно. — Лили, — сказал он. Она даже не сразу поняла, что произошло. Просто зависла, потому что он никогда не называл ее так. Ни разу. Только Поттер. Всегда. — Я… должен извиниться, — продолжил он тем же ровным тоном, будто говорит о неприятной формальности. — За то, что я вообще это допустил. Поттер моргнула. — Что?.. — Я правда не заметил, когда ты начала относиться к этому серьезнее, чем… — он сделал паузу, будто подбирал максимально корректное слово, — чем стоило. Ее грудь сжало. — Ты сейчас… — начала она, но голос не послушался. — Послушай, — Малфой чуть подался вперед, и в этом «послушай» было все: «не спорь», «не устраивай сцену». — Я думал, мы оба понимаем, что это было… глупостью. Удобной. Временами — приятной. Но глупостью. Она почувствовала, как у нее под столом леденеют пальцы. — Ты… серьезно? — выдавила она. — Ты сейчас пытаешься сделать вид, что… — Я не делаю вид, — спокойно сказал он. — Я говорю, как было с моей стороны. — С твоей стороны — повторила она. И в этом было столько яда, что он должен был бы почувствовать ожог. — Отлично. Тогда зачем ты вообще… Она запнулась. Скорпиус чуть наклонил голову. — Зачем я что? Поттер сжала зубы. — Зачем ты лез, — сказала она наконец. — Зачем ты… делал вид, что… — она снова не договорила. Он выдержал паузу — идеально выверенную, как всегда. Потом вздохнул, будто искренне жалея ее. — Я ничего не делал вид. Я просто не думал, что ты начнешь относиться к этому так. Лили задохнулась от злости. — Да пошел ты. Внутри все рвалось — от злости, от унижения, от желания встать и уйти красиво. Но красиво не получилось бы: ее будто прибило этим его показным сочувствием. — Непреложный обет не нужен, — продолжил он. — Потому что ты не обязана превращать это в трагедию, чтобы остановиться. Она резко вдохнула. — Я не превращаю… — Превращаешь, — мягко поправил он. И эта мягкость была как щелчок по зубам. — Ты сама видишь, как это выглядит? Он на секунду замолчал, будто собираясь добить. И добил. — Я не хочу, чтобы ты потом вспоминала это… как что-то, что тебя сломало, — сказал он тихо. — Я даю тебе слово. Этого больше не будет. Раз это тебя так… трогает. Слово «трогает» в его исполнении прозвучало почти снисходительно. Как про чью-то сентиментальность. Как про чужую проблему. У нее в ушах загудело. — Ты даешь мне слово, — повторила она медленно, не узнавая собственный голос. — Как мило. Малфой не дрогнул. Лили смотрела на него — и дежавю накрыло так резко, что на секунду даже стало холодно. Она уже видела это. После занятия по Магической криминалистике. Тогда он тоже пытался все развернуть так, будто она сама себе что-то придумала, «повелась на это». Только в прошлый раз он даже не старался. Стоял с этим своим беспечным, холодным видом — типичный Малфой, типичный перевод стрелок, типичное «ты все не так поняла». Это было грубо, очевидно, почти смешно. В это хотелось не верить просто из принципа. А сейчас… сейчас он играл иначе. Он был спокойным и уверенным. Смотрел на нее так, будто правда переживает, будто правда «не хочет, чтобы она потом вспоминала». Говорил тихо, осторожно, подбирал слова, как будто бережет ее нервы. И это было отвратительно. Потому что вот в такое уже почти веришь. И Лили ненавидела себя за то, что внутри на секунду мелькало сомнение: а вдруг правда? Вдруг она и правда перегнула? Вдруг она и правда выглядит сейчас, как человек, который пришел в библиотеку со смертоносной клятвой, потому что не справляется с собственной головой? От бессилия хотелось рыдать. Потому что он держался так убедительно, так собранно, что у нее не оставалось ни одного правильного выхода. На него нельзя было наорать — он скажет «успокойся». Нельзя было рассмеяться — он сделает вид, что рад, что она «пришла в себя». Нельзя было даже молчать — он заполнил бы паузу своей версией, и эта версия победила бы просто потому, что звучит логичнее. Лили вдруг поняла, что спорить бессмысленно. Он выиграет в любом случае. Потому что он оставлял ей только те роли, в которых она проигрывает. Пальцы болели от того, как сильно она сжимала ладонь под столом. Она ощущала каждую мелочь: сухость во рту, горячий ком в горле, этот мерзкий зуд под веками, который всегда появляется за секунду до слез. Малфой молчал. Лили резко отодвинула стул. Ножки едва слышно царапнули пол — в тишине это прозвучало слишком громко. Она встала. Сняла чары так же резко, одним коротким движением палочки — будто сдернула с них прозрачную пленку. Мир вокруг тут же вернулся на место: библиотека снова стала библиотекой, а она — просто Лили Поттер, которой не стоило здесь появляться. — Ты мудак, — сказала она тихо. Слова сорвались сами — грубо, подростково, жалко. Лили тут же возненавидела себя за них. За то, как это звучит. За то, что это единственное, на что ее хватило. Она развернулась и вышла, не оглядываясь. Не проверяя, как он на это отреагировал. Не давая себе ни секунды увидеть его лицо — потому что любое выражение было бы невыносимо. Лили шла быстро, почти бегом, но держала шаг до последнего — до двери библиотеки, до коридора, до первого поворота, где ее уже нельзя было увидеть. И там слезы потекли сами. Горячие, бессильные, унизительные. Она прижала ладонь ко рту, чтобы не издать ни звука. В груди было пусто и больно, как после удара. Она пришла сюда все закончить — но, похоже, закончилась сама.