Magic Wand and Travel

9 декабря

В детстве он поздно начал говорить. Почти не реагировал на просьбы родителей и часто просто игнорировал все, что происходит вокруг. Астория била тревогу, Драко осаждал кабинеты лучших специалистов — они поочередно подозревали, что он глухой, слабоумный или проклятый. Точку поставил очередной колдомедик, который после долгого приема резюмировал: «Ему просто… неинтересно». Все эти просьбы сказать «мама», «папа», «сова», «небо». Все эти «смотри, какой красный цветок». Или синий, или уродливо-рыжий. Ему было неинтересно, что говорит кошечка и как виляет хвостом собачка. Совершенно насрать, где квадрат или треугольник. Ноль желания рассортировать эти вещи, если Астория и без него прекрасно справлялась с этой монументальной задачей. Первым его словом было «нет». Вторым «не буду». Потом он, наверное, сразу научился говорить сарказмом. У него никогда не было потребности заполнить тишину какой-нибудь глупостью. Он никогда не делился ни с кем своими размышлениями, если того не требовали обстоятельства. Его не смущало одиночество. Он редко думал о том, что происходит в головах или личной жизни у других людей. Если за окном слышался грохот от грома или фейерверка, ему не приходило в голову посмотреть, что там. Скорпиус с детства был экономным на реакции. Плакал он редко. Злился чуть чаще. Он не тратил время на то, что не казалось ему значимым, и не собирался притворяться, что что-то его задевает, если это было не так. И, что особенно раздражало окружающих, — ему почти всегда было все равно. По крайней мере, так это выглядело. Когда он вырос, это, конечно, начало создавать определенные трудности в социальных взаимодействиях. Особенно с девушками. Они почти всегда были уверены, что ему на них плевать. И, что хуже, — почти всегда оказывались правы. Его называли бесчувственным, ледяным, каменным — с разной степенью злости и разочарования. Иногда — с надеждой, что он начнет спорить. Но он не спорил. Чаще просто не понимал, что именно должен опровергать. Жизнь иногда казалась ему пресной. Не плохой — именно пресной. Как будто кто-то выкрутил насыщенность, оставив только общие очертания. Люди вокруг постоянно на что-то реагировали, загорались, обижались, восторгались, ссорились, мирились — и все это выглядело… чрезмерным. Иногда он мог подыграть. Маме — чаще всего. Чуть дольше задержать взгляд, кивнуть в нужный момент, изобразить заинтересованность, когда это было важно для нее. С Альбусом было иначе. Там не нужно было играть — скорее, просто не мешать. Поттера вечно что-то заботило: он обязательно был в кого-то влюблен и непременно о чем-нибудь да сокрушался. Он не считал себя социопатом. Даже несмотря на то, что добрая половина Хогвартса была в этом уверена. С ним все было нормально. Он все чувствовал. Все замечал, если это имело значение или было ему интересным. Просто таких вещей было… немного. Возможно этот список состоял из одного лишь квиддича. Ну, может, иногда он больше обычного интересовался статьями в бизнес-журналах. Он разбирался в политике, в истории, в вещах, которые большинству казались скучными — и делал это потому что хотел понимать. Системы, причинно-следственные связи, чужие решения и их последствия. Ему было важно видеть, как все устроено. Жаль, что в этих журналах не писали, как работает разум у абсолютно оторванных от реальности, сумасшедших людей. Непреложный обет. Кто бы мог подумать. Она и правда умудрилась внушить себе, что он настолько не может без нее жить, что им для этого нужен магический контракт со смертельным исходом. Мелкая, зазнавшаяся, самовлюбленная сука. Вот кто такая Лили Поттер. И вот что значит оказаться не в то время не в том месте — и собственными руками устроить себе головную боль на несколько месяцев. Урок был усвоен. Более чем. — У тебя что-то случилось? — вдруг окликнул его Маркос. Скорпиус как раз заливал в себя вторую колбу бодрящего зелья, и его руки заметно подрагивали. Малфой глянул на часы: он проспал до полудня. Удивительно, что он вообще проснулся в своей спальне, учитывая сколько он вчера выпил алкоголя и с каким количеством смоковницы все это смешал. Разумеется, он праздновал. Повод был веским — самая ебанутая глава его жизни, в которую он угодил по чистой случайности, закончилась наилучшим для него образом. Можно сказать, он вышел сухим из воды. Наконец фамилия Поттер снова будет означать что-то нормальное — Альбуса. Ну и, если совсем формально, великого Гарри Поттера — куда без него. И больше ничего. Он перевел взгляд на бразильца — он сидел на своей кровати и игрался с какой-то магловской игрушкой в виде разноцветного кубика. Он крутил грани в разные стороны с отвратительно раздражающим звуком, будто копался своими пальцами у него в мозгу. Его тут же затошнило. Скорпиус резко вскочил с кровати и сорвался в ванну, едва не зацепив косяк плечом. Отсутствие этого мерзкого звука и света из окна, который пытался выжечь ему глаза вместо завтрака, немного привело его в себя. Холодная плитка под ногами приятно остужала, собирая мысли в некое подобие целого. Он уперся руками в раковину, выждал. Кажется, бодрящее начало действовать — желание блевать сменилось глухой яростью. Малфой выпрямился и поднял глаза на свое отражение. Сразу понял, что это было ошибкой. Из зеркала на него смотрел отнюдь не аристократ. Волосы спутались, несколько прядей слиплись там, где когда-то была челка — будто ночью он пытался утопиться в сиропе. Уши почему-то были испачканы в саже. Под глазами пролегли темные круги, похожие на кратеры Луны. Вид был какой-то… непраздничный. Скорпиус залез под холодный душ и простоял там, наверное, минут двадцать, пока не перестал чувствовать все тело и его не зазнобило. Потом он включил горячую воду и наконец смыл с себя весь вчерашний день. После библиотеки он мало что помнил. Внутренний двор, потом цокольный этаж, как обычно недовольная Лола, огневиски, косяк — и все. Полный блэкаут. Когда он вернулся в спальню, Маркос все так же мучил свой кубик. Пластик щелкал — уже тише, но все еще достаточно остро, чтобы вызывать желание совершить преднамеренное убийство. Малфой молча подошел к шкафу и распахнул дверцу с излишним грохотом. — Да что с тобой? — снова подал голос Маркос. — А с тобой? — прошипел Малфой, на ходу надевая футболку. — В каком смысле? — непонимающе спросил бразилец. Скорпиус рванул на себя следующую вещь, вытащил еще одну, еще — движения стали резкими, отрывистыми, как будто он не одевался, а собирал чемодан кому-то другому, чтобы вышвырнуть его к чертовой матери. Он снова бросил взгляд на Перейру и вот это его выражение лица — искреннее, непонимающее — почему-то оказалось последней каплей. Он вдруг понял, что больше не может это терпеть. Что вся его сраная доброжелательность была потрачена на разговор с Поттер. — Вы можете от меня отъебаться? — рявкнул он, резко захлопнув дверцу шкафа и развернувшись к Маркосу. Тот на секунду замер. — Vai à merda, — спокойно, но с нажимом бросил он в ответ. — Сам иди, — огрызнулся Скорпиус, уже нагибаясь за ботинками. Прямо перед его носом открылась дверь в спальню — на пороге стоял Лиам. Конечно же. Он прошел в комнату мимо Малфоя и встал где-то сзади, прожигая в его затылке дыру. Блондин тем временем пытался не разнести эту обитель мужской дружбы в щепки. С тумбочки полетели какие-то безделушки, а сам он без остановки матерился под нос. Ловец Вампуса, разумеется, не смог удержаться. Здесь вообще редко кто удерживался от комментариев — какая-то особая атмосфера, видимо. — Кто тебя укусил? — озабоченно спросил он. — Не трогай, — отозвался Маркос, — У него месячные или типо того. Скорпиус замер на долю секунды. Челюсть сжалась так, что неприятно отдало в виски. Он вытащил палочку быстрее, чем успел осознать, что делает. Оба его соседа сразу напряглись. Лиам в лице не изменился, но плечи дернулись вверх, а взгляд стал внимательнее. Маркос перестал улыбаться. На долю секунды в комнате стало слишком тихо. В их глазах мелькнуло что-то очень короткое — испуг, смешанный с разочарованием. Таким знакомым, почти родным. Короткий взмах — сначала невербальное Силенцио, на каждого по очереди. Комнату мгновенно заполнила блаженная тишина, которой в последнее время ему хронически не хватало. И следом — Локомотор Виббли. Рука двигалась на автоматизме, будто его тело снова оказалось на первом курсе Хогвартса и он только-только учился подобию боевой магии. Это был всего лишь безобидный сглаз ватных ног, а не какой-нибудь Петрификус Тоталус. Вышло даже гуманнее, чем он планировал. Лиам рухнул назад, не удержав равновесия, ударился спиной о кровать и съехал на пол, пытаясь выругаться — но вместо этого вышло только глухое, злое мычание. Маркос остался сидеть, но его повело в сторону, нижняя часть тела онемела. Он попытался дотянуться до своей палочки, двигаясь на руках, но движения выходили неуклюжими и жалкими. Скорпиус смотрел на это еще мгновение. И почувствовал… почти облегчение. Он выдохнул, развернулся и вышел, хлопнув дверью так, что где-то внутри что-то отозвалось глухим эхом. Он спускался в гостиную, почти не глядя по сторонам. Специально двигался так быстро, что зрение не успевало зацепиться за какое-нибудь яркое и надоедливое рыжее пятно на каком-нибудь из диванов. Стыдно ему не было. Чувства вины он тоже не испытывал. Они заслужили это. Сами его довели своим извечным желанием залезть под кожу и обязательно обсудить между собой все, что там обнаружили — будто он был их школьным проектом, над которым они работали в паре. Он почти видел их отчеты: «Объект С. Малфой. День 64. Пробыл в ванной на две минуты дольше обычного. Наблюдаем дальше». Бесит. Малфой вылетел из гостиной и оказался в школьном коридоре. Каменные стены окутывали приятной прохладой, немного остужая его кожу. От злости кровь приливала к лицу и он чувствовал, как горят щеки. Ощущение было почти лихорадочным. Внутри него сидело что-то темное, злое и гремучее. Оно ощущалось так остро и так неестественно — как будто кто-то вскрыл его этой ночью и случайно забыл там булыжник размером с квоффл. Он шел быстро, почти не разбирая дороги, задевая плечами людей. Его окликнули — он не отреагировал. Раздражало все: свет, шум, чужие голоса, собственное дыхание. В голове неприятно заело одно и то же. Этот разговор. Ее тон. Слова, которые она произносила так уверенно, будто это вообще имело право на существование. Непреложный обет. Он скривился от одной только мысли. Как можно было довести обычную, случайную вещь до такого уровня? Сесть напротив и говорить об этом всерьез. Будто между ними есть некая связь, требующая контроля. Скорпиус толкнул дверь и вышел наружу. Холодный ветер ударил в лицо, но легче не стало. Он остановился на секунду, провел рукой по лицу, сжал челюсть. А потом он пошел дальше, быстрее, чем до этого, как будто от скорости зависело, насколько быстро это все от него отстанет. Ноэль часто ошивался на конюшне, несмотря на то, что зимой занятия по верховой езде проводились куда реже, чем в начале года. Они не были настолько близки, чтобы Скорпиус задавал вопросы о его увлечениях — да и желания не возникало. Потому что за любым таким вопросом неизбежно последовал бы рассказ. Личный. Длинный. С воспоминаниями о детстве. Обитель Марстонов существовала где-то на периферии территории при замке и попадал он туда только по делу. Первый раз — когда они с Альбусом искали предмет из загадки в день посвящения. Еще пару раз — когда ему был нужен Моне. В седле он научился держаться раньше, чем сел на метлу. Но это никогда не было чем-то, к чему он возвращался по собственному желанию. Просто еще один навык, который у него зачем-то есть. Как и десяток других. Все эти обязательные элементы «правильного» воспитания в их кругах в итоге сводились к тому, чтобы хвастаться друг перед другом умениями своего детеныша. Непонятно, к чему ему готовили родители, но, вероятно, он был к этому готов: языки, танцы, музыка, спорт с самого детства. Они растили кого-то вроде достойного наследника рода, но вырастили нечто среднее между циником и человеком, которому скучно жить. И хуже всего было то, что он прекрасно это понимал. Извилистая каменная дорога кончалась прямо перед хижиной близнецов и остаток своего пути он пробирался по снегу, который хрустел под подошвами. Белый ковер, которым заволокло всю гору Грейлок лишь сигнализировал о том, что скоро он сможет отправиться домой и передохнуть от всего этого фарса. Рождественского настроения у него не было. Впрочем, оно и не планировалось — Скорпиус ни во что не верил. Как и любой здравомыслящий человек, способный по щелчку пальцев зажечь свет в целом квартале. Ему всегда казалось это бредом — то, с какой покорностью католические каноны перекочевали в магический мир. Они закрепились в нем, несмотря на то, что весь сюжет Библии выглядел как плохо отредактированный сборник нарушений Статута о секретности. Он видел нечто унизительное в том, что великие магические династии, кичащиеся своей чистотой и древностью, послушно подстраивали свои жизни под календарь людей, с которыми они вообще-то боялись иметь что-то общее. Весь магический мир, по сути, жил внутри тех самых «чудес», которые маглы возвели в ранг священного абсолюта. И поклоняться этому было все равно что аплодировать солнцу за то, что оно встает по утрам. Хождение по воде? Элементарное заклинание заморозки или левитации, уровень первого курса. Превращение воды в вино? Простейшая трансфигурация, за которую Макгонагалл поставила бы не выше «Удовлетворительно». Исцеление больных? Любой стажер в Мунго делает это каждый день, не претендуя на звание мессии. К маглам у него не было претензий, но что касалось волшебников… Это была не вера, а лень эпических масштабов. Они оказались слишком инертны, чтобы изобрести собственные поводы для каникул и причины застолий. Веками они продолжал играть в эту игру, наряжая елки, упаковывая подарки и развешивая омелу по углам. Но если быть совсем уж честным — его не раздражало это настолько, чтобы выбиваться из общей массы и устраивать бессмысленные протесты. Можно презирать индустрию, но любить конечный продукт. Поэтому он с радостью распаковывал подарки, помогал родителям с елкой и нет-нет да целовался по углам с хорошенькими однокурсницами. Дверь конюшни он открыл резче, чем нужно — та ударилась о стену и отозвалась глухим звуком. Внутри было тепло. Воздух тяжелый, влажный — сено, пот, старая древесина, резкий запах навоза. После морозной улицы все эти ароматы ударили в нос слишком остро — он рефлекторно задержал дыхание и остановился у входа. Ноэль стоял в конце ряда, у крайнего стойла — клетки с железными прутьями сверху и деревянной перегородкой снизу. Дверь была приоткрыта и подойдя ближе, Скорпиус увидел пегую кобылу с крупными коричневыми пятнами на белой коже и черной гривой. Она тянулась к ладони Моне, аккуратно забирая у него корм. Кожа на боку лошади едва заметно дрогнула, когда Скорпиус подошел к стойлу. Она не посмотрела сразу — только фыркнула прямо в ладонь Ноэля, будто выражая свое мнение на счет незваного гостя в лице Малфоя. Дожевала кусок яблока, подняла голову и все-таки окинула Скорпиуса оценивающим взглядом. Если, конечно, животные вообще так смотрят. Ноэль кивнул блондину и улыбнулся — на щеках сразу обозначились ямочки. — Это Рифт, — сказал он, кивнув в сторону кобылы. Малфой перевел на нее взгляд, помолчал секунду и, совершенно серьезно, протянул руку: — Скорпиус. Моне тихо хмыкнул себе под нос. Лошадь посмотрела на протянутую ладонь с таким холодным недоумением, будто перед ней был клинический идиот. Затем она дернула головой и с явным пренебрежением отбрыкнула это подобие знакомства. — Она беременная, кстати, — зачем-то уточнил Ноэль. — Поздравляю? — Малфой выгнул брови и уставился на Рифт. На секунду ему показалось, что она закатила глаза. — Это ее первый раз. И она нервничает по этому поводу, — продолжил Моне и погладил лошадь между глаз. Скорпиус медленно перевел взгляд с кобылы на него. — Потрясающе. Кобыла снова фыркнула, как будто сочла это замечание исчерпывающим, и ткнулась мордой Ноэлю в ладонь. Тот дал ей еще кусок яблока. — Раньше она была спокойнее, — сказал он. — Просто в последние дни стала дерганая. То ест нормально, то отказывается. То стоит тихо, то начинает беситься из-за любой мелочи. Малфой оперся локтем о перегородку и посмотрел на кобылу внимательнее. Теперь, когда Ноэль сказал, это и правда бросалось в глаза: под кожей у нее все время будто шло мелкое внутреннее движение. Даже не страх, а какая-то постоянная настороженность. Скорпиус хмыкнул. — А я уж начал принимать на свой счет. — Это правильно. Ты ей не нравишься. — Какая жалость, — деланно протянул Малфой. Ноэль провел ладонью по темной гриве, распутывая пальцами прядь на челке. — Ее привезли сюда прошлой весной. Она до этого была у заводчиков в Вермонте. Ничего особенно ужасного, но и ничего особенно хорошего тоже. Из тех мест, где лошадь — это либо вложение, либо инкубатор. Скорпиус искоса посмотрел на него. Он и вправду решил обсудить с ним… лошадь? На мгновение ему показалось, что бодрящее зелье не подействовало и он все еще в пьяном угаре. Кобыла пошевелила ушами и чуть отступила вглубь стойла, но ненадолго — почти сразу вернулась обратно, будто сама не могла решить, хочет она держаться подальше или все-таки следить за разговором. — Она с самого начала была нервная, — продолжил Ноэль. — Как будто все время ждала, что сейчас что-нибудь пойдет не так. Потом немного привыкла. А теперь вот это. Он кивнул куда-то вниз, в сторону ее живота. Скорпиус проследил за жестом и снова посмотрел на кобылу. — И ты с ней разговариваешь об этом? — спросил он. — Успокаиваешь, объясняешь, что материнство — это дар? Ноэль фыркнул, но ничего не ответил, только снова погладил Рифт между глаз. Та прикрыла веки на секунду, потом вновь уставилась на Скорпиуса с тем же выражением, от которого становилось непонятно, то ли она сейчас успокоится, то ли попытается вышвырнуть его из конюшни силой мысли. Несмотря на весь абсурд происходящего, Скорпиус вдруг почувствовал что-то похожее на покой. Никакого привычного нервоза, никакой злости — как будто последние сутки на время растворились, потеряли вес и перестали лезть к нему в голову. Это ощущение было непривычным и оттого почти подозрительным. Но, глядя в темные, огромные глаза Рифт и чувствуя ее теплое, живое присутствие совсем рядом, он неожиданно перестал крутить в голове свои неуемные мысли. Не потому, что они куда-то делась. Просто рядом с этой большой и живой тяжестью его проблемы вдруг уменьшились до нормальных размеров. — И что, — спросил он, — она действительно нервничает из-за… этого? — А из-за чего еще? — Ноэль пожал плечами. — Ее тело делает то, чего раньше не делало. Все ощущается иначе. Скорпиус снова покосился на кобылу. Та чуть наклонила голову, не сводя с него взгляда, и в этом взгляде уже было меньше открытого презрения. Скорее сдержанное сомнение, как будто она пока не решила, стоит ли считать его проблемой. — И как ты вообще это понял? — Она беременная, Малфой. Это не загадка. — Нет, я в смысле… откуда ты знаешь, что она именно нервничает, а не просто окончательно возненавидела всех вокруг? Ноэль слегка повел плечом. — Ну, мне так кажется. Скорпиус хмыкнул. — Ясно. Ответ был, конечно, исчерпывающий. Почти научный. Он перевел взгляд обратно на Рифт, будто надеялся, что та вмешается и даст более внятные пояснения. Но кобыла ничего объяснять не собиралась. Она только шумно выдохнула, когда Ноэль провел ладонью по ее шее, и почти ткнулась мордой ему в плечо. Скорпиус несколько секунд молчал, наблюдая за этим. Почему он продолжал стоять здесь и смотреть на столь трогательное единение Моне с парнокопытным воплощением женской уязвимости, он не знал. Почему следующий вопрос вообще пришел ему в голову — тем более. — А они вообще понимают, что беременны? Ноэль перевел на него взгляд. — Кто? — Лошади, Моне. Постарайся держаться за тему. — Не знаю. Наверное, просыпается материнский инстинкт и все такое. — И долго это длится? — Почти год. Скорпиус резко повернул голову. — Что? — Ну да. — Год? — Примерно одиннадцать месяцев. Малфой уставился на кобылу с таким выражением, будто она лично его обманула. — Ужас. — Ага. Скорпиус снова перевел взгляд на ее живот, потом быстро отвел, потому что это уже начинало выглядеть так, будто он слишком вовлечен в тему. Хотя, если уж совсем честно, он был вовлечен. Против собственной воли, без всякой на то причины. — И как это вообще заканчивается? Ноэль посмотрел на него уже с явным недоумением. — Ты сейчас серьезно спрашиваешь про роды? — Нет, я просто люблю начинать фразы без цели. Ноэль едва заметно улыбнулся, но, к счастью, решил не наслаждаться этим слишком откровенно. — Ну, жеребенок рождается. Скорпиус перевел взгляд на ее живот. — И она просто… однажды решит, что пора? — Не решит. Просто… оно само начнется. Он поморщился. Формулировка была отвратительная. Все в этой теме было отвратительное: сроки, процесс, сама идея того, что внутри этой на вид вполне цельной лошади сейчас разворачивается какой-то отдельный сюжет. Ноэль еще раз провел ладонью по шее Рифт, дождался, пока та перестанет коситься на Скорпиуса, и только потом посмотрел на него. — Так ты зачем вообще пришел-то? Вопрос прозвучал буднично, но Скорпиус на секунду уставился на него так, будто тот выдернул его из какого-то очень странного и крайне неуместного разговора, в который он сам же зачем-то и влез. Он и правда почти забыл, с чего все это началось. За последние несколько минут его внимание каким-то совершенно идиотским образом успело переключиться на беременность лошадей, сроки вынашивания и прочие вещи, которые в нормальной жизни его не то что не интересовали — он предпочел бы даже не знать, что они существуют. Он коротко выдохнул и оттолкнулся от перегородки. — У меня все закончилось, — сказал он прямо. Ноэль кивнул, сразу поняв, о чем идет речь. — А. На секунду повисла тишина. Лошадь дернула ухом и снова принялась что-то жевать, как будто дальше разговор ее уже не касался. — Кстати об этом, — сказал Ноэль, все так же спокойно. — Я решил больше этим не заниматься. Скорпиус повернул голову не сразу. — В смысле? — В прямом. — То есть ты вот прям сейчас… решил? Ноэль пожал плечами. — Участились случаи злоупотребления. Люди начали брать больше, чем нужно и чаще, чем стоит. Все это стало выглядеть паршиво. Малфой смотрел на него несколько секунд молча. Реплика была настолько простой, что в ней даже не за что было зацепиться. Не с чем спорить. Не над чем язвить толком. Просто факт, брошенный тем же тоном, каким люди обычно сообщают, что перестали ходить на внеклассные занятия. У него внутри неприятно дернулось. Совсем слегка. Настолько, что он бы и сам не стал на этом останавливаться. Потому что останавливаться там было не на чем. Это не проблема. Не катастрофа. Не повод вообще хоть как-то реагировать. Он не из тех, кто будет стоять посреди конюшни с видом человека, у которого рухнул мир, потому что кто-то перестал толкать ему стафф. Это было бы слишком жалко. Слишком очевидно. И, главное, попросту неправдой. Он не зависимый. Ему просто было нужно. Иногда. Скорпиус чуть склонил голову и усмехнулся одним углом рта. — Трогательная история морального прозрения. Ноэль на это только выдохнул через нос — даже не улыбнулся. — Ну да. Почти. Блондин отвел взгляд к стойлу, к железным прутьям, к пятнистому боку Рифт, к чему угодно, лишь бы не задерживаться на лице Моне. Мысль о том, что теперь придется искать кого-то еще, была раздражающей. Ужасно раздражающей. Как внезапно закрывшийся проход, которым ты привык пользоваться. Сразу начинаешь злиться не потому, что без него невозможно, а потому что теперь надо думать. А думать ему сейчас хотелось меньше всего. — И давно ты такой правильный? — спросил он. — Пару дней. — Ужасный срок. Еще есть шанс на рецидив. Ноэль все-таки усмехнулся. — Не рассчитывай. Скорпиус кивнул, будто ответ его вполне устроил. Будто ему, в сущности, было все равно. Как будто он зашел сюда по дороге, почти случайно, и вся эта тема интересовала его куда меньше, чем репродуктивное здоровье лошадей. Потом Ноэль чуть помедлил и добавил: — В Хейвуде сегодня будет закрытая вечеринка. Скорпиус перевел на него взгляд. — И? — И там можно достать, — он пожал плечами, а затем добавил: — Можем пойти. Малфой ничего не ответил сразу. Вообще-то это ничего не меняло. Совсем. Ему не было нужно, чтобы именно Ноэль продолжал этим заниматься. Ему было не нужно вообще ничего. Просто подвернулся удобный вариант — вот и все. А теперь подвернулся другой. — Закрытая? — переспросил он наконец. — Да. — И ты, значит, больше не занимаешься этим, но предлагаешь мне пойти туда. Ноэль пожал плечами. — Я сказал, что выхожу из этого. Не что внезапно стал твоим духовным наставником. Скорпиус тихо хмыкнул. — Как великодушно. — Не обольщайся. Он снова посмотрел на кобылу, потом на кожаную перчатку в руке Ноэля, потом куда-то мимо. На секунду ему захотелось сказать, что это не срочно. Что можно и не сегодня. Что вообще плевать. И от одной этой мысли внутри поднялось такое сильное сопротивление, что он почти сразу ее отбросил. — Во сколько? — спросил он. Ноэль назвал время. Скорпиус кивнул, будто просто запомнил очередную малозначительную деталь, и отлип от перегородки. — Ладно, — Скорпиус скривил рот и наконец пошел к двери, стараясь не думать о том, что он вообще делает со своей жизнью в последнее время. Ему было противно. Не от самого факта, что ему хотелось отключиться. Не от желания на пару часов перестать чувствовать себя человеком, у которого в голове бесконечно крутится одна и та же дрянь. А то, с какой готовностью он ухватился за эту сомнительную альтернативу, которую предложил Ноэль. Это уже начинало походить на привычку, а привычки он презирал почти так же сильно, как слабости. Особенно свои. Скорпиус спустился с крыльца конюшни и пошел по снегу, лениво перебирая ногами. Ему не нужно было много. Не каждый день. Не до дрожи, не до ломки, не до лихорадочных поисков по чужим комнатам и карманам. Все было под контролем. По крайней мере, пока. Он все еще мог злиться, курить, напиваться, бежать на тренировку, сдирать с себя кожу на метле и делать вид, что этого хватает. Проблема была в том, что этого больше не хватало. Алкоголь делал его только злее. Сигареты просто занимали руки. Тренировки выжигали тело, но голову не трогали. Мысли никуда не девались. Они просто ждали, пока он закончит, и возвращались — все те же, с тем же упорством, будто им тоже было больше нечем заняться. Ему нужен был выход. Короткий коридор в сторону от собственной головы. Несколько часов, в течение которых внутри становилось терпимо. Когда мысли переставали впиваться в одно и то же место. Он дал себе срок до рождественских каникул. Просто отметил где-то у себя в голове эту границу, как преподаватели отмечают дату, до которой можно сдать работу. До каникул можно было не дергаться. Дотянуть. Потом станет не до этого. После Рождества начнется подготовка к экзаменам, а дальше — курсы мракоборцев, где из него вытряхнут все, что можно вытряхнуть, а потом еще потребуют улыбнуться и доказать, что он чист, стабилен и достоин. Там проверят на все: выносливость, реакцию, дисциплину, голову, тело, магию, биографию, содержание крови, кажется, тоже. И он никогда, ни при каких обстоятельствах не отказался бы от этого. Это даже не обсуждалось. А со всем остальным он разберется. Позже. Рано или поздно этот момент наступит. Ему придется просто сесть напротив собственной жизни и смотреть на нее без анестезии. Без привычного обходного пути. И, пожалуй, именно это было единственной вещью за весь день, о которой он действительно не хотел думать. Но думал. Потому что, как назло, чем отчаяннее он от этого отворачивался, тем яснее становилось: дело давно уже не в Поттер, не в одной конкретной неделе и даже не в том, что последний день его особенно выбил из колеи. Все это просто совпало не вовремя. Совсем некстати наложилось на трещину, которая и без того давно расползалась внутри. Скорпиус раздраженно пнул носком ботинка слежавшийся снег на дорожке и тут же разозлился еще сильнее — уже на себя. За этот жест. За саму сцену. За то, что вообще позволил себе дойти до такой внутренней пошлости, где человек стоит один посреди зимы и честно признает, что не справляется. Нет. Он справляется. Прекрасно справляется. Просто до каникул все можно оставить в текущем виде. А дальше он это вычистит. Выбросит без эмоций. Как и все лишнее, что в последнее время слишком прочно прилипло к нему и почему-то решило, что останется надолго. И это выбивало его больше всего: вдруг выяснилось, что он вообще-то не так уж непроницаем, не так уж холоден и не так уж свободен от всего, что презирал в других. Он всегда жил с ощущением, что есть вещи, которые его не берут. Люди, чувства, громкие сцены, привязанности — все это существовало где-то в стороне, для тех, кто хуже соображает и меньше себя контролирует. Ему казалось, что он устроен проще и жестче. Что у него есть набор понятных реакций, понятных слабостей. А потом выяснилось, что нет. Что можно за несколько месяцев дойти до точки, где он уже не очень понимает, почему смотрит в ее сторону, почему запоминает интонации, почему реагирует сильнее, чем должен, почему вообще что-то внутри откликается быстрее, чем он успевает это остановить. И хуже всего даже не то, что это произошло. А то, что он пропустил момент, когда это перестало быть игрой, привычной перепалкой, чем угодно безопасным и временным. Он не заметил, как зашел слишком далеко. От этого ему было мерзко. Не «я целовал Поттер», а «я вообще допустил ситуацию, в которой кто-то начал влиять на мои эмоции, мои реакции и мой день сильнее, чем я сам». Это уже не вопрос вкуса. Это вопрос контроля. А контроль — единственная вещь, которую он всерьез считал своей. Ему всегда казалось, что интересовать его может очень немногое. Все остальное он либо высмеивал, либо держал на расстоянии. Такая конструкция отлично работала, пока однажды не оказалось, что внутри вообще-то больше живого, чем он думал. И это живое повело себя самым подлым образом: не спросило разрешения. И вот от этого он действительно хотел бы убежать куда подальше. От факта, что его собственная жизнь внезапно перестала быть идеально выверенной стратегией, где он заранее знает, что почувствует, как отреагирует и в какой момент все это выключит. Он больше не понимал себя так же хорошо, как раньше. Не мог заранее просчитать собственную злость, собственное желание, собственную слабость. Не мог больше с тем же самодовольным спокойствием смотреть на других и думать, что уж он-то устроен иначе. Не иначе. Просто хуже, чем ему казалось. И Мерлин… как же он ненавидел Поттер. Не за что-то одно — это было бы слишком удобно. Не за фамилию, не за уизливские волосы, не за ее привычку смотреть так, будто она уже заранее знает, где у него слабое место, и обязательно туда тыкает. И даже не за то, что из всех возможных людей его привычное, выстроенное годами, вполне сносное существование решило пошатнуться именно из-за нее. Хотя за это особенно. Потому что это мог быть кто угодно. Кто угодно другой — и он бы как-нибудь это пережил. С отвращением, с раздражением, с обычным набором самобичевания, но пережил. Списал бы на дурной вкус, на скуку, на временное помутнение, на похоть, на все сразу. И он даже не пытался раскладывать это в духе «а если бы не». У него в голове этот механизм просто не запускался. Не существовало никакой версии мира, в которой он бы честно сел и подумал: а вот если бы она не была сестрой Альбуса, если бы не происходила из самого невыносимого семейства в истории магической Британии, если бы имела подходящую родословную — тогда что? Ничего. Он не хотел быть с ней вместе. Не в этой жизни, не в какой-то гипотетической другой. Потому что дело было не в наборе внешних препятствий, а в том, что сама идея звучала как издевательство. Он был рад, что все наконец закончилось. Даже если ради этого пришлось влезть в старый, грязный, но надежный прием из собственного репертуара: «так ты правда решила, что это серьезно?». Не самый изящный сценарий, конечно. И уж точно не самый гуманный. Зато рабочий. Девушки вообще плохо переносят, когда их выставляют дурами и с разбега бьют по самомнению. А у Поттер этого добра было столько, что можно было бы раздавать нуждающимся. Вот только почему-то именно в этот момент перед глазами совсем некстати всплыло ее лицо в библиотеке. Ее взгляд. Злость, уязвимость, разочарование — все сразу, в той отвратительной пропорции, которая действует на нервы сильнее, чем вопли и крики. Казалось, еще немного — и она расплачется прямо там. Не при нем, конечно. Но уже за дверью — вполне возможно. И, скорее всего, так и было. Она сама виновата. Не надо было доводить до такого. Не надо было заявляться к нему с этим идиотским предложением. Непреложный обет. Надо же было вообще до такого додуматься. Поттер хотела перехватить контроль. Хотела выйти из этой истории победительницей, заставить его назвать вещи своими именами, поставить все в невыносимо ясные рамки, где уже нельзя будет отшутиться, отвернуться или сделать вид, что ничего не происходит. И вот этого он ей как раз не собирался отдавать. Так что да. Он пошел первым. С расчетом на то, чтобы задеть побольнее. Потому что с Поттер по-хорошему никогда ничего не заканчивалось. А ему нужно было именно закончить. Оборвать. Желательно так, чтобы у нее больше не возникало соблазна вернуться к этой теме еще раз. Если для этого пришлось выставить ее дурой — значит, пришлось. Она переживет. Скорее всего, уже возненавидела его окончательно. И прекрасно. Так даже проще. И все же больше всего его бесило даже не ее лицо в библиотеке, а то, что он до сих пор его помнил. Как будто мозгу больше нечем было заняться, кроме как хранить именно этот короткий, почти неуловимый проблеск уязвимости, который он вообще не просил ему показывать. На полпути к замку Скорпиус вдруг остановился, постоял секунду, а потом просто рухнул в снег. Навзничь. Руки раскинул в стороны и уставился в небо. Оно было тошнотворно чистым — ровное голубое полотно без единого облака, будто кому-то стало лень возиться с деталями. Свет бил в глаза слишком сильно, ветер тут же заставил их заслезиться. Было холодно. Сыро. Неприятно. А ему — совершенно на это плевать.

***

Убийцы Crystal — Eyesed (Сьюзи)

Fontaines D.C. — Starburster

Вечеринка в Хейвуде была воистину закрытой — попасть туда можно было только через спрятанную дверь в пристройке лавки с ингредиентами для зелий. Пару раз они с Альбусом уже оказывались там раньше, и Скорпиус сильно сомневался, что владелец — пожилой лысеющий тип с вечно усталым лицом — имел хоть малейшее представление о том, что происходит по вечерам за стеной его магазина. А если и имел, то предпочитал считать это не своей проблемой. Прямо за дверью начиналась узкая лестница вниз, в подвальное помещение, которое, очевидно, давно распотрошили расширяющими чарами до состояния отдельного мира. Внутри все расходилось на несколько залов, глубоких, душных, мерцающих в полумраке, и на застекленные боксы, где в сизом дыму сидели посетители разной степени и вида опьянения. Каждый зал имел свой цвет — красный, синий, зеленый. Красный зал пульсировал жаром и выглядел так, будто там нужно либо драться, либо целоваться, либо и то и другое одновременно. В мыслях у Малфоя очень некстати всплыла одна конкретная ассоциация. В синем все казалось медленнее, гуще, ленивее — как будто сам воздух там был томным и тяжелым. Зеленый же был самым мерзким: свет в нем ложился на лица так, что у всех появлялся слегка болезненный вид, будто помещение заранее предупреждало, чем закончится вечер. Музыка гремела сразу отовсюду — ползла по стенам, уходила в пол, поднималась по позвоночнику. Пахло дымом, сладким алкоголем, сырой каменной кладкой и чем-то химическим, от чего у нормального человека должен был проснуться инстинкт самосохранения. Малфой прошел внутрь, не задерживаясь у входа. Люди здесь в основном были незнакомые. Видимо, это место не предназначалось для школьников — он только пару раз встретился взглядом с кем-то, кого видел в замке то тут, то там. И ни одного лица, чье имя он смог бы вспомнить. Он остановился на границе между синим и красным залом, скользнул взглядом по толпе и уже заранее почувствовал, как завтра ему не понравятся принятые сегодня решения. Скорпиус хмыкнул себе под нос и двинулся дальше в зал, решив, что если уж он и собирается провести вечер в этом месте, то хотя бы без лишних иллюзий насчет его назначения. Это место — явно не для отдыха. Но, возможно, здесь он сможет почувствовать себя менее отчетливо. И этого ему было достаточно. Моне, до этого молча шедший рядом, вдруг дернул его за локоть и развернул на себя. Он пытался перекричать музыку, но Скорпиус слышал только ритмичное «бум бум бум», пронизывающие все тело от пяток до макушки. По губам Ноэля он прочитал знакомое ругательство, а после тот отвел его в сторону подальше от колонок. — Я встречусь со знакомым и возьму кое-что, — снова прокричал он, но в этот раз смысл реплики достиг слуха Малфоя. Скорпиус кивнул. — Ничего ни у кого не бери, — серьезно выпалил он. Даже пальцем покачал из стороны в сторону в жесте «нельзя», словно считал, что ему обязательно нужно какое-то визуальное закрепление, как маленькому ребенку. Скорпиус снова кивнул. На этом Моне растворился в толпе, а Малфой направился к барной стойке в красном зале. Вокруг уже сновали полупьяные, полуобдолбанные посетители, и ему не терпелось оказаться с ними на одной волне. Было в этом что-то особенно лицемерное: чужие плохие привычки почти не раздражают, только когда ты сам уже в том же состоянии. А пока нет — на всех хочется смотреть свысока и думать о себе лучше, чем есть на самом деле. Он опрокинул подряд два стакана огневиски. Немного расслабило. Но недостаточно, чтобы перестать воспринимать все происходящее, как балаган, к которому он не хотел иметь никакого отношения. Один из барменов — молодой парень с отвратительно пошлым ирокезом на голове — перегнулся через стойку и обратился к Скорпиусу: — Что-то у тебя лицо совсем мрачное. Улучшить настроение? Малфой повернул голову. — Каким образом? Ирокез расплылся в улыбке, обнажив белоснежные зубы, которые особенно привлекали к себе внимание в неоновом свете, и кивнул на строчку меню, которое висело у него за спиной. — Специальный рецепт. Один стакан и ты перестанешь выглядеть так, будто тебе только что зачитали завещание. Скорпиус снова сделал глоток уже третьей порции огневиски и на секунду задержал взгляд на толпе. На людях, которые уже были там, куда он только собирался. Расхлябанные, шумные, тупые — и при этом, кажется, куда более пригодные к существованию в этой комнате, чем он сам. — Ладно, давай, — пожал он плечами. Бармен стал смешивать коктейль, используя разные склянки необычной формы и бутылки, на которые Малфой никогда бы не обратил внимания самостоятельно. Его вкус в алкоголе сформировался еще на пятом курсе, когда он понял, как попасть в кладовую в Малфой Мэноре. Спустя мгновение на барной стойке появился бокал, из которого обычно пьют мартини, наполненный перламутровой жидкостью. Она переливалась на свету различными оттенками, словно масляное пятно, разлитое в воде. Не раздумывая, он опустошил бокал одним глотком. — Эээ…то ты зря, — подал голос ирокез, наблюдая за действиями Малфоя. Скорпиус поставил пустой бокал на стойку и перевел на него взгляд. — Что именно? Ирокез поморщился так, будто только что увидел, как кто-то без предупреждения проглотил зелье для чистки котлов. — Его так не пьют. — Ну, надо было давать советы раньше, — отозвался Малфой. — Нет, я серьезно. Это не шот. Его обычно… растягивают. Скорпиус скривил уголок рта. Первые секунды ничего не происходило. Он уже успел решить, что бармен просто пытался набить цену своему «специальному рецепту», когда по телу вдруг прошло что-то теплое. Мир не поплыл. Наоборот — собрался.  Цвета стали чище. Красный свет больше не давил, а приятно пульсировал по краям зрения. Музыка, до этого бывшая просто шумом, вдруг обрела структуру. Чужой смех рядом перестал быть неуместным и раздражающим. Девчонка, которая пыталась залезть на стойку в другом конце бара, вдруг показалась ему невероятно забавной. Малфой медленно выдохнул. — Что это было? Ирокез уже наблюдал за ним с плохо скрываемым весельем. — Эйфорийный эликсир. Особая формула. Должен был быть легким, если пить его как человек. Он хотел ответить что-нибудь едкое, но в этот момент его неожиданно пробрало смехом. Бармен хмыкнул. — Началось. Скорпиус уперся ладонями в стойку и на секунду опустил голову. Ему стало… невероятно легко. Слишком. Все, что еще минуту назад скреблось внутри — раздражение, злость, усталость, мерзкая липкость после огневиски, — вдруг не исчезло даже, а просто потеряло власть. Как будто в голове резко убрали самый противный фоновый звук, и он только сейчас понял, как сильно тот его достал. Он поднял глаза. Люди в зале больше не выглядели жалкими. Вообще-то они выглядели почти прекрасно. Даже те двое у стены, которые пять минут назад вызывали желание закатить глаза и выйти, теперь казались частью какой-то очень стройной, очень гармоничной картины. Скорпиус моргнул и вдруг понял, что улыбается. Он перестал улыбаться. Потом снова улыбнулся, потому что это само по себе стало смешно. — Мерлин, — сказал он вслух. — Да, — отозвался ирокез. — Примерно такая реакция у всех, кто не в курсе дозировки. Скорпиус повернул к нему голову и посмотрел так внимательно, будто только сейчас заметил, что этот человек до сих пор существует. — У тебя отвратительный ирокез. — Спасибо? — Нет, правда отвратительный. Но это ничего. Бармен расхохотался. Скорпиус оттолкнулся от стойки, но вместо привычной тяжести в теле почувствовал только странную, пружинящую легкость. Свет вспыхивал на потолке, скользил по плечам, застревал в чужих волосах. Все вокруг стало интереснее, чем он когда-либо помнил. Он сделал шаг в сторону. Потом еще один. Музыка ударила в грудь и как будто потянула дальше. Малфой усмехнулся, провел рукой по волосам и пошел в толпу. Никакой внутренней борьбы. Никакого сопротивления. Никакой необходимости каждую секунду помнить о том, кто он, где он и почему все это так важно. Просто музыка, свет, запах дыма, пота, алкоголя и горячей кожи, чужие ладони, мелькание зубов и блесток под неоном. Скорпиус запрокинул голову и на секунду закрыл глаза. Ему было хорошо. Потому что музыка. Потому что свет. Потому что у девчонки напротив на веках были серебряные стрелки, и это почему-то казалось лучшей деталью в мире. Потому что кто-то снова сунул ему в руку стакан, и он даже не спросил, что там. Потому что все вокруг было цветным, быстрым, живым и не требовало от него ничего, кроме присутствия. Он сделал глоток, не чувствуя вкуса, и двинулся дальше, уже не разбирая, кто рядом. Малфой танцевал, потому что тело само включалось в ритм. Говорил с кем-то, потому что слова давались легче, чем обычно. Даже собственные руки, собственное лицо, собственное существование вдруг перестали быть чем-то, что нужно терпеть. Малфой не знал, сколько прошло времени — пятнадцать минут или час. Он как раз смеялся над чем-то, что сам уже не мог бы повторить, когда кто-то жестко схватил его за локоть и выдернул из толпы. Он бодро развернулся, уже готовый поприветствовать очередного нового друга, но увидел Моне. Тот смотрел на него так, будто вместо знакомого человека нашел в зале плохо собранное экспериментальное существо. — Что ты сделал? — спросил Ноэль без всякого вступления. Скорпиус расплылся в улыбке. — Ноэль. — Не надо вот этого лица. Что ты принял? Он моргнул, искренне обдумывая вопрос дольше, чем следовало. — Коктейль. — Малфой. — И огневиски. Но в первую очередь — коктейль. — Ты хоть спросил, что в нем? Скорпиус рассмеялся, и это вышло слишком легко и слишком по-идиотски. — Зачем? Мне все нравится. Моне уставился на него в полном молчании. Малфой, не дождавшись одобрения, широко развел руками, как будто предъявлял ему весь зал. — Нет, серьезно. Все в порядке. Даже лучше. Я счастлив. Последнее слово прозвучало так дико, что Ноэль на секунду просто перестал моргать. Потом очень тихо спросил: — Ты сейчас издеваешься? — Нет. Представляешь? — Скорпиус наклонился к нему ближе, как будто собирался доверить страшную тайну. — Мне правда хорошо. Музыка отличная. Твой свитер, кстати, чудовищен, но даже это меня не бесит. Ноэль выдохнул через нос и оглядел его с головы до ног — слишком расширенные зрачки, слишком дурацкая улыбка, слишком свободные движения человека, который обычно так не двигается. — Малфой, — сказал он уже ровнее. — Почему ты каждый раз умудряешься жрать, что попало? Скорпиус хмыкнул. — Не начинай. — Что именно было в коктейле? Малфой лениво указал куда-то в сторону бара. — Спроси у ирокеза. Ноэль закрыл лицо ладонью на секунду. — Боже. — Не будь занудой. Все отлично. — Ты не в состоянии оценить, насколько. Скорпиус хотел ответить, но в этот момент за плечом Моне мелькнуло что-то яркое. Рыжее. Он сразу перестал слышать половину того, что тот говорил. В толпе, чуть левее, у самого края света, скользнули волосы — не просто рыжие, а те самые. Слишком живые в красном неоне. Слишком знакомые. У него внутри все моментально дернулось, но уже не болезненно, а с какой-то почти радостной обреченностью. Нет. Не может быть. С чего бы Поттер оказалась здесь? В этом подвале, среди дыма, чужих рук и дешевой выпивки? Она слишком... он не успел даже додумать мысль до конца. Слишком Поттер для такого места. Слишком правильная, слишком хорошо умеющая смотреть на чужую деградацию сверху вниз. Она не пришла бы сюда. Не должна была. Но это была она. Точно она. Та же прическа, тот же силуэт, тот же способ двигаться сквозь толпу, будто весь зал вынужден перед ней расступаться. Скорпиус уставился туда, не мигая. — Малфой. Он почти не услышал. Девушка повернулась в пол-оборота, и свет снова ударил по ее волосам. Медь вспыхнула так ярко, что сомнений не осталось. Это Поттер. — Ты вообще слышишь? — спросил Моне. Он моргнул и с усилием перевел взгляд обратно. — Что? Ноэль посмотрел на него уже настороженно. — Именно. Потрясающе. Скорпиус провел языком по зубам, почти не слушая, что еще говорил Моне. — Ладно, — сухо сказал Ноэль. — Я вижу, ты уже где-то в другом измерении. Просто не делай совсем уж откровенной херни. Малфой хмыкнул. Это должно было быть ответом. Моне еще секунду смотрел на него, потом, видимо, решил, что спасать здесь уже нечего, и растворился в толпе так же быстро, как появился. Он уже знал, что подойдет к ней. И двинулся в толпу раньше, чем успел оформить это в мысль. Музыка толкала в спину, люди расступались и смыкались обратно, чьи-то плечи цепляли его на ходу, но все это уже не имело значения. Важны были только рыжие волосы впереди. Девушка обернулась сама, словно почувствовала взгляд. Свет на секунду выхватил ее лицо из полумрака, но только кусками. Скулы, рот, ресницы. Она улыбнулась ему. Или не ему. Или просто так. Он уже не разбирал. Она была близко и идти за ней казалось единственной правильной вещью в комнате. Чужие руки расступились, кто-то толкнул его в спину, и он оказался перед ней. Рыжие локоны мазнули по его щеке. От нее пахло сладким, дымом и чем-то резким. — Поттер, — сказал он, хотя сам не услышал собственного голоса. Музыка поглотила слово целиком. Она рассмеялась — или нет. Просто наклонилась ближе, слишком естественно, и ладонь легла ему на грудь. Потом выше, к шее. Пальцы скользнули по коже под воротом рубашки. От этого прикосновения его будто коротко ударило током. Все внутри тут же послушно потянулось к ней. Он положил руку ей на талию. Потом вторую. Она двигалась в такт музыке, и он вместе с ней. Толпа вокруг стала далекой, смазанной, как если бы кто-то убрал весь мир на задний план. Ощущения от прикосновений к ее телу будто усилились в тысячу раз и разливались приятным теплом под кожей. Она подняла голову, и он увидел ее взгляд, направленный на него снизу вверх. Тот самый наклон головы. Тот самый рот. Или ему так хотелось. Сейчас это уже было неважно. Ладонь девушки скользнула по его челюсти, и этого оказалось достаточно. Скорпиус наклонился и поцеловал ее без лишних размышлений. Просто потому, что это уже давно случалось внутри него на полсекунды раньше, чем он успел бы себя остановить. Потому что музыка била в виски. Потому что от нее пахло знакомо. Потому что в этот момент мир был устроен именно так: Поттер, свет, рот, его пальцы у нее на талии, чужое дыхание в губы. Первые секунды все еще было правильно. Она ответила. Или не отстранилась сразу. Руки легли ему на плечи, пальцы впились в ткань рубашки. По телу прокатилась короткая, оглушительно знакомая волна — та, от которой у него каждый раз сводило все внутри злой, почти бессильной яростью. А потом что-то сломалось. От нее пахло не так. Не этой чистой, холодной свежестью, которая всегда тянулась за Поттер — как белая рубашка, только что снятая с мороза, как мыло на теплой коже, как свежие простыни, в которых почему-то все равно остается живой человеческий запах. Не этим почти стерильным, немного цветочным ароматом, который раздражал его именно потому, что он знал его слишком хорошо. Здесь было что-то дешевое, сладкое, липкое, сигаретное. Волосы под пальцами были сухими, жесткими, пережженными краской. И рот — чужой. Не тот. Совсем не тот. Скорпиус отпрянул так резко, будто его ударили. Девушка моргнула, тоже потеряв ритм, и свет в этот момент лег ей прямо на лицо. Не Поттер. Вообще ни разу. Просто девчонка с крашенными выжженными волосами, слишком светлыми бровями и растерянным, уже слегка оскорбленным выражением лица. Мимика совершенно точно была чужая — мягче, глупее, без ее резких, мгновенных реакций. Скорпиус смотрел на нее секунду, две, три — ровно столько, чтобы успеть понять, насколько дико все выглядело со стороны. Насколько нелепо. Насколько унизительно. Он только что поцеловал какую-то случайную девчонку, потому что в полумраке, под эйфоретиком и музыкой, решил, что это Лили Поттер. Потрясающе. Просто браво. — Черт, — сказал он, отступая на полшага. Девушка нахмурилась. — Ты чего? Он провел ладонью по лицу, как будто это могло стереть последние десять секунд. — Ничего. Прозвучало грубо. Она тут же выпрямилась. — Ну и пошел ты, — бросила она и растворилась в толпе еще быстрее, чем появилась. Скорпиус остался стоять на месте. Музыка играла все так же громко. Люди вокруг двигались, смеялись, сталкивались, но ему вдруг стало так тошнотворно ясно внутри, что на секунду захотелось просто вывернуть содержимое собственной головы на пол вместе со всем этим светом и басами. Он уставился в пространство перед собой, все еще ощущая на губах чужой вкус и от этого почти зверея. Ну конечно. Не хватало еще, чтобы до такого дошло. Чтобы он уже начал путать ее с кем попало. Чтобы тащил в поцелуй первую же рыжую голову в радиусе двух метров. Что дальше? Он накинется на Рона Уизли на Министерском приеме? Кто-то снова хлопнул его по плечу, что-то крикнул в ухо. Малфой даже не повернулся. Просто выдернул руку из чужих пальцев и пошел прочь через толпу — резко, не разбирая, кого задевает. Он выскочил из зала и направился в один из стеклянных боксов. Внутри он достал сигарету с такой злостью, будто собирался воткнуть ее кому-то в глаз, и только с третьей попытки сумел нормально зажечь. Руки дрожали. Он затянулся так резко, что горло тут же обожгло. Перед глазами все еще вспыхивало это лицо — чужое, нелепо рыжее, с обиженным ртом, — и поверх него сразу же проступало другое. Знакомое. До омерзения настоящее. Как будто мозг издевался, предлагая сравнить, насколько сильно он уже тронулся. Но по-настоящему утонуть в этом ему не дал все тот же эйфорийный эликсир. Он все еще держался в крови, сглаживая углы, не давая мыслям как следует вцепиться в него. Любая нормальная злость, любой стыд, любое желание немедленно возненавидеть себя за эту сцену пока будто не добирались до нужной глубины. Все скользило по поверхности — неприятно, да, но не смертельно. Достаточно, чтобы осознать, какую херню он только что устроил, и недостаточно, чтобы это сразу же разорвало его изнутри. Скорпиус тихо рассмеялся себе под нос. Он вышел из бокса и направился в синий зал, не желая больше появляться в месте, где в последний раз видел Лжепоттер, чтобы не выкинуть еще какую-нибудь дичь. Он мог не узнать ее и во второй раз, а проверять, нет ли случайно в этом месте каких-нибудь Лжеальбусов и Лжеджеймсов он не планировал. Синий зал казался темнее, а атмосфера в нем — спокойной, почти невинной: люди просто двигались рядом, а не липли друг к другу в какой-то дикой, животной манере. Он подошел к бару и заказал воду — не потому, что хотел, чтобы его отпустило, этого он как раз не хотел, а потому, что сухость во рту дошла до такой степени, что язык ощущался наждачкой. Он снова с кем-то заговорил за стойкой, будто заводить быстрые знакомства — его привычный уклад жизни. Потом он заказал еще какой-то напиток, немного потанцевал и просто бродил по залу без особой цели, но с искренним любопытством наблюдал за всем, что вызывало у него интерес — а в этот вечер таковым являлось практически все. В какой-то момент он окончательно потерял ощущение, сколько вообще времени прошло с того момента, как он сюда пришел с Ноэлем. Внутри все еще гуляло это неприятное послевкусие после поцелуя не с той рыжей девчонкой, и именно поэтому он не сразу понял, что смотрит на знакомое лицо. Гретта Розье стояла у стены с таким выражением, будто мысленно проклинала и вечеринку, и людей, и саму себя за то, что вообще сюда пришла. Черное платье, темная помада, лицо обрамляли аккуратные каштановые волны. Вокруг нее толкались какие-то люди, а она выглядела так, будто держала между собой и остальными хотя бы символическую дистанцию. Скорпиус увидел ее — и в голове сразу что-то неприятно собралась в кучу, перестраиваясь на рельсы трезвости. Розье здесь была уже не частью балагана, а проблемой, за которую он автоматически нес ответственность. При ней нельзя было продолжать плыть с этим идиотским счастливым лицом и реакцией аквариумной рыбки на свет. Потому что если что-то пойдет не так, разгребать придется ему. И блаженный туман в голове ему не поможет. Малфой двинулся в сторону Гретты и остановился прямо перед ней. — Что ты здесь делаешь? Брюнетка подняла на него глаза. Ни радости, ни удивления. Только раздражение, которое почти мгновенно стало взаимным. — И я рада тебя видеть, Малфой. — Я серьезно. — А я нет. Он окинул взглядом зал, потом снова посмотрел на нее, уже с явным недовольством. — С каких пор ты вообще ходишь в такие места? Гретта сухо усмехнулась. — Ого. Только, пожалуйста, не играй сейчас заботливого друга. Ты, кажется, последние месяцы прекрасно справлялся с тем, чтобы не вспоминать о моем существовании. Скорпиус поморщился. — Не начинай. — А что? Она скрестила руки на груди. Малфой шагнул ближе, наклоняясь, чтобы не перекрикивать музыку. — Да что ты тут вообще забыла? Теперь она посмотрела на него уже почти зло. — Меня позвали. — Кто? Гретта чуть дернула подбородком куда-то в сторону центра зала. Малфой проследил за жестом. Сквозь толпу, между чужими плечами и синим светом, он увидел долговязую фигуру Паркера — тот как раз стоял слишком близко к Моне и с этим своим мерзким, самодовольным видом что-то ему втирал. Ноэля было видно только в пол-оборота, но даже так читалось, что разговор ему не нравится. Скорпиус сразу почувствовал, как внутри что-то неприятно сдвинулось. — Паркер, — сказал он плоско. — Ага, — отозвалась Гретта. Он перевел взгляд обратно на нее. — И давно ты принимаешь приглашения от таких уебков? — С тех пор, как мои старые друзья решили, что у них нет на меня времени, — отрезала она. Малфой закрыл глаза на секунду, будто это могло хоть как-то перемотать этот разговор. — Пожалуйста, не выноси мне мозг. Я тебя услышал, устыдился, раскаялся, как-нибудь это исправлю. Гретта прищурилась. — Как мило. Он хмыкнул, а про себя подумал, что все эти женщины однажды точно сведут его в могилу. Причем не красивой кат-сценой, а мучительной агонией, в которой его будут по очереди добивать упреками, взглядами и вопросами, на которые у него никогда нет нормальных ответов. Гретта еще секунду смотрела на него, потом вдруг спросила: — Что это вообще было? Скорпиус нахмурился. — Что именно? Она скривила губы. — Почему ты лизался с какой-то деревенщиной? Он моргнул, потом обреченно выдохнул. Волшебно. У этого недоразумения были свидетели. — А, это. — Да, это, — холодно сказала Гретта. — Очень яркая сцена. — Не говори, что ты ревнуешь, — бросил Малфой. — Я не ревную. Просто интересно наблюдать за тем, как ты окончательно теряешь вкус. Он чуть склонил голову. — Неужели ты спишь с Паркером? — попытался он сместить фокус на чужие неудачи в личной жизни. Гретта уставилась на него с таким искренним отвращением, что Скорпиус даже почти улыбнулся. — Фу. Нет. Музыка сменилась, стала еще громче, и кто-то толкнул Скорпиуса в плечо, пытаясь протиснуться мимо. Он едва заметно качнулся, и Гретта тут же прищурилась. — Ты под чем-то. — Ты наблюдательная, — Малфой криво усмехнулся. — Скорпиус. — Что? — Я серьезно. Он провел ладонью по лицу, уже без улыбки. — Я просто немного перебрал. Ну, типа того. Гретта смотрела на него секунду-другую, потом очень устало выдохнула. — Ты выглядишь ужасно. — Спасибо. — Нет, правда ужасно. Не в твоем театральном смысле. Просто… плохо. Скорпиус скользнул взглядом по залу, потом, к собственному удивлению, взял ее за локоть и повел чуть в сторону — к продавленному дивану у дальней стены, где было хотя бы не так тесно. Гретта не сопротивлялась. Только села первой и поставила бокал на пол так резко, будто он ее раздражал не меньше, чем весь остальной вечер. Малфой опустился рядом, вытянув ноги. Несколько секунд они молчали, оба глядя в толпу, как будто обсуждать что-либо лицом к лицу было бы уже слишком. Потом Гретта сказала: — Я скучаю. Он повернул к ней голову. Она не смотрела на него. Сидела, сцепив пальцы между коленями, и говорила это куда угодно, только не ему. — И я не понимаю, что с тобой происходит. Малфой усмехнулся, все веселье на задворках его одурманеного сознания будто окончательно вытравили. — А по кому именно ты скучаешь? Теперь она посмотрела на него. — Что? — По кому, Гретта? — повторил он. — По мне? Или по версии меня, которая тебе нравилась в Хогвартсе? Она чуть нахмурилась. — Только давай без этого. — Нет, правда. — Он откинулся на спинку дивана, глядя в потолок. — Что если я уже не тот человек, которого ты знала? Что если его вообще больше нет? Гретта какое-то время молчала. Потом сказала очень сухо: — Как пошло. — Ты задала вопрос. — Я сказала, что не понимаю, что с тобой. Это не приглашение к монологу про потерянного мальчика. Он коротко рассмеялся. Потом коротко выдохнул через нос и вдруг притянул к себе за плечо. Как делал когда-то сто лет назад, когда им обоим было лет по двенадцать и мир еще не успел так испортиться. Гретта заерзала под его рукой, а потом отстранилась с возмущением: — Фу. Ты липкий. Скорпиус откинулся обратно на спинку и позволил телу хоть немного расслабиться от внутренней дерготни, которая зудела под кожей и каждую секунду подмывала его броситься танцевать, бессмысленно слоняться по залу или знакомиться со всеми подряд. Они о чем-то говорили. Малфой отвечал скорее по инерции. И это было тепло настолько, насколько вообще может быть теплым что-то, связанное с Розье. Гретта что-то сказала про одну их общую знакомую из Хогвартса — злое, смешное, очень в ее духе. Он хмыкнул. Потом тишина легла между ними ненадолго. Гретта сидела рядом, держала бокал обеими руками, и смотрела в толпу с таким видом, будто ей одинаково неприятны и люди, и свет, и он. Сквозь эту тишину Скорпиус вдруг спросил: — Ты все еще планируешь выйти за меня замуж? Гретта перестала двигать пальцами по стеклу и застыла. Когда она все-таки посмотрела на него, в ее лице не было ни смеха, ни удивления. Только усталое, почти злое: ну конечно ты решил спросить именно это и именно сейчас. — Ты же знаешь правила, — сказала она. Скорпиус выдохнул через нос. — Знаю. Пару секунд они молчали. Потом Гретта отвела взгляд и сказала, глядя куда-то в зал: — И, наверное… это было бы неплохо. Он помолчал. — Это ужасно звучит. — А ты ждал чего-то красивого? — Нет. — Вот и я нет. Она наконец посмотрела на него — в этом взгляде больше не было детских иллюзий или ее старой игры в «когда-нибудь все само встанет на место». Потому что Гретта сейчас не мечтала и не кокетничала. А просто констатировала вещь, которая слишком долго лежала между ними и которую оба предпочитали не затрагивать. Скорпиус смотрел на нее и чувствовал, как все внутри неприятно затягивается. Тишина между ними повисла тяжелая, вязкая. Возможно, до него только сейчас дошло, что то, что ему казалось влюбленностью Гретты, на самом деле давным-давно ею не было. Он прикрыл глаза, провел языком по внутренней стороне щеки и ощутил железный привкус крови — весь рот был в мелких ссадинах от постоянно гуляющей челюсти этим вечером. Ему стало противно. Не от вкуса даже, а от всего, что привело к этому моменту. Действие эликсира заметно слабело и все то, что было отгорожено высокой дамбой синтетического счастья, постепенно возвращалось на свои места. Пустота монотонно расползалась в груди, как вирус, который ему насильно вкололи в какой-то подпольной лаборатории. Это место снова начало казаться враждебным и чужим. Взявшиеся из ниоткуда симпатии ко всем подряд растворились вместе с туманом в голове. Он вдруг обнаружил себя не на крутой закрытой вечеринке, а в натуральном притоне, где плохо пахло и играла паршивая музыка. Ему стало физически тяжело здесь находиться. — Ты планируешь вернуться в замок с Паркером? — спросил он больше из интереса услышать то, что она на это ответит. Оставлять ее с этим придурком он не собирался даже в таком состоянии. — Я даже не планировала с ним сюда идти, — отозвалась Гретта и поморщилась, скользнув взглядом по залу. Скорпиус кивнул. — Тогда пошли. Он поднялся на ноги и устремился в толпу. Моне нашелся быстро: все там же, в зале, уже без Паркера рядом и с таким выражением лица, по которому было понятно, что сегодняшний вечер он тоже не станет вспоминать с теплом. — Мы уходим, — сказал ему Скорпиус. Ноэль окинул его коротким взглядом, потом посмотрел на Гретту и только кивнул. — Наконец-то. Ни у кого не возникло желания искать Паркера, предупреждать его или хотя бы изображать вежливость. Он остался где-то внутри этого подвала — вместе с музыкой, дымом, липким воздухом и всем остальным мусором, под который он мимикрирует к утру. Они вышли через ту же дверь в пристройке и поднялись наружу. После подвала ночной воздух ощущался болезненно — холодный, чистый, до хруста трезвый. Скорпиус втянул его глубже, чувствуя, как остатки эйфории окончательно отступают, оставляя после себя только усталость, тупую тяжесть в теле и все ту же злость, которая, похоже, вообще никуда не собиралась деваться. Они преодолели весь путь до лифта почти молча. Гретта держалась чуть впереди, засунув руки в карманы пальто и глядя себе под ноги. Ноэль шел рядом со Скорпиусом и, к счастью, не пытался заводить разговор. Оказавшись на территории замка, снег хрустел под подошвами. Замок впереди темнел на фоне чистого неба, слишком спокойный для вечера, который был так бездарно потрачен. У самого входа Гретта первой толкнула дверь, не дожидаясь ни одного из них, и исчезла внутри замка. Ноэль задержался на секунду, будто хотел что-то добавить, потом передумал и тоже ушел. Скорпиус остался снаружи еще на мгновение. Мороз щипал щеки, во рту все еще чувствовался вкус крови, дыма и какой-то чужой, неправильной сладости, от которой его до сих пор слегка мутило. Потом он выдохнул, сунул руки в карманы и пошел внутрь, уже заранее понимая, что утро не принесет с собой ничего хорошего.