Magic Wand and Travel

2 декабря

Если говорить о родословной Поттеров, в ней можно найти немало выдающихся и способных волшебников — деятелей науки, искателей, первопроходцев, отменных зельеваров и просто хороших людей. Чего только стоит Флимонт Поттер: своим «Простоблеском» он обеспечил наследников состоянием на много поколений вперед. Ну и, конечно, Гарри Поттер. Избранный, обладатель Даров Смерти, Спаситель — все это понятно, об этом все не забывают вспоминать. Только вот сейчас Альбус думал вовсе не о своем дражайшем отце. На следующее утро после великой попойки — то ли в честь разбитого сердца, то ли в попытке утопить чувство вины — средний Поттер вспоминал одного предка, о котором когда-то прочитал в каком-то учебнике по зельеварению. Линфред Стинчкомбский: фамилию Поттер он еще не носил, но именно от него она и пошла — из-за прозвища. Великий человек. И Альбус не побоится этого слова. Именно Линфред стал автором многих снадобий и зелий, которыми волшебники пользуются по сей день — например, Костероста. Но что важнее всего — он создал лекарство, легшее в основу Бодрящего зелья: простого в приготовлении, незаменимого с похмелья. Осушив два небольших пузырька, спрятанных в тумбочке специально для таких тяжелых дней, Альбус откинулся на подушку и уставился в потолок. Зелье действовало постепенно, но быстро: уже через минуту голова перестала болеть, тремор в руках исчез, а мысли стали яснее (возможно, это было не таким уж и плюсом). Вчерашние события замелькали перед глазами слишком живо — от всех этих картинок к горлу резко подкатила тошнота. Он невольно вспомнил вкус того загадочного напитка из «Волкодава» и одним рывком сел на кровати, прикрыв рот ладонью. Загадочным он был хотя бы потому, что его состав точно был одной из величайших тайн человечества. Где-то между египетскими пирамидами и происхождением жизни на Земле. Альбус посидел немного прямо. Отпустило. Со своей кровати Забини подал приглушенный стон. Поттер снова заглянул в тумбочку, достал пару пузырьков для друга и на секунду задержал на нем сочувственный взгляд, наблюдая, как тот, на расстоянии каких-то пяти метров, героически борется за свою жизнь. — Что за жесть вчера была? — вопрос от Клайда был скорее риторическим: отвечать на него Поттер не хотел бы даже самому себе. — Я, кажется, вызывал Малфоя на дуэль, — констатировал Альбус с отрешенным видом. — Ну, раз ты не покалечен, я так понимаю, он отказался, — фыркнул Забини и, облокотившись на стену, закинул ноги на кровать. — Это с чего бы? — вдруг вскинулся Поттер. — Без вариантов, он тебя уложит, — друг пожал плечами и добавил: — Да и меня. — Черт… еще и Лили нас видела… — Альбус схватился за голову и обреченно выдохнул. Клайд хмыкнул так, будто услышал самое невинное признание на свете. — Да ладно. Ей не привыкать. — Я вообще-то старший брат. Должен быть примером и все такое. — Ну, ты и есть пример, — спокойно согласился Клайд. — Как делать не надо. — Спасибо, — буркнул Поттер и поднялся. Он прошел в ванную, скинул с себя одежду и встал под прохладный душ. Вода окончательно приводила его в чувство, пока мозг упрямо пытался игнорировать гиппогрифа в комнате — предстоящий разговор с Викторией. Для себя он еще вчера решил — чего бы это ни стоило, он должен состояться при первой же встрече. И желательно после того, как Альбус хотя бы почистит зубы. Мысль о том, что сейчас снова придется устроить бессмысленные поиски по всему замку, нависла над ним как взгляд Макгонаггл в момент особо серьезных нотаций. И он в сотый раз пообещал себе наконец разобраться с Картой, которая наотрез отказывалась показывать иностранных учеников. В волшебном мире, конечно, не было маггловских смартфонов и их быстрой связи, но существовали проверенные временем Протеевы чары. Обычно их накладывали на блокноты или записные книжки — чтобы можно было «переписываться» на расстоянии. Правда, магия эта была сложная и требующая времени. И он не додумался взять в магазине у Уизли хотя бы один готовый вариант. Он сделал себе мысленную пометку спросить у Лили. С Малфоем и Забини они связывались с помощью зачарованных записок, которые появлялись в карманах. Виктория от этого способа всегда отказывалась, ссылалась на странные причины. И только сейчас Альбус понял, насколько они были не странные. Скорее всего, ей просто тяжело давалась такая магия. Когда они с Забини дошли до Главного зала, он обнаружил, что все его опасения были напрасны — Виктория была там. Она сидела рядом со своими подругами из Кастелобрушу — спокойная и собранная, с таким видом, будто вчера ничего не произошло. Никто не буравил ее взглядом и не тыкал пальцем. А если бы тыкали — Альбус, без всяких сомнений, пошел бы и объяснил всем на пальцах, что так делать не нужно. Причем на их собственных. В целом все было… лучше, чем он ожидал. Может, в этом и есть главный парадокс Демимаски: все читают, обсасывают, возмущаются — а через пару часов уже переключаются на новую жертву. Как будто память у них общая и вмещает не больше одной статьи за раз. Неблагодарная работа, выходит. Но Альбуса это мало заботило. Ему было совершенно плевать на эту шарашкину контору слишком долго. А теперь — внезапно — стало не плевать. В голове начал зреть план. Быстро и с пугающим количеством пунктов, которые в обычном обществе называют «сомнительными», а в приличном — «незаконными». Он решил, что доберется до них по-настоящему. Это уже не было просто скользко или смешно — они залезли под кожу, и теперь должны были за это ответить. Он вдруг понял, что больше не хочет наблюдать. Не хочет делать вид, что это просто шум, просто бумажка, просто школьная игра во взрослых. Демимаска мастерски умела выбивать почву из-под ног. Аккуратно, изящно, с припиской «ничего личного» — и при этом так, что потом неделю ходишь и ощущаешь себя идиотом. Или предателем. Или тем самым человеком, про которого теперь шепчутся за спиной. Альбус направился к столу, за которым сидела Даламбер, не ускоряя шаг. Не чтобы устроить сцену. Наоборот — чтобы не дать залу ни единого повода для шоу. Виктория заметила его сразу. Взгляд скользнул по нему, задержался на секунду — и вернулся к тарелке, будто он просто часть интерьера. Только пальцы чуть сильнее сжали вилку. Поттер остановился рядом, наклонился чуть ближе — ровно настолько, чтобы слышала только она. — Можем выйти? — спросил он тихо. Виктория не подняла головы. — Сейчас? — Сейчас, — подтвердил Альбус. — Пока я не начал снова делать что-нибудь гениальное. Тень улыбки мелькнула у нее на губах — быстрая, почти незаметная. Она медленно отложила приборы. — Две минуты, — сказала Виктория так же тихо. Поттер выпрямился и отошел на шаг, будто они обменялись паролем, а не договорились о разговоре, которого он боялся больше, чем всех вчерашних последствий вместе взятых. Он пошел к выходу из зала и только там позволил себе выдохнуть. И как только Виктория шагнула из Главного зала вслед за ним — Альбус осознал, что впервые за долгое время у него есть две цели, и обе одинаково настойчивые: спасти то, что он чуть не сломал… и сломать то, что давно пора. Они дошли до ниши с окном и низким подоконником — недалеко от лестницы на Ударную башню. Во взгляде Даламбер не было ни мягкости, ни теплоты. Она держала подбородок так высоко, словно защищалась им. А во взгляде было такое пронзительное отвращение, что у него по позвоночнику пробежали мурашки — те самые, которые приходят только от холода или страха. — Ну? — Виктория приподняла бровь, на которую падали пряди непослушной челки. — Ты пришел выдать мне какой-то итог твоего «мне надо подумать»? Слова не просто были резкими — они сочились ядом, как будто она всю ночь держала их во рту, чтобы не выплюнуть раньше времени. Видеть Викторию такой… было непривычно. И, пожалуй, это было даже хуже, чем если бы она кричала. Хорошо, что Альбус вырос рядом с Лили и прошел стажировку по выживанию в женском гневе: когда тебе не прилетает по лицу, но ты все равно ощущаешь себя так, будто уже получил. Альбус открыл рот — и закрыл. Потому что любая заготовленная фраза звучала бы сейчас, как пластырь на вывих. — Я пришел сказать правду, — выдавил он наконец. — Какой бы позорной она ни была. — Интригует, — Виктория скрестила руки на груди. Поттер сделал шаг ближе — и она тут же отступила, будто от него пахло вчерашним алкоголем, а не раскаянием. Вернула ему ту же реакцию, которую вчера выдал он. И он на своей шкуре прочувствовал, как это неприятно на самом деле. — Я испугался, — сказал Альбус прямо. Виктория моргнула. Ровно один раз. — Чего? — Того, что ты… — он запнулся, раздраженно выдохнул и заставил себя продолжить. — Того, что ты слишком важная. И что я не понимаю, что с этим делать. Она фыркнула. — Ты испугался, что я важная, и поэтому решил меня наказать молчанием? — Я испугался — и выбрал самый тупой способ справиться, — Альбус чуть поморщился, будто сам себя слушать не мог. — Исчезнуть, сделать вид, что меня нет, и… да. Устроить цирк. — «Цирк» — это когда клоун падает с лестницы, — холодно сказала Виктория. — А ты просто ушел. И оставил меня… — она на секунду сбилась, будто слово застряло на зубах, — …одну. Это «одну» прозвучало тише, чем все остальное. И от этого было еще больнее. Альбус проглотил ком в горле. — Да, — тихо подтвердил он. — Я сделал именно это. Она шагнула к нему резко, почти напролом. — И ты сейчас хочешь, чтобы я что? Похлопала тебя по плечу? Сказала: «бедный Альбус, ему страшно»? — Виктория ткнула пальцем ему в грудь. — Ты понимаешь, как это выглядит? — Я понимаю, как это ощущается, — ответил он. И, не удержавшись, добавил: — Примерно как когда тебя выталкивают из лодки посреди реки и потом говорят: «ну я просто проверял, умеешь ли ты плавать». Виктория на секунду застыла. — Не сравнивай себя с лодкой, — буркнула она. — Ты скорее… камень. — Спасибо, — автоматически сказал Альбус и тут же спохватился: — Вик… — Нет, — перебила она. Он кивнул, принимая правила. — Хорошо. Виктория. Я не оправдываюсь. Я просто… — он замолчал, посмотрел в сторону окна, будто там была инструкция, что говорить дальше. — Мне правда жаль. Я облажался. Я тебя задел. И мне от этого не смешно и не неловко. Мне адски хреново от того, что я сделал тебе больно. Виктория сжала челюсть. — А мне хреново от того, что я вообще позволила себе… — она резко махнула рукой, будто стирала фразу из воздуха. — Неважно. Между ними повисла пауза. Но Альбус снова пошел в наступление — почти сразу, будто боялся, что если он помолчит чуть дольше, она развернется и шанса на другой такой разговор у него не будет. — Я вел себя как идиот. Это все правда. Но это ничего не меняет в одном: ты мне не стала меньше… — он поискал слово, — …нужной. Понимаешь? Не удобной, не красивой картинкой. Нужной. Виктория смотрела на него так, будто не знала, что теперь делать с этим словом. Она молчала долго. Слишком долго, как будто проверяла его на прочность. Потом она выдохнула — резко, почти зло. — Ты хотя бы понимаешь, что ты не имеешь права так делать? Не имеешь права решать за двоих, когда тебе «надо подумать»? — Да, — кивнул Альбус. — Понимаю. — И что если ты еще раз так… — она подняла на него взгляд, и в нем было уже не отвращение, а усталость. — Я просто… уйду. Это было сказано спокойно. Без шантажа. Как факт. Альбус кивнул еще до того, как она закончила предложение. — Заслуженно. Даламбер опустила глаза на подоконник, провела пальцем по холодному камню, будто собиралась с мыслями. Альбус сделал осторожный шаг вперед — не к ней, а в пространство между ними. На этот раз она не отступила. — И что дальше? — Виктория подняла взгляд. Альбус выдохнул. — Дальше мы не делаем вид, что ничего не было. Мы это проговариваем. Не здесь, не в Главном зале. Где-нибудь… — он оглянулся, — …где ты сможешь меня убить без свидетелей. — Очень смешно, — пробормотала Даламбер, но уголок губ все-таки дрогнул. — Я серьезно, — Альбус добавил мягче. — Я не прошу, чтобы ты меня простила за пять минут. Я прошу, чтобы ты дала мне шанс исправить. Виктория долго смотрела на него, будто взвешивала на ладони все «за» и «против». Потом кивнула. Едва заметно. — Один шанс, Поттер. — Один, — тут же согласился он. — И еще одно, — Виктория подняла палец. — Если ты снова решишь «подумать» — ты думаешь вслух. При мне. Понял? Альбус сглотнул и кивнул. — Отчетливо. Она развернулась к выходу из ниши, сделала шаг — и остановилась, не оборачиваясь. — И… Альбус? — Да? Пауза. — Съешь что-нибудь, — бросила она. — Ты выглядишь, как рекламный постер Бодрящего зелья. Неудачный. И Поттер действительно пошел есть — в состоянии чуть лучше, чем в тот момент, когда он заходил в Главный зал в первый раз. Не идеально, конечно, но хотя бы без ощущения, что он идет на плаху. Тем более что сегодня сборные факультетов ждала очередная тренировка с приглашенным тренером. К счастью, на этот раз это был не Джеймс — иначе Альбус не успел бы даже переступить порог дуэльного зала, прежде чем начались бы расспросы, диагнозы и лекция «как жить». Потому что старшие братья — это люди, которые уверены: если у тебя на лице написано «все нормально», значит, пора выяснять, что именно ты скрываешь.

***

Тренировка с приглашенным тренером из Бразилии была анонсирована еще в середине недели — мол приходите в дуэльный зал, оденьтесь поудобней, никаких метел и никакой экипировки. Прочитав эти требования, Скорпиус заранее возненавидел предстоящее занятие. Без метел — значит в любом случае будет бесполезно. Либо начнутся мотивационные монологи в духе Поттера, либо их погоняют по стандартной физухе. Дефицита ни в первом, ни во втором Малфой не испытывал. Он вдохновлялся исключительно конкуренцией и цифрами — своим количеством отраженных бросков и набранными очками команды. А в зал он и так ходил, как на работу: без радости, но регулярно. Он довольно быстро разобрался с похмельем с утра, что, в общем-то, никак не улучшило его самочувствие. Потому что голова у него болела не от выпитого алкоголя, а от отголосков разговоров, которые он вел с Поттер на пьяную голову. Но Малфой был уже в таком состоянии фрустрации на любую тему, связанную с рыжей, что это можно было бы приравнять к стадии «принятие». Все эти вопросы «почему?», «зачем?», «что значит?» стали просто фоном. Почему-то. Зачем-то. Черт его знает. Его мозг перестал биться лбом о стену и просто… сдал позиции. Не капитулировал совсем, конечно. Скорее, сделал вид, что ему «в целом все равно» и «приемлемо». Психика вообще, как оказалось, штука довольно гибкая. И его мысли, видимо, приспособились к наличию Поттер в них. Его тянуло. Не так, как в книжках, где кто-то внезапно понимает про судьбу и вторую половинку. Он не был Альбусом, который ударяется в розовые сопли чуть что. Его тянуло мерзко приземленно: на уровне дыхания, движений, ее голоса, этой ее привычки лезть туда, куда ее не звали. Тянуло, как тянет трогать занозу или ноющий зуб — больно, глупо, и все равно тянет. Он прекрасно знал, что нужно сделать. Оттолкнуть. Жестко. По-малфоевски. Как он умеет. Сломать — не человека, конечно, а вот эту ее уверенность, что она может подходить ближе, чем положено. Вбить между ними нормальную, правильную дистанцию, чтобы ни у кого не возникало вопросов. Чтобы она сама захотела держаться подальше. Чтобы перестала смотреть так, будто он ей что-то должен. В теории все было просто. На практике… слова как будто закончились. Точнее, не закончились — поизносились. Его привычный лексикон — колкий, хлесткий, хирургический — будто обточился об нее, как об наждачку. Он все еще мог сказать что-нибудь гадкое. И говорил, конечно. Но теперь это звучало не как удар, а как попытка удара. Или… в каком-то смысле флирт. И Скорпиус это ненавидел. Он привык быть точным. Привык нажимать туда, где больно, и уходить, не оглядываясь. А с Лили выходило иначе: он нажимал — и неприятно становилось почему-то не ей одной. Тренировка начиналась через двадцать минут, но он и его соседи никуда не торопились — дуэльный зал располагался в двух шагах от гостиной Вампуса. Скорпиус стянул футболку, перекинул ее на спинку стула и полез в шкаф за черным рашгардом. Маркос как раз затягивал шнурки на кроссовках, Лиам ковырялся в ящике с носками — оба подняли головы почти одновременно. — Так, — Маркос прищурился, как будто сверялся с какой-то внутренней таблицей. — Ты что, стал… еще больше? — Я тренируюсь, — коротко сказал Скорпиус и подтянул пояс спортивных брюк. Лиам наклонился вперед, прищурился, будто что-то считал. — Подожди… это у тебя настоящие кубики, или ты собрался из лего? — Очень смешно, — буркнул Малфой. — Раз ты теперь такой… габаритный, надо как-то решать бытовые вопросы. Предлагаю вместо твоей кровати — парковочное место, — не унимался Маркос. — С табличкой: «Малфой. Не занимать», — тут же подхватил Лиам. — И расширить дверной проем, — добавил бразилец серьезно, будто это заявление в хозяйственный отдел. — А то ты сейчас пойдешь на тренировку и застрянешь. Скорпиус взял в руки черную эластичную ткань, приценился — и положил обратно. Вместо нее в ладонь почти привычно легло плотное хлопковое худи: объемное, тяжелое, до середины бедра. Он натянул его одним движением — и мир сразу стал проще. Оверсайз оказался удивительно практичным… в последнее время. — Я пролезаю во все двери, — он наконец усмехнулся — быстро, одним уголком губ. — Да, — согласился Маркос. — Но это пока. Потом начнется: «пропустите Малфоя», «не стойте у стены», «соблюдайте дистанцию». — Подожди, — Лиам поднял один палец. — Я придумал. Надо еще в учебных корпусах сделать разметку на полу: «полоса для Малфоя». Чтобы остальные не лезли. Скорпиус взял палочку и направился к двери. — Пойдемте уже. Лиам сразу вскочил и пошел следом. — Я просто хочу быть рядом в этот исторический момент. — В какой? — спросил Скорпиус, уже открывая дверь. — В момент, когда ты пытаешься пройти через проем, — абсолютно серьезно ответил Кларк. — И мы такие: «давай, еще чуть-чуть». И Маркос держит косяк, чтобы он не пострадал. Маркос театрально вздохнул. Лиам добил свою же шутку: — Я бы сказал «чтобы ты не пострадал», но мы же реалисты. Скорпиус качнул головой, издал короткий смешок и вышел первым. Без труда — стоит уточнить. Эти два идиота иногда его добивали, но чаще — вытаскивали из головы обратно в реальность. Они стабильно поднимали ему настроение, даже если он делал вид, что ему все равно. Возможно, тот факт, что он на фоне своих мыслей до сих пор никому не отгрыз голову, был во многом их заслугой. Дуэльный зал уже кишел игроками из разных команд, которые сбились в группки по факультетскому принципу и липли к своим капитанам, будто он мог уберечь их от чего-то, что придумал Карлос Перейра на эту тренировку. Студенты Вампуса стояли во главе с Джулианом в дальнем правом углу. Поттер тоже там была. И это был перебор. С первых секунд. Как только Малфой зашел в зал, он сразу увидел ее. Не искал специально — как всегда. И зацепился взглядом за ее огненную гриву — как обычно. Опустил глаза вниз и увидел, в чем она заявилась — случайно. Обтягивающие лосины. Кофта на молнии, которая заканчивалась ровно на талии — оставляя между ней и поясом тонкую полоску кожи. Почти невинную. Почти «ничего такого». Как будто это просто так удобнее двигаться, и вообще она даже не думала. Конечно. Скорпиус тут же сделал то, что делал всегда: мысленно занизил значимость увиденного, чтобы не пришлось признавать, что его ударило в живот, как бладжером. Малфой, блять, соберись. Он повторил это себе несколько раз, как заклинание. Но все равно взгляд предательски возвращался — не нарочно, разумеется. Просто как проверка: убедиться, что он не смотрит на самом деле. Убедиться, что ему все равно. Убедиться, что он не настолько жалок, чтобы реагировать на молнию и пару сантиметров кожи, как подросток, который впервые увидел человека. Он отвел глаза на Бартона, на студентов Буревестника в другом углу, на лица, на стены, на что угодно. Как будто ему не хотелось прямо сейчас подойти и сказать ей что-нибудь… неважно что. Хоть «застегнись», хоть «не замерзла?», хоть «ты совсем без мозгов?» — любой повод, лишь бы это ощущение перестало жить отдельно от него. Потому что выглядело так, будто она решила продемонстрировать всему залу, что именно потерял Джулиан. И заодно — за что Малфой должен ненавидеть себя каждый раз, когда ложится спать. Маркос толкнул его в плечо — коротко, без слов, как выносят предупреждение: вот здесь заканчивается твоя адекватность. Малфой опять смотрел на нее дольше, чем вообще положено смотреть на Поттер в приличном обществе. Да и в любом другом, если уж честно. Хорошо, что сегодня занятие проводит не Джеймс. В противном случае, Скорпиус бы уже был в роли неподвижного манекена, на котором тренируют непростительные заклинания — и это только в качестве разминки. Это поттеровское «я чувствую» — у них врожденное. Малфой вместе с Маркосом и Лиамом прошел к своей команде. Это… впечатление немного поутихло. Точнее, он просто нащупал внутри какие-то рычаги и шестеренки — те самые, что скрипели, искрили и звякали, но изо всех сил удерживали его лицо неподвижным, а взгляд — где-то в другой стороне от рыжей провокаторши. Карлос дождался последнего студента — ловца Пакваджи Атласа Чапмана и вышел на середину зала так, будто ему не нужно было привлекать внимание — оно само к нему прилипало. Смуглый, жилистый, с такой пластикой в движениях, которая сразу выдавала тот факт, что он никогда не пропускал растяжку. Он дождался, пока шум окончательно схлынет, и хлопнул в ладони один раз. — Хорошо, — сказал он по-английски с легким акцентом, но так четко, будто каждой гласной он писал какой-то свой личный манифест. — Вы здесь — потому что вы умеете летать. Или думаете, что умеете. Кто-то хихикнул. Карлос даже не улыбнулся. — Сегодня мы будем говорить о том, что происходит до полета. И под полетом. И после, когда вы срываетесь с метлы так, будто это тактический маневр. Он прошелся взглядом по группам, как капитан команды перед игрой. — Баланс. Контроль тела. Вес. Центр. Вы можете быть сильными, быстрыми, «талантливыми»… — он развел руками, как будто пересказывал суть какой-то спортивной брошюры. — Но если вы не умеете держать себя на матах, в воздухе вы обречены. Там нет пола, который простит вам ошибку. Там есть только скорость и гравитация. Карлос медленно сделал шаг в сторону и мягко присел. — Посмотрите, — сказал он. — Центр. Если центр у вас болтается — вы болтаетесь. Если вы болтаетесь — вас читают. Вас предугадывают. Вас ловят. Скорпиус поймал себя на том, что слушает. Не потому что было интересно — просто фразы попадали в ту часть головы, где он обычно держал квиддич, а не какие-то глупости. Карлос выпрямился. — И еще. Вы должны уметь слышать. Не только видеть. Когда вы в воздухе, вы слышите больше, чем думаете: движение метлы рядом, смену ветра, удар бладжера по воздуху, крыло снитча, даже чужое дыхание, если близко. Если вы не слышите на земле — вы не услышите в воздухе. Поэтому сегодня — без метел. Где-то в углу кто-то простонал. Карлос наконец коротко улыбнулся, как человек, который заранее знает, что вам не понравится, и ему от этого даже приятнее. — Сегодня капоэйра. Среди игроков прокатился шепот. Кто-то переглянулся, кто-то уже заранее считал это фарсом. Карлос поднял руку, останавливая. — Капоэйра — это не просто танец или красивые движения. Это диалог. Пластичный разговор телом. Вы не ломаете ритм — вы ведете его. Вы не показываете силу — вы показываете, что понимаете партнера раньше, чем он понял себя. Он сделал пару шагов по кругу, и даже в этих шагах будто бы был ритм. — В капоэйре вы учитесь трем вещам. Первое: держать баланс, когда вы близко и неудобно. Второе: считывать намерение партнера по мельчайшему движению. Третье: не паниковать, когда вас провоцируют. Карлос прищурился, будто это было сказано кому-то лично. — Вам знакомо? Несколько человек усмехнулись. Кто-то напрягся. Скорпиус не усмехнулся. Ему было слишком знакомо. — В квиддиче вы все время играете на опережение. Вы не видите бросок — вы чувствуете, что он будет. Вы не догоняете ловца — вы угадываете, куда он пойдет. Вы не уходите от бладжера — вы слышите момент, когда он уже летит. Вы не ловите квоффл — вы предполагаете, в какое именно кольцо он будет брошен. Он прошел взад-вперед с заложенными за спину руками. — Разница только в том, что в воздухе у вас есть метла, и вы думаете, что она все решит. Не решит. Метла — это продолжение вашего тела. Если тело не умеет — метла не поможет. Карлос оглядел зал, задержал взгляд на капитанах. — Поэтому сегодня вы будете учиться разговаривать телом. И да, — он добавил сухо, — вам будет неудобно. Это нормально. Если удобно — значит, вы делаете неправильно. Он слегка наклонил голову. — Пары. Карлос оглядел зал так, будто уже все решил еще до того, как вошел, и начал называть имена, не оставляя пространства для самодеятельности: — Рид — с Сантос. Забини — с Кларком. Ферейра — с Уиттакер. Бартон — с… Паркером. Скорпиус слушал вполуха, мысленно цепляясь за одну-единственную надежду: его не поставят в пару с девчонкой из-за его габаритов. Ни с какой. Он уже почти поверил в это, но Перейра на секунду задержал взгляд на Скорпиусе — и произнес буднично, без паузы, без интереса: — Малфой — с Поттер. В зале будто кто-то щелкнул выключателем: на долю секунды будто даже в глазах потемнело. Когда реальность включилась обратно, он автоматически сделал шаг в сторону Альбуса, как к ближайшему спасательному кругу. Карлос тут же поднял ладонь, останавливая. — Нет, — спокойно уточнил он, будто речь шла о банальной ошибке в построении. — К девочке. Скорпиус замер. Альбус, конечно же, хмыкнул. Тихо. С тем самым выражением лица, которое у него всегда означало: «мне тебя жаль, но это смешно». Малфой медленно выдохнул — длинно и ровно, как будто выпускал из себя остатки надежды, и повернулся туда, где уже стояла рыжая. Конечно. Почему бы и нет. Наверное, он это заслужил. Он плохо себя вел весь год — прям образцово. И вот результат. Спорил с родителями просто из-за того, что в Мэноре было скучно. Подшучивал над друзьями так, что иногда даже сам ловил себя на мысли: «ну ты и гад». Динамил девушек с видом человека, который делает миру одолжение. Не ел овощи. Много курил. Сквернословил. Так что да: если у вселенной есть журнал поведения, то напротив его фамилии сейчас, наверное, жирно написано: «На Рождество — уголь. А пока — в пару к Поттер». Лили стянула с запястья резинку и собрала рыжие волны, до этого струившиеся по плечам и груди, в высокий хвост. Шея открылась, ключицы обозначились резче. Он сглотнул и стиснул зубы — скорее от раздражения на собственную внимательность, чем от чего-то еще. Карлос дождался, пока пары окончательно соберутся и зал перестанет шуршать перестановками. Потом вышел в центр и поднял ладонь — в стиле «собрались». — Сразу договоримся, — сказал он спокойно. — Мы не будем драться. По залу прокатился смешок и чей-то слишком громкий выдох облегчения. Карлос на секунду прищурился, как будто отметил это в своем невидимом блокноте. — Это не значит, что будет легко, — добавил он. — Это значит, что сегодня вы не сможете спрятаться за удар. Не сможете продавить или списать все на силу. Он сделал несколько шагов по мату — мягко, пружиняще, как человек, который привык двигаться, как кошка. — В капоэйре вы не «берете верх», — сказал Карлос, показывая короткое смещение корпуса, будто уходя от невидимого движения. — Вы ведете обмен. Один задает вопрос — другой отвечает. Иногда ответом становится шаг. Иногда — пауза. Иногда — то, как вы переносите вес и не выдаете намерение раньше времени. Он на секунду замолчал, а потом добавил спокойнее: — Если вы не чувствуете партнера, вы двигаетесь в одиночку. А одиночные номера на поле заканчиваются одинаково: вас читают, подстраиваются — и выключают из игры. Скорпиус на этих словах бросил короткий взгляд на Поттер и, не меняя выражения лица, кинул почти беззвучно — так, чтобы это осталось только между ними: — Узнаешь? Лили закатила глаза и одними губами произнесла: «придурок». Перейра хлопнул в ладони один раз — и где-то сбоку отозвался звук. Тонкий, натянутый, теплый. Несколько учеников одновременно повернули головы. У стены висел странный музыкальный инструмент — изогнутая деревянная дуга с резонатором-тыквой. Инструмент чуть подрагивал, как живой, и сам выдавал ровный ритм. Карлос кивнул на него, будто представлял старого друга. — Беримбау, — сказал он. — В капоэйре это сердце. Он держит игру. Он задает темп, и вы под него не танцуете — вы под него думаете телом. Ритм был медленный, размеренный — такой, под который невозможно дергаться. Можно только двигаться мягко и плавно, подобно самому Карлосу. Он сделал шаг в сторону, потом еще один — и вместе с этим инструмент будто чуть изменил рисунок. Темп стал настойчивее, требовательнее. — Слышите, как он ведет? — Перейра посмотрел по сторонам. — Когда ритм медленный, вы двигаетесь медленно. Не изображаете медленность. А реально контролируете каждый перенос веса. Каждый разворот корпуса. Каждую паузу. Он сделал короткую остановку — и беримбау будто подчеркнул ее отдельным звуком. Как точка в конце предложения. — В этом смысл, — продолжил Карлос. — Вы учитесь не быть быстрее музыки и не отставать от нее. Потому что на поле у вас тоже есть музыка. Только она неприятнее. Карлос прошел между парами и остановился у ближайших. — В капоэйре вы не гонитесь за касанием. Вы держите дистанцию. Вы оставляете человеку пространство — и одновременно забираете у него выбор. Очень тонкая штука. В квиддиче она называется «позиция». Он выпрямился и громче сказал всем: — Поэтому правило номер один: вы не ломаете рисунок. Если партнер сменил темп — вы должны это почувствовать. Если партнер сделал шаг — вы должны понять, это шаг «войти» или шаг «поймать». Здесь все решают миллиметры. Беримбау снова ударил ровно, как счет. — Начнем с простого, — Карлос поднял палец. — С «зеркала», — сказал он. — Самой скучной штуки, которая почему-то дается сложнее всего. Один — ведущий. Второй — отражение. Ведущий задает рисунок. Отражение ловит и повторяет. Отстаете — не слышите. Опережаете — фантазируете. А фантазия на поле заканчивается одинаково: вы летите вниз и сильно этому удивляетесь. Беримбау у стены ударил ровно: тынь… тынь… тынь… — Смотрите в корпус, — продолжил Карлос. — Не на ступни. Не на кисти. Кисти врут. Корпус почти никогда. Он прошел между парами, потом махнул рукой. — Ведущие — первые тридцать секунд. Потом меняетесь. Скорпиус стоял напротив Лили и ловил себя на том, что у него слишком много мыслей насчет этого всего. И ни одной хорошей. Он снова включил внутри те самые рычаги: лицо — ровное, глаза — куда-то чуть выше ее плеча, дыхание — как будто ему вообще все равно, где он стоит и с кем. Лили в ответ была подозрительно спокойной. Плечи расправлены, взгляд прямой — как будто это не «зеркало», а променад по саду. — Я веду? — тихо спросила она. — Разумеется, — так же тихо сказал Скорпиус. Лили сделала первый шаг. Медленный. Почти ленивый. Чуть в сторону — и корпус следом, мягко, будто она проверяет поверхность воды ногой, прежде чем зайти глубже. Скорпиус повторил. Потом она подняла руку, начертила ей плавную дугу в воздухе. Он поднял свою — зеркально, в миллиметр. Ее ладонь остановилась на расстоянии от его груди, не касаясь. Его ладонь остановилась так же — у ее. Беримбау снова ударил: тынь… тынь… — и в этом ритме их движения стали слишком… согласованными. Неприлично согласованными, учитывая, сколько времени они делали вид, что не умеют существовать в одном пространстве. Лили сделала маленький наклон корпуса, будто собираясь обойти его справа. Скорпиус наклонился зеркально, сохранив дистанцию. — Подозрительно идеально, — прошептала Лили. Он ничего не сказал. Просто повторил ее движение еще раз — так же точно. Лили шагнула ближе на пару сантиметров. Почти ничего такого, но воздух между ними стал тоньше. Малфой, конечно же, тоже шагнул ближе — потому что «зеркало». Потому что правило. Потому что он не собирался первым выбывать из игры. Она подняла обе руки, как будто собиралась поймать ритм ладонями. Движение было плавным и простым. И все равно в нем было что-то слишком личное: открытость, доверие, спокойная уверенность в том, что он повторит. Он повторил. И поймал себя на мысли, что его раздражает не она. Его раздражает собственная способность читать ее так, будто это естественно. Поттер сделала паузу — замерла на вдохе. Скорпиус замер за компанию. И в этот короткий момент неподвижности он вдруг ощутил ее не глазами, а кожей: расстояние, тепло, тихое присутствие. Лили медленно выдохнула и сказала почти беззвучно: — Ты наблюдательный. — Я вратарь, — так же тихо ответил он. В ответ она только хмыкнула. Где-то на фоне Карлос хлопнул в ладони. — Смена. Теперь отражение ведет. Малфой встретился с Поттер взглядом — коротко, на секунду. Без привычной колкости. Просто чтобы убедиться, что они оба поняли: дальше будет хуже. Он выдохнул. И начал вести. Первые минуты прошли прилично. Даже слишком. Потому что самое сложное оказалось не в шагах и не в ритме. Самое сложное было в руках — они все время норовили сделать лишнее: задержаться дольше, чем положено, пройти ближе, чем требуют правила, случайно коснуться там, где касаться нельзя. В какой-то момент Скорпиус поймал себя на том, что ладонь сама ищет опору — не в воздухе, а на ее талии. Пришлось буквально отдернуть движение, как будто оно было чужим. Поттер тоже не была святой: пару раз она проводила линию слишком близко и слишком спокойно, и это… отвлекало больше всего. Но они справились. Ритм держали, дистанцию не рвали, рисунок не ломали. Со стороны это выглядело просто как упражнение: двое игроков, четко выполняющих технику. Только внутри у Скорпиуса все скрипело от... концентрации. — Стоп, — сказал тренер. — Хорошо. Теперь — устойчивость. Он прошел вдоль рядов, как инспектор. — Один стоит на одной ноге. Второй — стабилизирует. Не толкает как бык. Легкие тычки. Плечо, бедро. Задача — удержаться. Если вы падаете от легкого касания — в игре вы улетите от чужого взгляда. Малфой уже знал, что сейчас будет еще хуже. Потому что «бедро» звучало уже не как тренировка, а как повод. — Ты первая, — сказал он. — Конечно, — ответила Лили и встала на одну ногу. Она вытянула руки в стороны, все тело было напряжено: стопа искала опору, колено дрожало и вся она немного покачивалась. Скорпиус стоял сбоку. Он поднял ладонь и легким, почти невидимым движением коснулся ее плеча — толчок. Лили удержалась. Еще один — чуть ниже, в ребра. Слишком близко к талии. Слишком рядом с оголенной полоской кожи. — Ты выполняешь задание или издеваешься? — прошептала она. — Издеваюсь, конечно, — ровно ответил он. — Ты каждый раз заваливаешься влево. — Ты не настолько наблюдательный. Малфой сделал третий тычок — в бедро. Его ладонь коснулась ее через ткань, и он почувствовал, как дрожь в ее ноге резко усилилась. Она едва не потеряла равновесие и рефлекторно ухватилась пальцами за его предплечье. И честно… лучше бы она упала. Скорпиус замер на секунду. Потом аккуратно убрал ее руку, но с таким видом, будто снимает с себя паука. — Дыши, Поттер, — прошептал он. — Ты сейчас выдашь нас одному бразильцу и пятнадцати парам. — Мы ничего не… — начала Лили. — Поменялись, — оборвал он и сам встал на одну ногу. Настала очередь Лили «тыкать». Она подняла ладонь и коснулась его плеча — сильнее, чем нужно. Из вредности. Скорпиус даже не качнулся. Поттер сделала второй толчок — в другое плечо. Ноль реакции. — Ты деревянный? — прошептала она. — Я могу держаться в твоем присутствии, — ответил он и тут же понял, что сказал. Глаза на секунду стали слишком ясными. Карлос снова вышел в центр и поднял ладонь, останавливая пары. — Дальше, — сказал он. — «Не тронь». Карлос кивнул на беримбау, и ритм стал чуть плотнее, будто подгонял. — Правило простое: вы читаете движение партнера и не позволяете ему коснуться вас. Но вы не отпрыгиваете, как напуганные. Вы не прячетесь. Вы остаетесь в ритме. И двигаетесь только корпусом. Он сделал короткую демонстрацию с ближайшим учеником: ладонь пошла к плечу — Лиам ушел корпусом на полпальца, и рука прошла мимо, не касаясь. Пары разошлись по местам. Скорпиус снова оказался напротив Лили, и это уже даже не казалось издевкой — это было просто частью дня. Самой неудачной. — Не тронь, — тихо сказала Лили, как-то слишком игриво сверкнув глазами. Скорпиус сглотнул. Карлос хлопнул. — Начали. Лили пошла первой — ладонь к его плечу, спокойно, без резкости. Скорпиус сместился корпусом на какие-то сантиметры, сохранив ритм, и ее рука прошла мимо. Почти чисто. Почти — потому что пальцы все-таки задели ткань его худи. Легкое, случайное касание. Скорпиус это почувствовал не как касание, а как сигнал тревоги. Он этого не показал. Конечно, не показал. Но дыхание почему-то сбилось. Вторая попытка: уже он. Его ладонь пошла к ее запястью — и он слишком хорошо знал, куда именно. Лили ушла от прикосновения в последний момент, но краем пальцев он все равно задел ее кожу. Совсем чуть-чуть. Тело отреагировало быстрее мозга: внутри что-то коротко вспыхнуло, как искра в проводке, от которой хочется либо отойти метра на два, либо сделать что-то очень неправильное. Он шагнул назад, выдохнул и сделал вид, что просто сменил позицию. Поттер снова потянулась — теперь ближе, к его груди. Скорпиус ушел в сторону минимально, ровно как учил Карлос. Ее ладонь прошла мимо — в нескольких миллиметрах. И все равно он почувствовал, как у него начинает подниматься температура. И с каждым выпадом воздух между ними становился плотнее. Ритм действительно работал: он выключал мысли, но оставлял тело. Оставлял дрожь в ногах, горячую кожу, желание сделать шаг не туда. Малфой поймал себя на том, что перестал слышать тренера. Он слышал только дыхание Поттер — ровное, но чуть тяжелее, чем должно быть. И чувствовал, как у него самого дрожит живот от напряжения. Он вдруг сделал шаг назад. Лили нахмурилась. — Что? — прошептала она. Скорпиус не ответил. Он опустил руку и машинально коснулся своего больного колена. — Малфой? Он выпрямился и уже громче, в сторону тренера, сказал: — Колено. Не продолжу. Тренер подошел быстро, посмотрел на него, на дистанцию между ними, на Лили. — Все было нормально минуту назад, — сказал он. — Значит, минуту назад было лучше, — без выражения ответил Скорпиус и, для убедительности, чуть завалился на другую ногу. Тренер помолчал секунду, потом коротко кивнул в сторону выхода. — Хорошо. Малфой — в Больничное крыло. Скорпиус развернулся и стремительно направился к границе, за которой он мог спастись — массивной двустворчатой двери, ведущей в коридор. По пути к ней он не забывал прихрамывать — чтобы Карлос, не дай Мерлин, не передумал. Он уже почти поверил, что все обошлось. Что сейчас он выйдет из зала, выдохнет, перекурит — и земля под ногами наконец встанет на место. Он почти успел на этом успокоиться, пока за спиной не раздался голос тренера: — Мисс Поттер, продолжать без пары вы не сможете, осталось всего два упражнения. Проследите, чтобы мистер Малфой добрался до Больничного крыла без происшествий. — Я уверена, что он справится сам, — предприняла попытку Поттер. — Это всего лишь техника безопасности, — мягко, но без вариантов отозвался Перейра. Скорпиус выпрыгнул за дверь и решил… убежать. Не в смысле «убежать из школы и начать новую жизнь под фамилией Смит», конечно. Но логика была безупречная: если он окажется в Больничном крыле раньше, чем Поттер успеет догнать, то ее присутствие станет формальностью. Он рванул по коридору в сторону крыла, прибавив скорости ровно настолько, чтобы это выглядело решительно и как будто бы на адреналине, а не «панически спасаюсь». Но проблема была в том, что у Поттер всегда была своя трактовка слова «ответственность». — Малфой! — голос Лили был одновременно раздраженным и слишком бодрым для человека, которого только что назначили его няней. Он не ответил. Ускорился и добавил хромоты для убедительности. На секунду даже подумал, что выглядит довольно правдоподобно: бедный травмированный вратарь, уносящий свое несчастное колено в Больничное крыло. — Я иду в крыло, — бросил он через плечо. — Ты бежишь в крыло, — поправила Лили, поравнявшись с ним. — Это разные вещи. Скорпиус стиснул зубы и сбавил шаг ровно на полтона — чтобы не выглядеть совсем уж идиотом. Он бросил на нее короткий взгляд: ледяной, ровный, с подтекстом «пожалуйста, не усложняй». — Мне не нужно сопровождение. — А мне не нужно было это поручение, — так же спокойно ответила она. Скорпиус ускорился еще на шаг, будто мог уйти от разговора скоростью. Лили тоже ускорилась — абсолютно без усилий, как будто это была прогулка, а не его жалкая попытка спастись бегством. — Ты реально думал, что если добежишь, я развернусь? — спросила она, уже тише. — Я надеялся, — сухо сказал он. — Мило, — фыркнула Лили. — Так что у тебя с коленом? — Болит страшно, — кинул Скорпиус на ходу. — Не похоже. — Меня разрывает на части. Я хочу освободиться от этой боли, — проговорил он ровно. — Ты бредишь? — фыркнула Лили. Малфой не ответил. Только зашагал быстрее. Дверь Больничного крыла маячила на горизонте. Он думал только о том, чтобы она уже выполнила свое поручение и исчезла. А с Рерихом он что-нибудь придумает. Колено и правда давно пора было показать — просто не обязательно было устраивать вокруг этого… экскурсию. Лили догнала его почти у самой двери и, чтобы остановить, просто коснулась локтя. Тонкий разряд — как будто кто-то на секунду включил его осязание на максимум. Он остановился так внезапно, что сам удивился. Локоть под ее пальцами стал горячей точкой, от которой по руке разбежалось что-то неприятно живое. — Малфой? — Лили нахмурилась. — Что происходит? Скорпиус стиснул зубы и попытался вернуть себя в привычный режим: дыхание — ровное, взгляд — мимо, плечи — расслаблены. Включить опять эти рычаги, шестеренки, любую механическую ерунду, которая сегодня держала его на плаву. Потому что это чувство было слишком похоже на продолжение тренировки. Только теперь вместо «не тронь» было «не сорвись». Он посмотрел мимо нее на дверь — и понял, что «добежать и избавиться» уже не выйдет. Потому что проблема не в расстоянии. Проблема стояла прямо перед ним и злилась. — Лучше не трогай меня, — сказал он жестче, чем собирался. Лили на секунду замерла. Потом ее взгляд стал холоднее. — Я и не собиралась, — обиженно цокнула она. Она развернулась резко, будто ставила точку всем этим приключениям, и сделала шаг прочь — с тем самым поттеровским видом: ну и подавись, Малфой. И вот тут в Скорпиусе начался привычный спор с самим собой. Пусть идет. Так правильно. Так безопасно. Так и должно быть, если ты взрослый мальчик с фамилией Малфой, который последние полчаса делал все для того, чтобы не переступить черту. Просто дать ей уйти, зайти в Больничное крыло, изобразить больное колено, выдохнуть, потом выйти во внутренний двор — и сделать вид, что это очередной эпизод из серии их идиотского сериала с низким рейтингом и второсортными актерами. Логично. Практично. И, главное, безопасно. Но вместо облегчения пришло раздражающе ясное понимание: он может отпустить ее сейчас — и это ничего не отменит. Не откатит. Не «поставит точку». Он просто унесет это с собой дальше, как таскают камень в кармане: вроде никто не видит, а идти все тяжелее. Он отпустит ее — и все равно будет прокручивать это. Потому что мозг любит незаконченные главы. Особенно когда глава про рыжую психопатку и чью-то уязвленную гордость. А еще потому, что он уже видел, как это работает. Сначала ты говоришь себе «это не повторится». Потом «ладно, просто совпадение». Потом «ну, очевидно, надо придумать лимит». И вот на слове «лимит» все и начало разваливаться. Он ведь не просто так говорил об этом тогда, в прошлый раз. Это не была поза, не было попыткой выглядеть взрослым и правильным. Это была попытка поставить ограждение: вот тут заканчивается игра. Вот тут — стоп. Потому что дальше начинается зона, где он уже не контролирует последствия. Потому что он никогда там не был. Скорпиус пытался убедить себя, что еще не поздно. Что можно держать дистанцию. Что достаточно просто быть Малфоем — и все встанет на место. Но он смотрел ей в спину и ясно понимал: если он сейчас отпустит, это не будет победой. Это будет отсрочкой. Он просто перенесет этот же момент на следующий раз. А следующий раз обязательно будет — потому что он уже живет не «до», а «между». Но если он ее сейчас остановит — станет еще хуже. Потому что это перестанет быть случайностью. Это будет выбором. И все равно… тело решило за него, как будто действовало отдельно от головы. Он сделал шаг и схватил ее за запястье. Не сильно. Не больно. Просто остановил. Лили дернулась моментально. — Ты совсем… — начала она, оборачиваясь, и сразу же замахнулась. Удар пришелся по его кисти — не со всей силы, но достаточно звонко, чтобы он понял: это не просьба и не предупреждение. Это просто ее стиль. — Отпусти, — прошипела она. — Поттер, — выдохнул он, и это прозвучало не так, как должно было. Она попыталась вырваться снова — резко, упрямо, как всегда зло. Пнула носком по полу, дернула рукой так, что он едва не потерял хватку. — Не смей, — бросила она. Она снова ударила — по руке, по предплечью, куда достанет. И он почти ее отпустил. Почти. Потому что в коридоре раздались шаги. Четкие. Приближающиеся. Не быстрые, но уверенные. И слишком близко к ним. Вслед за шагами раздался гул голосов со стороны дуэльного зала — занятие закончилось. Они переглянулись — и на долю секунды в ее глазах он увидел не злость и не дерзость. Просто короткий испуг. Очень человеческий. Очень неудобный. Скорпиус потянул ее на себя и, не давая ей времени возмутиться, сместился к ближайшей двери рядом с Больничным крылом. Какая-то подсобка, служебный проход — ему было плевать. — Что ты… — Лили начала, но он уже нажал на ручку. Дверь поддалась. — Тихо, — выдохнул он ей прямо в ухо — не приказом, а скорее как просьбу, от которой зависело слишком многое. Он втянул ее внутрь вместе с собой, захлопнул дверь и прижал плечом, чтобы не скрипнула. В узком помещении пахло чистым хлопком, мылом и сухими травами — как обычно пахнет там, где хранят белье для палат в Больничном крыле. У стены ровными стопками лежали полотенца и простыни, а в углу стояла тележка, набитая чем-то свежевыстиранным. Шаги в коридоре стали громче. Лили, все еще сжатая его пальцами за запястье, резко дернулась — но уже не так яростно. Скорее, чтобы напомнить, что она вообще-то не согласна. Скорпиус медленно отпустил ее руку. Достал палочку и наложил на дверь маскирующие и заглушающие чары. Не потому что что-то планировал… Просто слишком хорошо знал Поттер, которая не может контролировать децибелы, когда орет на него. Лили выдернула руку, а потом сделала шаг — даже не шаг, а рывок — и ткнула пальцем ему в грудь. Сильно, с нажимом, будто собиралась продавить не ткань, а его нутро — и явно настроенная своим маникюром добраться минимум до костей. — И. Что. Это. Мать твою. Было, — отчеканила она сквозь зубы. — Сначала ты убегаешь, потом говоришь не трогать, а затем хватаешь меня и тащишь сюда. Снова тычок в грудь. — Ты думаешь, я должна вестись на это? — с яростью прошипела она. — Что ты весь такой загадочный? — Я надеялся, — хмыкнул Малфой под ее испепеляющим взглядом. — Малфой. — Она смерила его взглядом. — Я не настроена шутить. Скорпиус отошел на несколько шагов, прислонился плечом к стене, скрестил руки — как будто так можно удержать себя в форме. — Я… проводил тебя сюда, потому что там были шаги. И потому что в коридоре средь бела дня это все, — он коротко провел рукой по воздуху между ними, — плохая идея. — «Это все»? — она нахмурилась. — Ты что, думаешь, я на тебя собиралась накинуться в коридоре? Ты там себе на ходу сценарии пишешь? — Ты, может, и не собиралась. А вот мне хватило тренировки, чтобы понять: если ты тронешь — я сделаю что-нибудь тупое. В том числе в коридоре, — ответил он. Лили уставилась на него так, будто он только что предложил ей переехать к нему в комнату. — О, ну конечно, — Поттер по-злому усмехнулась. — И снова я виновата в том, что существую. — Поттер… — Нет, — перебила она. — Ты сейчас не будешь сваливать это на какие-то мои неведомые «провокации». Скорпиус на секунду закрыл глаза от усталости. Потому что сейчас по плану должно было начаться привычное: она давит, он язвит, они расходятся по углам, потом кто-то первый «случайно» делает шаг, и все повторяется. В целом он был не против. В любой другой день он бы, наверное, даже предпочел этот сценарий: знакомый, отработанный, с понятными репликами и понятной развязкой. Ссора как прелюдия, как разогрев, как алиби — мол мы же ругались, значит это не считается. Но сегодня она и так сожгла ему слишком много нервных клеток. Еще и про алкоголь говорят, что он убивает клетки мозга. Так и хотелось посоветовать всем этим умникам: попробуйте пообщаться с мисс Поттер больше минуты — и посмотрим, что останется у вас в голове. Все началось с самого зала: хвост, лосины, этот ее невинный живот, который почему-то выглядел как подстрекательство. Потом капоэйра со своими миллиметрами и мучительным «не тронь». Потом коридор, локоть, короткое замыкание. Он не хотел еще и этот кусок — обычный. Шумный. Показательный. В котором они оба будут старательно делать вид, что ненавидят друг друга на всякий случай. Для безопасности. Для приличия. Для того, чтобы потом самим себе верить. Скорпиус выдохнул и открыл глаза. Лили все еще смотрела на него так, будто была готова загрызть его прямо между стопками простыней. — И снова мы здесь, — сказал он, — Где? — прищурилась она. Он начал загибать пальцы. — Пункт первый: ты на меня орешь. Пункт второй: я отвечаю. Пункт третий: мы врезаемся в ближайшую твердую вертикальную поверхность. Пункт четвертый… ну, ты в курсе. Лили вспыхнула. — Ты дебил. Он сделал шаг к ней. Не резкий, но заметный. — Все еще продолжаешь топтаться на месте, — тихо сказал он. — Если ты хочешь дойти до пункта четыре — можно не тратить время на три предыдущих. — Никто не… — она запнулась, сбилась с дыхания. — Я вообще не об этом. Это ты меня сюда затащил. — Конечно, — кивнул он. Она хотела ответить, но он приблизился еще. Теперь между ними было сантиметров десять — меньше, чем нужно для безопасного разговора. Малфой поднял руку и кончиками пальцев коснулся ее подбородка — просто чтобы чуть приподнять лицо, заставляя смотреть на него, а не в сторону. Лили замерла. Потом ее губы дрогнули — то ли от злости, то ли от того, что ей не терпелось залезть на четвертую ступеньку. — Я даже могу предсказать, что будет дальше, — сказал он и чуть приподнял бровь. — Хочешь? Лили напрягла челюсть. — Давай. Удиви. — Ты сейчас скажешь мне что-нибудь колкое. Я отвечу, чтобы сохранить лицо. Ты сделаешь шаг ближе. Я сделаю вид, что не заметил. Ты разозлишься еще сильнее — потому что я не заметил. И вот тогда кто-то из нас потянется. Он убрал ладонь от ее лица и легко, почти небрежно, взял ее пальцами за затылок — не сжимая, просто фиксируя. Лили дернулась автоматически. Но его рука не дрогнула. — А я, чтобы ты не сломала ни себе, ни мне нос, пока изображаешь недовольство, — он сказал это почти сухо, — возьму тебя вот тут. Легко. Просто чтобы ты перестала дергаться. — Убери руку, — выплюнула она, но голос предательски сорвался на полтона. — Сейчас уберу, — так же тихо ответил он. — Просто дай мне договорить. Скорпиус продолжил, не повышая голос: — Мы поцелуемся. Я пойму, что мне мало. Я захочу посадить тебя вон на тот стол. Он чуть повернул ее голову в сторону, к стене, где стоял деревянный стол, заваленный аккуратно сложенными простынями. Лили замерла. И он почувствовал это не глазами, а кожей: как у него под пальцами дрогнула шея, как дыхание стало короче. Она сама это, наверняка, ненавидела. — Ты… — прошипела она, но не закончила. — Я, — продолжил он, не отпуская затылок, — обязательно это сделаю. Потому что, как выяснилось, тебе это нравится. Он выдержал паузу ровно на секунду. — Мне тоже. Лили дрожала. Мелкой, упрямой дрожью, которая пробивалась сквозь весь ее тщательно выстраиваемый образ правильной девочки. Которая стояла и бесилась на себя за то, что хочет воплотить в жизнь все, что он только что описал. Скорпиус на секунду прикрыл глаза и отпустил ее голову. А потом снова заговорил: — Потом кто-то из нас — скорее всего я, потому что я все еще пытаюсь быть взрослым — остановится. Мы разойдемся по углам. Ты будешь злиться. Я буду делать вид, что мне все равно. Но внутри оба будем страдать от того, что момент снова смазан, недожат и ужасно раздражающий. Лили стояла неподвижно. Ее взгляд прыгал по его лицу — будто она решала, это наглость или правда. — Ты сейчас… — тихо начала она. — Я сейчас говорю, что можно без первой части, — так же тихо ответил он. — Можно просто… Он не договорил. Потому что шаги в коридоре снова обозначились где-то рядом. Лили моргнула, потом посмотрела на него почти зло — но уже иначе. — Ты уверен, что хочешь без первой части, Малфой? — шепнула она. — У тебя же… лимиты. Он чуть скривился. — Мы их уже исчерпали, — признался он тихо. Лили замерла на секунду. Потом — неожиданно — выдохнула. Не как перед атакой, не как перед очередной репликой. Как будто внутри у нее щелкнул переключатель: хватит. Она молча обошла его по дуге — спокойно, ровно, без привычного «назло». Подошла к тому самому столу, на который он только что указывал ей, как на неизбежность. Скорпиус не двинулся. Только взгляд скользнул за ней — напряженный, внимательный. Лили взяла стопку простыней и скинула их на пол одним движением. Без демонстративности. Без театра. Потом уселась на край стола сама. Выпрямила спину, оперлась ладонями о край, подняла на него взгляд — спокойный, прямой. Не «я сейчас тебе что-то докажу», а «я знаю, что хочу». И это было… впечатляюще. Скорпиус почувствовал, как у него внутри что-то сместилось. Но не в смысле «не туда», а в смысле «встало на место». Раньше ему казалось, что он хочет ее как идиот — слепо, нерационально, без причин. А сейчас вдруг стало ясно: он все это время хотел не то, что она показывала — а то, что она прятала. Лили чуть наклонила голову, как хищная кошка, и сказала тихо — почти лениво, но так, что каждое слово размешивало в нем ту самую жижу, которую он упрямо продолжал называть контролем. — Ты же сам сказал, что мы так или иначе здесь окажемся. На этой реплике он не шагнул — он почти сорвался к ней, как к точке опоры. Внутри все рассыпалось в крошку: все их «ошибки», «лимиты», «плохая идея». Осталась только эта новая, страшная ясность: она сейчас не играет. И это будоражило сильнее, чем все, что было между ними до этого. Скорпиус остановился в полушаге — не потому что сдержался, а потому что на секунду ему понадобилось… посмотреть. Впитать. Как будто он не имел права трогать эту уверенность сразу, не признать ее хотя бы взглядом. — Ты… — выдохнул он, и голос у него сорвался ниже, чем хотелось. — Вот так теперь? Лили едва заметно усмехнулась. — Просто ты прав, — спокойно ответила она. Он коротко, будто неверяще хмыкнул — и на секунду правда подумал, что застрял во сне. Или что Поттер все-таки вырубила его на капоэйре, и сейчас он, на самом деле, валяется где-то на матах и красиво пускает слюни на пол. Он преодолел разделявшее их расстояние одним рваным движением. Его ладони, горячие и тяжелые, врезались в ее бедра, сминая ткань лосин, и он с силой дернул ее на себя, к самому краю стола. Лили охнула, когда ее ноги, повинуясь этому рывку, сами собой раскрылись. Это было не просто физическое сближение — это был захват территории. Точка невозврата. Скорпиус накрыл ее губы своими — дико, по-хозяйски, с той долей собственничества, которую он так долго пытался в себе подавить. В этом поцелуе не было нежности — только накопленный голод и привкус адреналина. Он кусал ее нижнюю губу, заставляя приоткрыть рот, и Лили ответила ему с той же самоотдачей, вплетая пальцы в его волосы и притягивая еще ближе. Ее ладонь — ледяная после прохлады подсобки — скользнула под край его худи. Скорпиус вздрогнул. Контраст между ее холодной кожей и его пылающим телом был почти болезненным. Малфой оторвался от ее губ, но только для того, чтобы переместить свое внимание ниже. Его дыхание обжигало влажную кожу ее шеи. Он ставил на ней метки короткими и резкими поцелуями, от которых Лили запрокидывала голову. Потом спустился к острой косточке ключицы, слегка прикусывая кожу, чувствуя, как под губами бешено колотится ее пульс. Его руки скользнули вверх, оглаживая ее талию, и остановились чуть ниже края ее спортивной кофты. Он медленно поднял взгляд, сталкиваясь с ее глазами — темными, затуманенными, в которых все ее привычные эмоции окончательно уступили место желанию. Скорпиус остановился. Он едва заметно повел подбородком, указывая на замок ее спортивной кофты в немом вопросе «можно?». Обычно он не спрашивал. Но с Поттер… лучше перестраховаться. Даже он не собирался быть очередным мудаком, который берет то, что ему не положено в какой-то подсобке. Лили не отвела взгляд. Она лишь коротко, почти незаметно кивнула, и это движение на несколько секунд выбило из груди остатки воздуха — от какого-то странного ребяческого восторга и предвкушения. Как будто ему снова было семь и он с нетерпением бежал открывать подарок, уже точно зная, что он ему понравится. Его пальцы, обычно ловкие в этом деле, на секунду замешкались у собачки. Затем молния поползла вниз, неохотно сдавая территорию и открывая то, что он до этого момента старательно вычеркивал из всех своих внутренних уравнений. Ткань расходилась, обнажая кружево и ту самую уязвимость, которую Лили Поттер так тщательно прятала за своей броней из дерзости и вечного недовольства. Розовое белье выглядело почти издевательски на фоне ее вечно натянутых нервов, а кожа — подрагивающая, живая, была покрыта мелкими мурашками от резкого перепада температур. Глядя на все это мозг, привыкший раскладывать все по полочкам, выдал критическую ошибку. Весь его контроль просто вытек на пол, как отработанное масло. Он накрыл ее грудь ладонью — не осторожно, а так, будто пытался усмирить стихийное бедствие. Под пальцами оказалась не просто кожа, а электричество в чистом виде. Лили рвано выдохнула, и этот звук — тихий, на грани всхлипа — ударил его под дых сильнее, чем любое ее прикосновение на тренировке. Скорпиус прижался губами к ложбинке, чувствуя вкус ее кожи и этого привычного свежего цветочного аромата, который она повсюду с собой носила. Внутри все гудело. — Поттер, — прохрипел он ей в ключицу, и это слово сейчас ощущалось одновременно как ругательство, как пароль и как признание в капитуляции. Он впечатался в нее всем телом и чувствовал, как его возбуждение — тяжелое, мешающее, настойчивое — упирается в нее через слои ткани. Это было тупое, слепое желание, которое не знало слова «лимиты». Оно просто требовало выхода, заставляя его двигаться в каком-то рваном, инстинктивном ритме. Холодные пальцы Лили под его худи теперь не просто скользили — они впивались в мышцы спины, заставляя его выгибаться. Она прижалась к нему так сильно, будто пыталась прорасти сквозь его ребра, и это напрочь сносило остатки его хваленой логики. Скорпиус перехватил ее лицо, заставляя снова посмотреть на себя. Ее зрачки расширились так, что от зеленой радужки осталась только тонкая кайма. И это была та самая «четвертая стадия», которую он предсказал, но к которой оказался совершенно не был готов. Он снова впился в ее губы — зубы о зубы, привкус крови на языке, ее руки, которые теперь лихорадочно исследовали его тело, как будто искали способ разобрать его на части. Лили стонала — громко, не заботясь о том, кто там ходит за дверью. В какой-то момент его рука соскользнула с ее талии ниже, сминая ткань на бедрах, и Скорпиус понял: еще секунда — и он просто сорвет с нее все лишнее. Потому что «держать дистанцию» больше не получалось. Дистанции больше не было. Он успел забыть, что у мира вообще есть продолжение за дверью. И именно поэтому оно вернулось так остро и так некрасиво: не вспышкой — звуком. Резким, громким, визгливым. Чужой голос ворвался в их реальность, как ржавая игла в тонкую ткань. — …Вы издеваетесь? Он должен был быть здесь еще десять минут назад! Голос Вивиан. Высокий, уверенный, с этой невыносимой интонацией человека, который привык, что мир подстраивается под его желания. Малфой замер. Его зубы все еще касались ее нижней губы, а пальцы были глубоко зарыты в рыжий хаос ее волос. Внутри все взвыло: система, разогнанная до предела, попыталась экстренно затормозить, и этот звук в ушах был похож на скрежет металла по стеклу. — Мисс, я вам повторяю, — раздался в коридоре сухой, скрипучий бас Рериха. — Мистер Малфой в Больничное крыло не заходил. Возможно, он нашел способ подлечить колено самостоятельно. Или решил, что хромать — это новый тренд. — Признайтесь, это он вас попросил мне так сказать? — не унималась Мерфи. — Разбирайтесь сами, — на этой реплике мистера Рериха дверь Больничного крыла захлопнулась. За этим звуком последовали быстрые удаляющиеся шаги. Поттер отреагировала быстрее, чем он успел выдохнуть. Она не просто отстранилась — она буквально отпрыгнула, едва не задев стеллаж с полотенцами. Стол под ней коротко и жалобно скрипнул. — Пиздец, — выдохнула она, и этот звук был похож на сдувающийся шар. Мгновение назад она была огнем, растекающимся под его руками, а сейчас стояла в двух метрах, лихорадочно пытаясь поймать собачку молнии на своей кофте. Ее пальцы дрожали, глаза дико блестели, а на щеках горел такой густой румянец, что его, казалось, можно было почувствовать кожей даже на расстоянии. Скорпиус остался стоять у стола, тяжело дыша. Внизу все еще невыносимо давило, тело требовало продолжения с какой-то первобытной яростью, но мозг уже начал выстраивать линию защиты. Малфой закрыл глаза на секунду, пытаясь унять пульсацию в висках. Вивиан. Дурацкое нечто, с которым он так и не разобрался. Лили наконец справилась с молнией. Она рванула ворот вверх и яростно пригладила волосы, которые все равно торчали во все стороны. Потом посмотрела на Скорпиуса — и в этом взгляде уже не было того приглашения, что пять минут назад. Там была чистая, концентрированная паника, смешанная с привычной злостью. — Это ненормально, — одними губами прошептала она. — Твоя девушка… и мы… здесь… Скорпиус мог бы сказать ей все. Что Вивиан для него ничего не значит. Что они в последний раз прикасались друг к другу… да Мерлин его знает когда — и это «когда» точно не имело никакого отношения к тому, что сейчас происходило в этой кладовке. Что это не измена. Не в нормальном смысле слова. Что это — фасад. А Вивиан — его часть. Удобная, красивая, идеально подходящая для того, чтобы никто не задавал лишних вопросов. Чтобы слухи шли в правильную сторону. Только рот никак не открывался. Потому что проблема была не в том, что он не нашел формулировку. Проблема была в том, что любая формулировка сейчас звучала бы как оправдание. Как попытка выкрутиться. Как «ну подожди, все не так, как выглядит». А выглядело все именно так, как выглядело: он стоит, тяжело дышит, с ее вкусом на губах и жаром от ее кожи на пальцах, а за дверью его девушка устраивает разборки с мистером Рерихом, потому что он не явился в Больничное крыло. Поттер смотрела на него так, будто ждала хоть чего-то: слова, жеста, хоть попытки. Но он видел, как у нее дрожат пальцы, как она держит себя из последних сил — и понимал: любая фраза, сказанная сейчас, станет либо гвоздем, либо спичкой. Скорпиус открыл рот — и снова закрыл. Потому что сказать «она ничего не значит» — означало признать, что есть кто-то, кто значит. Сказать «это для видимости» — означало признать, что он вообще играет в такие игры. Сказать «у нас ничего нет» — звучало бы как оправдание уровня «я просто стоял рядом». Он вдруг понял, что впервые в жизни попал в ситуацию, где его любимое оружие — слово — не работает. Потому что любое слово здесь сделает хуже. Лили кивнула сама себе, будто поставила галочку. — Все. С меня хватит. Она толкнула дверь — осторожно, но решительно — и выглянула в коридор. Прислушалась. Шагов уже не было. Она тут же выскользнула наружу. И уже на пороге, не оборачиваясь, бросила: — Не вздумай идти за мной. Скорпиус сделал шаг — машинально, даже неосознанно. Она обернулась резко, и взгляд у нее был ледяной. — Я серьезно, — сказала она. — Если ты сейчас выйдешь — я начну орать. Прямо здесь. Чтобы все услышали. Хочешь? Скорпиус остановился, едва заметно кивнул — и позволил ей уйти. В каморке стало слишком тихо. Слишком тесно. Простыни пахли мылом и больничной стерильностью, а у него на губах все ещё жил ее вкус — как улика, которую не смоешь водой и не заметешь под ковер. Где-то внутри, под адреналином и возбуждением, поднялось мерзкое, тяжелое чувство: он не просто вляпался. Он вляпался так, что теперь любая попытка «сделать правильно» будет выглядеть неубедительно. Он стоял среди стопок простыней, как среди белых флагов, и впервые за долгое время ощущал себя не победителем в споре и не человеком с планом, а просто… тем, кто дошел до края. К которому подвел себя сам. Потому что все, что с ним происходило — это был его выбор. Даже когда он пытался винить кого-то другого. А самое отвратительное — он знал, что если бы время отмотали назад, он все равно сделал бы то же самое.